ЧерновикПолная версия:
Артецу legion Эссенция
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Целостность — сто процентов, — доложил инженер.
Со снайперской винтовки ударили трижды. Пули превратились в брызги расплавленного металла, не долетев до поверхности.
— Целостность — сто процентов, — повторил инженер. — Расход эссенции за полный цикл — две целых три десятых колбы.
В голосе его звучало удовлетворение. Но Кайлай смотрел на цифры, и в груди у него медленно холодело. Две и три десятых колбы. Одна колба «Вавилона» могла питать целый госпиталь в течение суток. А здесь она уходила за минуту испытаний.
— Это очень много, — сказал он негромко.
Легион, не оборачиваясь, ответил:
— Это защита. Она и должна тратить много.
— Но я видел энергобаланс города. Если таких установок будет хотя бы десять...
— Будет больше, — прервал его Легион. — Значительно больше.
Кайлай замолчал. Он вспомнил каркас Стены, мимо которого проезжал неделю назад. Пустое поле перед ней. Второе кольцо безопасности. Город, который строится как крепость. Тогда это казалось разумной предосторожностью. Теперь — подготовкой к чему-то, чего он пока не понимал.
Его размышления прервал лёгкий, почти неуловимый сбой.
Когда установка сбрасывала поле и готовилась к повторному циклу, сервопривод правого наведения дёрнулся с едва заметной задержкой — на долю секунды позже левого. Микроскопический дисбаланс, который обычный наблюдатель вряд ли заметил бы. Но Кайлай был программистом, годами вылавливавшим баги в чужом коде, и его мозг мгновенно зафиксировал аномалию.
— Там ошибка, — сказал он. — В управляющем контуре. Правый привод отрабатывает с задержкой. Миллисекунд десять, может, пятнадцать.
Оба инженера посмотрели на него. Тот, что держал планшет, нахмурился:
— Мы калибровали систему вчера. Допуск в пределах нормы.
— Норма — это когда симметрично, — возразил Кайлай. — А у вас правый отстаёт. Я смотрел логи на вчерашней выгрузке. Вы используете синхронный цикл опроса датчиков, но сами датчики асинхронные. Система думает, что оба привода получили команду одновременно, а на деле правый ждёт лишние миллисекунды. Это не механика. Это код.
Инженер открыл рот, но Легион поднял ладонь, и он осёкся.
— Продолжай, — сказал Легион, глядя на Кайлая.
— Код слишком длинный, — Кайлай уже не мог остановиться. — Три уровня вложенных проверок, хотя хватило бы одного. И модуль компенсации инерции написан так, будто его автор не знал, что сервоприводы уже имеют встроенную коррекцию. Он работает, но неоптимально. Из-за этого на каждом цикле теряется энергия. Немного, но в режиме постоянной нагрузки набежит прилично.
Повисла пауза. Инженеры переглянулись. Легион медленно перевёл взгляд с Кайлая на установку, затем обратно.
— Вот поэтому ты здесь, — сказал он. — Не для того, чтобы восхищаться. Для того, чтобы видеть то, чего не видят другие. — Он кивнул в сторону Щита. — Ты найдёшь эту ошибку. И все остальные. На это у тебя есть полтора года.
— Я думал, моя задача — «Демоэт-2», — осторожно заметил Кайлай.
— Твоя задача шире, — ответил Легион. — Ты отвечаешь за всё, что управляется кодом в этом городе. А это почти всё.
Кайлай промолчал. Он смотрел на дымящуюся стальную плиту в камере, на розовый отблеск Щита, на инженеров, которые теперь глядели на него не с раздражением, а с настороженным уважением. Что-то щёлкнуло в сознании, сложилось, как строчка кода, которая наконец-то заработала после сотни правок.
Он больше не был в душном офисе. Он больше не правил чужой код. Он держал в руках систему, от которой зависела защита целого города. И жизни людей, которые в этом городе будут жить.
Это место меняло мир — он понял это не умом, а где-то глубже, почти на уровне инстинкта. И то, что открывалось ему сейчас, пугало ровно настолько же, насколько завораживало.
Легион развернулся к выходу. У двери он обернулся:
— Завтра жду первые предложения по оптимизации. Спокойной ночи.
Кайлай остался в лаборатории. Один из инженеров кашлянул и молча протянул ему планшет с логами. Он взял его и начал читать. Строки кода поплыли перед глазами — но теперь он видел в них не баги. Он видел архитектуру. Архитектуру места, которое только начинало открывать ему свои секреты.
***
Осень подошла к концу. Парк перед НИИЛ уже не выглядел новостройкой — деревья прижились, фонтан работал без перебоев, а дорожки, ещё недавно пахнувшие плиточным клеем, теперь были просто дорожками. По вечерам на скамейках собирались сотрудники — кто с планшетом, кто с термосом, — и Кайлай иногда замечал, что город перестал быть стройкой. Он стал местом, где люди живут. Работают. Привыкают к тому, что закат над промзоной отливает розовым. В один из таких вечеров Легион вызвал всех в кабинет.
Ночной город за панорамным окном напоминал схему, которая оживала на глазах. Огни «Верхнего Света» складывались в ровные линии проспектов. Дальше, в промзоне, темнели корпуса цехов. И даже там, где ещё полгода назад лежало пустое поле, теперь горели цепочки фонарей: строители сдавали новый квартал.
Легион стоял у окна, опираясь на трость, и смотрел на это дольше обычного. Он видел не просто город. Он видел уравнение, которое наконец-то начало сходиться.
За спиной молча ждали. Фреско — у стеллажа, скрестив руки на груди. Ут — у края стола, перекатывая в пальцах какую-то мелкую деталь, то ли болт, то ли переходник, который он машинально прихватил из цеха. Кварц сидел с планшетом, не читая, просто держа ладонь на выключенном экране. Они собрались пять минут назад, но никто не произнёс ни слова. Ждали.
Дверь открылась. Кайлай замер на пороге — он всё ещё не привык к этим совещаниям, хотя прошло уже полгода. Кивнул, скользнул вдоль стены и встал рядом с Кварцем, стараясь не шуметь.
Легион повернулся.
— Собрались, — констатировал он.
Кварц выпрямился в кресле. Ут перестал крутить болт. Фреско чуть развернул плечи — едва заметно, но этого хватило, чтобы тишина в кабинете стала внимательной.
— Полгода, — произнёс Легион. — Ровно полгода с того дня, как в эту комнату вошёл пятый.
Он кивнул на Кайлая. Тот выдержал взгляд, хотя желваки заиграли.
— Я хочу, чтобы каждый из вас сейчас отложил текущие задачи и посмотрел на картину целиком. Северный Двор сдан на девяносто процентов. Ещё в начале года мы спорили, успеет ли инфраструктура к заселению. Сегодня там заканчивают парк. Город расширяется с опережением графика на две недели. Демоэт переписывается — и переписывается умнейшими умами этого города.
Он перевёл взгляд на Кайлая. Тот коротко кивнул.
— Всё идёт по плану, — продолжил Легион. — Но есть одна вещь, которую план не учитывает. Деньги.
Ут перестал крутить деталь. Кварц поднял голову от планшета.
— Строительство первой очереди съело резервы быстрее, чем мы рассчитывали. Чтобы продолжать в том же темпе, нам нужны новые вливания. Значит, нужно больше продавать приборов. А чтобы больше продавать, нужны новые рынки. Новые союзники.
Он коснулся сенсора на столе. В воздухе развернулась политическая карта — три цветных блока и множество мелких точек между ними.
— Сегодня утром пришло сообщение из Тулики, — произнёс Легион. — Это область внутри Апостола, которая не поддерживает власть королевства. У них там новая волна агрессии. Фанатики жгут деревни, обещают вырезать всех, кто не принимает их учение. Тулика просит помощи. Любой помощи.
Фреско чуть сузил глаза:
— Хотят, чтобы мы вмешались?
— Хотят выжить, — ответил Легион. — Им нужны союзники. Им нужны ресурсы. Им нужно всё, что у нас есть.
Он обвёл взглядом присутствующих:
— Мы уже сейчас должны помогать соседям. Не из благотворительности — из расчёта. Сегодня мы дадим им свет. Завтра они дадут нам рынок. Послезавтра — военный союз. А когда три гиганта начнут делить коридор — маленькие страны встанут за нами.
Он сделал паузу. Огни за окном мигнули — где-то включили резервный контур.
— В этом кабинете собрались пять человек, — произнёс Легион. — Лучший аналитик континента. — Он посмотрел на Фреско. — Лучший инженер из всех, кого я знаю. — Взгляд на Ута. — Лучший управленец, способный развернуть целую отрасль за месяц. — Кивок Кварцу. — Лучший программист, который видит код не глазами, а позвоночником. — Кайлай чуть выпрямился. — И я, — он выдержал короткую паузу, — человек, который собрал всех вас в одной комнате.
Тишина в кабинете стала другой — не напряжённой, а наполненной.
— Полгода назад это были чертежи и котлованы, — сказал Легион, кивнув на окно. — Теперь это город. Ещё полгода — и слово «Легионерия» станет синонимом того, о чём другие боятся даже мечтать.
Он взял трость и сделал шаг к столу.
— Завтра каждый из вас получит новые вводные. Фреско — анализ Тулики и сопредельных территорий. Ут — расчёт себестоимости массового производства приборов. Кварц — логистика будущих поставок и квоты для новых союзников. Кайлай — у тебя «Щит» и Демоэт. — Он помолчал. — Вопросы?
Вопросов не было.
Легион кивнул и направился к двери. У выхода он обернулся:
— Когда-нибудь о том, что мы делаем, напишут. Не сегодня и не завтра. Но напишут.
Дверь закрылась. В кабинете остались четверо. За окном, в огнях «Верхнего Света», медленно гасли последние окна. Город засыпал. Его создатели — нет.
Глава 3. Несдержанное обещание
Можно ли построить мир без трещин? Да. Надо лишь выжечь всё живое из его основы. Заменить дёргающийся нерв — стабильным током, а сомнение — безоговорочным приказом. Это и называют силой. Но совершенный механизм, лишённый трения, перестаёт чувствовать собственный износ. Он работает — ровно, неумолимо, прекрасно — пока не разлетится вдребезги от первой же песчинки, попавшей в его стерильное сердце. И песчинкой этой всегда оказывается то, что когда-то выжгли с такой тщательностью: простая, непросчитанная человечность.
***
Огни Легионерии сияли в ночи. Не просто горели — именно сияли, как самоцветы, вшитые в чёрный бархат мира. Город, выросший из мечты, был готов бросить вызов самой смене дня и ночи; казалось, в его центре всегда будет длиться один, идеально выверенный день, где нет места для случайных теней.
Легион стоял у панорамного стекла своего кабинета на вершине башни НИИЛ. Его взгляд скользнул по сияющим проспектам, по крышам «Верхнего Света», и опустился вниз, прямо к подножию цитадели. Там был уже полностью готовый общественный сад. Привезённые взрослые деревья тянули к ночному небу первые ветви, между ними аккуратно легли плиточные дорожки. Порядок. Красота.
Трость в его руке, опора, давно ставшая частью образа, слегка дрогнула. Деревянная рукоять, отполированная временем и хваткой, дала почти незаметную трещину у самого основания. Как и всё в последнее время.
— Отчёт из Тулики, — раздался позади спокойный, ровный голос.
Кварц стоял в нескольких шагах, его поза была такой же безупречной, как и его светлые, тщательно уложенные волосы. Высокий, с широкими плечами, он казался полной противоположностью своему повелителю. На его лице не было и тени измождённой усталости.
Легион не ответил. Цифры он уже знал.
— Полторы тысячи наших лучших бойцов, — голос Кварца не повышался, оставаясь ровным, как дикторский. — Обученных, экипированных по последнему слову техники. Против сброда из «Воя Господа». — Он сделал микроскопическую паузу. — Наши потери: четыре убитых. Сто семнадцать раненых, из них тридцать четыре — тяжело.
— Фанатики, — прошипел Легион, и его пальцы снова сжали трость так, что трещинка у основания угрожающе хрустнула. — Они не сражаются по правилам. Не берут плен. Их тактика — массовый напор, готовность умереть, лишь бы утянуть с собой хоть одного «еретика».
— Именно. Их превосходство не в тактике, а в свирепости, — констатировал Кварц. — Наш расчёт, наша дисциплина разбиваются о волну слепой, животной ярости. Они не боятся смерти. А страх — основа любой рациональной тактики.
Легион закрыл глаза. Перед ним всплыли не схемы, а лица. Молодые лица первых добровольцев, поверивших в его идею, согласившихся на эксперименты, горевших желанием защитить новый мир. Теперь четверо из них были холодными трупами где-то в горах Тулики, а их кровь стала политическим капиталом его врагов.
— Новости, — продолжил Кварц, словно читая его мысли. — Весь мир говорит об этом. «Армия Легионерии — карточный домик». «Дорогая игрушка для парада, а не для войны». — Он на секунду запнулся. — Один из высокопоставленных советников в Парламенте Единой Федерации, комментируя ситуацию, заявил, что «если такого стража можно так легко растрепать, то и его хозяина, наверное, свергнуть будет не сложнее, чем отобрать конфету у ребёнка».
В кабинете повисла тишина, густая, звенящая. Гул города не доносился сюда, на эту высоту. Было слышно лишь прерывистое, слишком громкое дыхание Легиона.
Он чувствовал, как внутри закипает ярость. Унизительная, бессильная ярость животного, загнанного в угол и осмеянного. Его пальцы побелели, вцепившись в трость. Ему хотелось взреветь, разнести вдребезги этот свой идеальный, стерильный кабинет, швырнуть в лицо Кварцу и всему миру их насмешки.
Эмоция — слабость. Эмоция — уязвимость. Эмоция — это шум, мешающий слышать тиканье часов истории.
Мысли пронеслись, как холодные искры по проводам. Он вдохнул. Выдохнул. Мышцы спины, собравшиеся в тугой узел, медленно расслабились. Ярость не ушла. Её просто не стало. Её выжгли, как выжигали всё живое из основы его мира. На её месте осталась ледяная, кристаллическая пустота.
Он повернулся. Его лицо было маской. Только в глубине глаз, там, где горел розовый отсвет, пламенела не эмоция, а нечто иное — решимость, выкованная в унижении и огне необходимости.
— Что предлагаешь? — его голос прозвучал тихо, без единого колебания.
Кварц встретил его взгляд. В его глазах не было ни страха, ни сочувствия. Только холодная аналитика.
— Собрать совет. Фреско, Ут, Кайлай. Обсудить всерьёз то, о чём Уолисс твердит уже полгода. Милитаризацию. Не наёмников со старым железом, а создание собственной военной доктрины. Где нашим единственным козырем будет не численность, а качество. Где этим качеством будет… — он сделал едва заметную паузу, — эссенция.
Артем замер. Слово повисло в воздухе, как приговор.
— Нет. — Голос Легиона прозвучал тихо, но с такой силой внутреннего убеждения, что он перекрыл любой возможный шум. — Оружие из Эссенции не должно существовать. Оно не должно появиться на свет.
Он сделал шаг вперёд, и тень от его фигуры упала на Кварца.
— Если мы начнём сеять страх, мы станем такими же, как они. На страхе не построить ничего, кроме тюрьмы. Империя… — он с презрением выплюнул слово, — мне не нужна. Мне нужен Город. Идеальный Город. Он будет чистым. Без этой… грязи.
Он снова повернулся к окну, к сияющим огням своего безупречного, беззащитного детища.
— Тогда следующие потери будут больше, — сказал Кварц без напора, просто констатируя факт. — И город, который ты строишь, останется без защитников.
Диалог был окончен. Кварц коротко кивнул и вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком.
Легион остался один — с тишиной, с городом и с треснувшей тростью в побелевших пальцах.
***
Кадр был стабильным, но картинка на экране будто дрожала от напряжения. Студия новостей «Глобус-24» была выдержана в холодных сине-стальных тонах, что лишь подчёркивало бледность лица ведущей.
«…поступают противоречивые данные, но, по последним сводкам наших корреспондентов на границе, операция Легионерии по «стабилизации обстановки» в Тулике близка к коллапсу.»
На экране смонтировали карту с анимированными красными вспышками в районе горных перевалов.
«Из полутора тысяч элитных бойцов, направленных для защиты гуманитарных коридоров, в строю остаётся менее двухсот. Остальные — убиты, ранены или отрезаны от основных сил. Как стало известно нашему агентству, командование Легионерии отдало приказ о срочной эвакуации всех своих подразделений на территорию Мирана. По сути, это признание полного провала.»
Изображение сменилось на трясущуюся любительскую съёмку: дым, крики, и на фоне — узнаваемая угловатая форма бронежилета легионера, лежащего неподвижно в грязи. Кадр был быстро вырезан, но он уже сделал своё дело.
Ведущая, Арика Сомова, повернулась ко второму ведущему в студии. Её улыбка была профессиональной и совершенно безжизненной.
«У нас на связи из студии в Велинге — профессор истории и политологии Миранского университета, Геннадий Кавалели. Геннадий Станиславович, ваша оценка происходящего? Ведь ещё месяц назад многие называли эту операцию «демонстрацией новой военной элиты».»
Камера выхватила знакомое лицо. Генка Кавалели, без своего привычного хулиганского блеска в глазах, сидел, откинувшись в кресле. Его густые, тронутые сединой волосы были чуть растрёпаны, а взгляд из-за очков в толстой оправе был непривычно острым и мрачным.
«Спасибо, Арика. «Демонстрацией» это, безусловно, было. Вот только демонстрировали они не силу, а поразительную, я бы сказал, академическую глупость.»
Его голос, обычно гремевший на лекциях, сейчас был низким и размеренным, словно он читал надгробную речь.
«Легион, или Артем Холодов — гениальный физик. Возможно, величайший за последние столетия. Но он — не политик. Не стратег. И точно не понимает, с чем столкнулся. Он полез в Тулику как студент-отличник с учебником по термодинамике тушить лесной пожар. Он считал, что всё решают технологии, дисциплина и правильные расчёты.»
Кавалели снял очки и жестом усталости протёр переносицу.
«А столкнулся он с «Воем Господа». Это не армия. Это — стихия. Религиозный фанатизм, обращённый в оружие. Этим людям не нужна тактика. Им не нужна победа в нашем, земном понимании. Им нужно свидетельство — кровь «неверных» как подтверждение их истины. Против такой силы бессильны любые, самые совершенные инструкции. Её можно либо сломать тотальным, беспощадным уничтожением — тем самым, от которого Легион, по его же словам, и убежал строить свой город-мечту. Либо не лезть вовсе. Он выбрал худший из вариантов — полумеру. И получил закономерный результат: гибель своих людей и насмешки всего мира.»
Арика кивнула, на её лице застыла маска внимания.
«Вы считаете, его политика управления несостоятельна?»
«У него нет политики! — Кавалели резко надел очки, и его взгляд снова упёрся в камеру. — У него есть чертёж. Идеальная схема идеального города. Но город — это не только здания и генераторы! Это — люди! Их страхи, их амбиции, их глупость! Этим он презирает управлять. Он просто отгораживается стеной и надеется, что всё сложится само. Это не правление. Это — побег в детскую песочницу, куда он не пускает других детей, потому что они могут сломать его куличики.»
В студии повисла тяжёлая пауза. Кавалели сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями для главного удара.
«Но вот в чём заключается настоящая, чудовищная опасность, о которой все сейчас говорят шёпотом, а надо кричать. Этот человек, который не понимает ни политики, ни человеческой природы… он держит в руках ключ. Ключ от энергии, мощь которой мы даже до конца не осознаём. Он одним движением пальца может осветить мегаполис или оставить его в каменном веке. И что самое страшное — мы не знаем, что у него в голове. Мы видим лишь результат: он проиграл маленькую войну и был унижен. А что делает обиженный гений, запертый в своей идеальной крепости, обладающий силой, сравнимой с ядерным арсеналом великих держав?»
Он откинулся в кресло, и его следующая фраза прозвучала с леденящей душу отчётливостью:
«Если завтра у него щёлкнет в голове и он решит, что весь наш прогнивший, несовершенный мир не заслуживает существования рядом с его чистым Городом… что мы сможем ему противопоставить? Ракеты? Его новомодный «Щит», наверное, сможет выдержать их. Дипломатию? Он её презирает. Экономическую блокаду? Его остров самодостаточен.»
Кавалели сложил руки перед собой, и его голос стал ещё тише, отчего слова приобрели вес гранитных плит.
«Мир стоит на пороге катастрофы. У нас есть субъект, не связанный ни с одним государством и не признающий никаких законов, кроме своих собственных. Он держит в руках силу, способную перекроить карту континентов. И мы должны найти способ вырвать эту силу из его рук — пока не поздно. Потому что перед нами не империя. Перед нами — одинокий, обиженный, непредсказуемый бог с очень опасным игрушечным молотком. И он только что понял, что молоток бьёт не так сильно, как он думал. Что он сделает дальше? Укрепит рукоять? Или просто начнёт лупить во все стороны, чтобы доказать, что он всё ещё силён?»
В студии воцарилась абсолютная тишина. Даже опытная Арика на секунду потеряла дар речи, лишь беззвучно открыв и закрыв рот.
«Э… Спасибо, Геннадий Станиславович, за этот тревожный и, безусловно, провокационный анализ. Будем следить за развитием событий. А у нас на этом всё. Новости на «Глобус-24» продолжим в восемь вечера. Хорошего вам дня.»
Камера выхватила последний кадр: Кавалели, уже не глядя в объектив, смотрел куда-то в сторону, его лицо было исполнено глубочайшей, беспросветной усталости. Затем экран погас.
Последние слова Кавалели — «…чтобы доказать, что он всё ещё силён» — повисли в воздухе и были срезаны бодрым прощанием ведущей. Экран почернел, отразив в себе лишь контуры комнаты и две неподвижные фигуры.
Ут щёлкнул пультом, и отражение исчезло. Звук выключился вместе со светом. В кабинете воцарилась та самая тишина, которую так любил Легион. Теперь она была отравлена.
Легион не шевелился. Он стоял, прислонившись лбом к прохладному стеклу, взгляд прикован к огням города внизу. Казалось, он не слышал ни слова. Но Ут, стоявший у стола, знал — слышал каждое.
Несколько секунд молчания, растянувшихся в такую же бесконечность, как ночь за окном, прервал низкий, похожий на скрежет камней голос Ута.
— Они напуганы. Думают, что мы можем уничтожить мир, — он произнёс это без злорадства, как констатируют погоду. — Хотя сами, со своими ядерными арсеналами и вечными играми в сферы влияния, намного ближе к этому. Страх понятен. Мы показываем мощь, которая не подчиняется их правилам. Мощь, которую нельзя купить, украсть или повторить за пять лет. Это пугает любого.
Легион медленно оторвал лоб от стекла. На его месте осталось пятно от дыхания, которое сразу же начало таять.
— Бог… — прошептал он. — Он назвал меня богом. В своей… манере. Я любил слушать его лекции. Он умел объяснять сложное так, что даже первокурсник понимал суть имперского коллапса.
Он повернулся, и в свете настольной лампы Ут увидел не гнев, а странную, леденящую усталость. В его глазах не было огня — лишь плоское, тусклое отражение огней города.
— Не хочу называться богом. Я… ещё не смогу выдержать весь груз, который свалится на меня с этим титулом. — Он сделал паузу, его взгляд упёрся в тёмный экран, будто всё ещё видя там лицо Кавалели. — Хотя… всё к этому и идёт. Логично. Независимая сила, не подчиняющаяся земным законам. Создатель собственного мира. Что ещё, как не бог?
Он говорил не с Утом. Он вёл диалог с призраком профессора, с эхом собственных мыслей.
Уолисс молчал, давая ему договорить. Он видел, как пальцы Легиона бессознательно ищут трещину на рукояти трости. Находили. Замирали.
Затем Ут шагнул ближе.
— Моё мнение — такое же, как у Кварца. Нужно создать оружие. — Его голос звучал без напора, но с той особой, непоколебимой тяжестью, какая бывает только у людей, чьё ремесло — война. — Не для нападения. Для гарантии. Чтобы одна наша винтовка на поле боя означала конец любого сражения до его начала. Сейчас мы только усугубили положение. Бросили своих лучших в мясорубку, подарили врагам трофеи и уверенность. Так не побеждают. Так лишь сеют семена для большего пожара.
Артем закрыл глаза. Рукоять трости хрустнула под пальцами.
— Нет. Исключено. Оружия не будет. Только защита. Только «Щит».
Он открыл глаза и посмотрел прямо на Уолисса.
— Как скоро будет готова первая партия персональных щитов? Для солдат.
Ут коротко выдохнул — не вздох, а именно выдох, скупой и сдержанный. Он не стал спорить. Он уже видел эту стену раньше.
— Не раньше следующего месяца. И это в ущерб Великому Щиту. Мы можем сделать двадцать персональных устройств или ускорить наладку городской системы на неделю. Защита самого Города сейчас важнее. Он — единственное, что у нас есть. Если его коснётся хоть одна ракета… — он осёкся, подбирая слово, — репутацию мы не восстановим никогда.
Он говорил о репутации, но оба понимали: речь о выживании.
Легион снова посмотрел в окно. Молчание длилось долго.
— Ускорьте городской щит, — наконец произнёс он. Голос прозвучал окончательно и бесповоротно. — Персональные — позже. Город важнее. Солдаты… должны продержаться. С имеющимся.
Ут кивнул. Приказ был ясен. Стратегическая ошибка, на его взгляд, была совершена. Но приказ есть приказ.