Артецу legion Эссенция

Глава 1. Гениальный Безумец

Ты смотришь в отражение и не понимаешь его. Ты тянешь руку, но не можешь коснуться. И однажды ты разбиваешь зеркало — просто от бессилия. Но оно ни в чём не виновато. Оно лишь показывало то, что ты не готов был увидеть. И когда-нибудь кто-то разобьёт тебя — просто потому, что тоже не сможет понять.

Артём стоял в обшарпанном коридоре перед старой деревянной дверью. Из-за неё доносился приглушённый женский голос — текущий докладчик заканчивала выступление. Он следующий. Вместо того чтобы спокойно сидеть в зале ожидания, он вдавливал подошвы в вытертый до бетона пол и беззвучно повторял заученные фразы. Губы двигались сами. В руке — стопка бумаг, в которую были вложены последние четыре года его жизни. Если какая-то фраза выпадала из памяти, он скашивал глаза вниз, не поднося листы к лицу — боялся, что капля пота сорвётся и размажет чернила.

Хлопнула боковая дверь. Марина. В руке — расчёска, на лице — деловая сосредоточенность, которую он знал до мелочей: так она скрывала собственное волнение.

— А ну повернись! Волосы лежат неровно. Теперь порядок. А с брюками что? Не шевелись. Теперь порядок. Покружись. Вроде всё. Ты полностью готов.

Дверь служебного входа приоткрылась. Высунулся мужчина с планшетом, скользнул взглядом по коридору и негромко, но резко бросил:

— Хóлодов! Готовы?

Лицо Артёма напряглось. Дрожь пробежала от плеч к пальцам — бумаги едва слышно хрустнули.

Марина подалась вперёд, поднесла губы к его уху — он почувствовал тепло и запах её духов, тот самый, с нотками липы.

— Не волнуйся, дорогой. У тебя всё получится. Я в тебя верю.

Дверь распахнулась. Девушка-докладчик прошла мимо — бледная, с пустым взглядом, кажется, она даже не заметила их. Артём выдохнул и шагнул в проём.

Молодой аспирант встал у кафедры. Разложил бумаги — пальцы ещё подрагивали, и край листа долго не хотел ложиться ровно. Включил презентацию. На экране за его спиной зажглась первая схема. Зал молчал и ждал. Пять секунд тишины — длиннее, чем хотелось бы. Артём вцепился взглядом в верхний лист стопки, вдохнул через нос и начал.

Голос оказался твёрже, чем он ожидал. Слова, заученные до рвоты, пошли одно за другим — но теперь они звучали иначе. Не как репетиция. Как приговор старому миру.

— Уважаемый совет. Четыре года назад я задал себе вопрос: откуда берётся энергия? Не та, что мы жжём в топках. Не та, что мы ловим от солнца. А та, на которой стоит само пространство. Сегодня у меня есть ответ. Эссенция — это не топливо. Это ключ к структуре мироздания. И я научился его поворачивать.

Он говорил — и зал отступал. Лица в первом ряду расплылись в туман. Оставался только ритм речи и холодное, острое чувство: он прав. Он единственный прав. Артём чувствовал, как каждое слово падает в аудиторию и остаётся там, врастая в тишину.

А когда он закончил, тишина стояла уже другая. Густая, неподвижная. Члены совета переглянулись. Председатель склонился к седовласому профессору справа. Но Артём этого не видел. Он был уже не здесь.

Он стоял на площади, а вокруг теснилась толпа. Ему аплодировали все — те, кто сейчас молчал в зале, и те, кто ещё не знал его имени. Ему вешали на грудь медаль — тяжёлую, золотую, с профилем какого-то древнего короля. Где-то в столице закладывали его статую — бронза, три метра, рука простёрта вперёд. «Спасителю человечества». Нет, лучше: «Подарившему свет».

Артем не заметил, как председатель тихо фыркнул и покачал головой. Он всё ещё стоял на пьедестале — мысленно.

— Нет, — наконец раздался твёрдый голос председателя.

Он откашлялся, и голос прозвучал уже громче, назидательно, обращаясь ко всему залу.

— Господин Холодов, вы говорите о революции. О даре. О новых законах. Это всё прекрасные слова, — Он сделал паузу, давая словам осесть, — Но наука, увы, строится не на словах. Где хотя бы макет вашего генератора? Где образец этой... «Эссенции», как вы её назвали? Вы не показали нам ничего, кроме графиков и формул, которые, простите, может нарисовать любой талантливый студент.

Он посмотрел прямо на Артема, и в его взгляде читалось не любопытство, а упрёк.

— Более того, ключевой момент — сам принцип образования энергии — остаётся загадкой. Вы говорите: «из структуры пространства». Что это значит физически? Какие частицы задействованы? Без ответов на эти вопросы ваш доклад — не более чем философское эссе. Очень поэтичное, но не основание для финансирования.

Нет...

Одно слово, оброненное без тени эмоций. Но для Артема оно прозвучало как взрыв, что в одно мгновение уничтожил всё — все надежды, все мечты. Он застыл, пытаясь убедить себя, что ему послышалось. Ведь это невозможно. Этого просто не может быть.

Голос председателя снова прорвался сквозь нарастающий звон в ушах, уже обращаясь к залу:

— Следующий докладчик.

Это вернуло его в реальность. Безразличный, деловой тон окончательно добил его. Артем развернулся и молча пошел прочь, оставив все свои бумаги и чертежи на кафедре. Ему было всё равно. Единственный шанс оказался пустой иллюзией.

Тяжёлая деревянная дверь открылась, и Артём с опустошённым взглядом направился в комнату ожидания. Мимо, едва не задев плечом, промчался парень со стопкой бумаг — уверенный, как будто его идею уже одобрили, а выступление было простой формальностью. Такой же, каким Артём был пятнадцать минут назад.

Он зашёл в комнату и медленно, почти осторожно закрыл за собой дверь. Марина застыла у окна. Ничего не сказала — она всё поняла по лицу.

Артём подошёл к столу. Положил ладонь рядом с чужой стопкой документов. Тяжело выдохнул и со всей силы ударил по бумагам — веером в стороны, на пол. Снаружи — движение, грохот. Внутри — ничего. Только разбитое, разъярённое, желающее уничтожить всё и вся.

Этот мир не достоин был такого гения. Он ненавидел его всей душой. Но сквозь ярость, как осколки стекла, проступала другая, более страшная эмоция — леденящее чувство полной, абсолютной безнадёжности.

Внезапно он почувствовал лёгкое прикосновение. Марина обняла его сзади. Нежно, но твёрдо. Не говоря ни слова. Он попытался вырваться, но ее объятие стало лишь крепче. И эта молчаливая поддержка растопила лед внутри. Ярость ушла, оставив после себя лишь горькую, выматывающую пустоту. Он просто стоял, опустив голову ей на плечо, и молчал.

В этот момент дверь тихо приоткрылась. В кабинете появился мужчина лет пятидесяти, с аккуратной седой бородкой. Его спокойный взгляд скользнул по разбросанным бумагам и остановился на Артёме. Он не выразил ни удивления, ни осуждения.

— Молодой человек, как будущий научный сотрудник, вы слишком резко реагируете на конструктивную критику…

— Замолчи! — рыкнул Артём, резко обернувшись. — Я не хочу ничего слышать. Председатель и его окружение — не дальновидные глупцы, они боятся за своё место под солнцем. Они не учёные, они бюрократы!

— Да, в чём-то я с вами согласен, — спокойно ответил мужчина, и это признание на мгновение озадачило Артёма. — Но вот мне интересно другое. Вы в своём выступлении пытались объяснить феномен через закон Провиаля? Я правильно понял? — Профессор достал из кармана потрёпанный блокнот и пробежался по записям. — И ещё я бы хотел спросить про исходный состав катализатора...

— Вы хотите забрать её? Мою идею? — Артём с презрением посмотрел на профессора. Глаза его ещё горели яростью, но голос стал тише.

— Нет. Мне это ни к чему. Я предлагаю сотрудничество. С вас — идея, с меня — реализация. Ведь не только я заметил ошибку в формуле Провиаля, верно?

Артём застыл. «Один из них — и предлагает союз? Но он заметил ошибку. Заметил…» — пронеслось в голове.

Марина прижалась к его уху и шепнула:

— Возможно, это твой шанс. Попробуй. И твоя мечта свершится, мой герой.

Секунд десять Артём стоял неподвижно. Мысли неслись, как скоростной поезд. Наконец он выбрал остановку.

— Хорошо. Я подумаю над вашим предложением.

Профессор чуть улыбнулся и протянул визитку.

— Позвоните, когда надумаете. Я понимаю ваш гнев. Но ваши идеи достойны того, чтобы их услышали. И ещё… — он задержал взгляд на Артёме чуть дольше, — запомните: добро — понятие растяжимое. Когда будете готовы — поговорим и об этом.

Он кивнул Марине и вышел так же тихо, как появился.

Встреча была назначена в старой университетской обсерватории, которую давно забросили в пользу нового корпуса. Пахло пылью, старыми книгами и озоном от древней аппаратуры. Профессор Орлов, в том же потертом пиджаке, встретил его у открытого чертежа какого-то сложного прибора.

— Вы пришли, — констатировал он, без упреков и улыбок, — Значит, готовы говорить, а не ломать мебель.

— Я готов слушать, — парировал Артем, стараясь сохранить холодную вежливость, — Вы задали конкретные вопросы. На часть из них я могу ответить.

Он подошел к доске, покрытой слоем пыли, и провел пальцем, оставляя четкую линию.

— Закон Провиаля был лишь отправной точкой. Моя модель уходит глубже. Эссенция — это не частицы в вакууме. Это возбуждение самого пространства. Но частота, амплитуда, точка приложения... Это и есть секрет. Мой секрет.

Родион Максимыч медленно кивнул, его глаза блестели живым, ненасытным интересом ученого.

— Понимаю. Вы опасаетесь, что ваше детище попадет не в те руки. Благородно. Но наивно. Любое открытие такой силы рано или поздно становится оружием.

— Именно поэтому я и хочу его контролировать! — голос Артема дрогнул, сбросив маску равнодушия, — Я не хочу, чтобы какой-нибудь генерал или корпорация получили ключ к бесконечной энергии! Я видел, к чему приводит жажда власти. Я хочу, чтобы эта энергия шла в дома, в больницы, в университеты! Чтобы она делала жизнь лучше, а не заканчивала ее! Я должен быть тем, кто будет управлять ею. Только так можно гарантировать, что она будет служить добру.

Профессор внимательно смотрел на него, и в его взгляде Артем наконец-то увидел не снисхождение, а уважение. Не к гению, а к убеждениям.

— Добро — понятие растяжимое, молодой человек, — тихо произнес профессор. — Но ваша решимость... она чего-то стоит. У меня есть лаборатория. Не в этом пыльном склепе, — он мотнул головой в сторону обсерватории, — а за городом. Старый бункер, крепкий, изолированный. Там есть все необходимое для базовых экспериментов. И там нет глаз совета.

Он сделал паузу, выдерживая напряженное молчание.

— Я еще раз предлагаю вам союз. Мои ресурсы, мой опыт и, что важнее, моя способность задавать правильные вопросы. Ваши идеи и ваша... одержимость. Лаборатория будет вашей. Вы согласны?

Артем смотрел на седого профессора, на его умные, уставшие глаза. Это был не покровитель. Это был партнер. И это был его единственный шанс.

— Я согласен.

Прошло полтора года...

Глухой удар из-за тяжелой бронированной двери прокатился по подвалу, заставив содрогнуться пробирки на полках. Артем бессильно опустил голову на пульт управления. Еще одна неудача. Очередная дорогостоящая установка превратилась в груду оплавленного мусора. Он потратил месяцы и огромные деньги профессора, пытаясь заставить Эссенцию подчиниться. И вот, в полной тишине, Артем и Родион Максимыч замерли у пульта.

— Включай, — тихо скомандовал профессор.

Артем повернул рубильник. В центре камеры воздух затрепетал. И на мгновение, всего на две секунды, в нем повисла небольшая розовая сфера. Из ее центра к стенкам камеры рванулись три-четыре ослепительные молнии-щупальца, прожигая воздух коротким грозным треском. Они были будто живыми — извивающимися, яростными.

А потом все исчезло.

В лаборатории воцарилась оглушительная тишина. Родион Максимыч первым нарушил ее, его голос дрожал от волнения:

— Стабильность! Целых две секунды! Данные записываются!

Артем медленно обернулся. Его лицо было бледным, но глаза горели.

— Она живая, Родион Максимыч, — прошептал он, — Она не хочет, чтобы ее заставляли. Она хочет... чтобы ей позволили быть.

В тот вечер они не работали. Они сидели, пили чай и молча улыбались друг другу.

Уставший, но окрыленный, Артем заскочил в свой любимый бар «Гараж» — подвальчик с кирпичными стенами, где висели старые автомобильные номера и пахло жареными крылышками. Его уже ждали за угловым столом: весельчак Гриша, спокойный Сергей и внимательная Ира.

— Ну что, гений, опять мир перевернул? — сходу подколол Гриша, пододвигая ему кружку пива.

Артем слабо улыбнулся, скидывая на соседний стул потрёпанную куртку.

— Почти. Сегодня она продержалась целых две секунды.

— Она? — переспросила Ира.

— Эссенция. Розовый шарик с молниями. Живой, кажется.

— Звучит как описание плохого тату, — фыркнул Гриша, но в его глазах читалось неподдельное восхищение.

Разговор тёк неспешно, перескакивая с работы на личные темы. Но потом взгляд Артема зацепился за экран над стойкой бара. Без звука шёл репортаж: толпа репортёров, суетящиеся полицейские, и крупным планом — лицо мужчины с пустым, холодным взглядом. Бегущая строка внизу сообщала: «...убийца семьи из трёх человек вышел на свободу по УДО...»

Артем помрачнел. Он отодвинул кружку.

— Вот видите? Снова это. Человек уничтожил три жизни, а его... «исправили» за пять лет. Выпускают, а его жертвы никогда не воскреснут. Это верх цинизма.

— Ты бы что сделал на месте президента? — спросил Сергей, откладывая телефон.

Артем ответил не сразу. Когда заговорил, голос его звучал холодно и ровно, как будто он читал приговор:

— Я бы нашёл способ таких людей обезвредить. Навсегда. Возможно, не убить, а лишить возможности причинять зло. Пожизненная изоляция. Или... что-то более действенное. Чтобы они физически не могли сделать больно другому человеку. Никогда.

Он продолжал смотреть куда-то сквозь стол, сквозь стены — в точку, которую видел только он. Ира отодвинулась чуть назад. Сергей кашлянул в кулак.

— Ну ты, конечно, придумал... — с усмешкой начал Гриша, но осёкся и уставился в свою кружку.

Спустя пару минут молчания тема сменилась, и друзья продолжили вечер. Но эти слова никто не забыл.

Артем вернулся из бара поздно. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. В прихожей горел ночник — Марина всегда оставляла его для него. В квартире пахло чаем и её духами, запахом, который когда-то был для него синонимом дома.

Он снял куртку и замер посреди гостиной. Его взгляд упал на фотографию на полке: они, мокрые до нитки, смеются под дождём, натянув его пиджак на головы. «Знаешь, почему вода проводит ток? Потому что в ней есть ионы. Противоположные заряды притягиваются. Вот как я к тебе...»

Это воспоминание ударило с неожиданной силой. Тогда мир был полон чудес, а её смех — самым важным открытием.

Из спальни послышались шаги. Марина вышла, заспанная, в его старой футболке.

— Ты вернулся... Всё хорошо?

— Да, всё нормально.

Его взгляд скользнул по ней — по её спутанным волосам, по знакомой, такой тёплой морщинке у глаза, — и вдруг оценил это. Оценил, как дорогой, но непозволительный груз. Нежность требовала времени. Времени, которое теперь безраздельно принадлежало Эссенции. Он мысленно отодвинул её образ в сторону, как отодвигают со стола чашку, когда нужно место для чертежа. Раньше он сказал бы что-нибудь ласковое, обнял. Теперь он просто проходил мимо, мыслями в лаборатории.

— Артем, мы можем поговорить? — тихо попросила она, следуя за ним на кухню.

— Сейчас не лучшее время, — он налил себе стакан воды, не глядя на неё. — Идёт очень сложная фаза. Ты же понимаешь.

Он не просто отказывался. Он ставил её перед выбором: либо ты на моей стороне и молчишь, либо ты — помеха. И он знал, что она выберет первое. Это знание давило на него тяжелее, чем прямая ссора. Он использовал её любовь как тихий инструмент для собственного спокойствия, и ему было за это противно — но не настолько, чтобы остановиться.

Она всё понимала. Слишком хорошо понимала. Она вспомнила, как год назад он сидел у её кровати в полной темноте, держа её руку, пока адская мигрень не отпускала. Он был её тылом. Теперь он был крепостью, стены которой сомкнулись вокруг его одержимости.

— Да, конечно, — прошептала она, — Я понимаю.

Он кивнул и направился в кабинет, к своим чертежам. Дверь за ним не закрылась, но образовавшаяся пустота в тихой квартире была ощутимее любой стены. Марина осталась одна, глядя на его спину. Он был здесь, в нескольких метрах, но его поглотил тот розовый, ненадёжный свет, что он научился удерживать на две секунды. А её мир, их общий мир, медленно гас.

Прошли ещё месяцы. Восторг от первых двух секунд стабильности давно испарился, сменившись унылым, выматывающим марафоном. «Розовый зверь» снова стал неуловим. Они перепробовали все. Результат был один: кратковременная, неконтролируемая вспышка и горы оплавленного дорогущего оборудования.

Финансы Родиона Максимыча таяли на глазах. В его умных, уставших глазах Артем всё чаще ловил отблеск тревоги. Их диалоги свелись к сухим отчётам и горстке технических терминов.

— Частота не та, — констатировал профессор, глядя на свежие графики.

— Амплитуда скачет, — бурчал в ответ Артем, в сотый раз перепроверяя расчёты.

Стены лаборатории-бункера, некогда бывшие символом свободы, теперь напоминали камеру. Давление нарастало. Каждый провал отзывался в Артеме не только научной досадой, но и гложущим чувством вины. Он сжигал ресурсы и время человека, который поверил в него, и не мог отдать ему ничего, кроме обещаний.

Прошёл ещё месяц...

Артем стоял в наблюдательной комнате, вглядываясь в пустую кубическую камеру за бронированным стеклом. Тишину нарушал лишь монотонный гул приборов. Он механически потянулся к пульту, его пальцы сами нашли нужную клавишу.

— Запись 117, — сказал усталым голосом Артем, запуская протокол.

Он щёлкнул рубильником. И в тот же миг вжался в стекло.

В центре камеры, где должна была быть пустота, зависла розовая сфера. Но на этот раз всё было иначе. От неё к одной из стен тянулись две тонкие, ядовито-розовые молнии. Артем проследил за ними взглядом и замер.

На серой металлической поверхности сидела муха. Он даже не заметил, как она туда залетела. И теперь эти две нити энергии будто высасывали из неё жизнь. Муха судорожно дергалась, но не могла сдвинуться с места.

Сфера пульсировала.

— Восемь... девять... — Артем сам не заметил, как начал отсчёт, сжимая кулаки.

Сфера погасла ровно на десятой секунде. Молнии исчезли. Муха рухнула на пол камеры и затихла, лишь лапки мелко подрагивали.

В оглушительной тишине Артем смотрел, не веря своим глазам...

Восторг от открытия продержался ровно до утра. Когда в лабораторию привезли первую партию подопытных — мышей, крыс, — Артём застыл. Его взгляд упал на отдельный, маленький террариум. В нём сидела лягушка. Такая зелёная, с большими глазами. Не мышь, не грызун... амфибия. Следующая ступень сложности после насекомого. Теория требовала проверки.

Он просидел над расчётами ещё три дня, откладывая момент. Каждый раз, подходя к террариуму, он ловил себя на том, что ищет оправдание. «Это ради науки». «Это следующий необходимый шаг». «Она всё равно умрёт в естественной среде». Звучало фальшиво даже в его собственной голове.

На четвёртый день пришло понимание: либо сейчас, либо никогда. Калибровка прошла на автомате, осталось только поместить лягушку в камеру. Десять минут Артём смотрел на неё, вставал, собирался взять в руки и снова отворачивался. Но даже самая прочная стена когда-нибудь даст трещину.

«Во имя науки, ради человечества... Нет. Ради идеи», — пронеслось в голове. Он взял лягушку, положил на специально подготовленный стол, вышел и включил приборы. Одно нажатие — и животное будет убито.

Артём закрыл глаза. Рука дрожала так сильно, что по кнопке было легко промахнуться. Но пути назад не было.

— Время четыре часа утра. Эксперимент 0-А. Объект: амфибия. Цель: подтверждение гипотезы о зависимости стабильности от сложности организма, — дрожащим голосом проговорил он в диктофон и нажал на кнопку.

Когда розовая сфера погасла, график показал пятнадцать секунд стабильности — новый рекорд. Но Артём не почувствовал ничего. Только пустоту. И в этой пустоте родилось холодное, как металл камеры, знание: «Это работает. Я должен продолжать».

Он аккуратно, пинцетом, убрал тельце в контейнер для биоматериалов. Ровно в 6:30 утра он начал первый эксперимент с мышью №1. Рука, нажимающая кнопку активации камеры, не дрогнула. Но в первые три секунды, пока розовый свет набирал силу, его дыхание замерло. Он ждал не данных — он ждал, вернётся ли тот ком отвращения в горло, щемящее чувство вины. Не вернулись. Была только лёгкость, страшная и освобождающая, как будто с души скинули тяжёлый, ненужный груз.

И тогда пришёл страх. Не за животное — за себя. За то, с какой лёгкостью он перешагнул черту. «Убийца... Бесчеловечный...» — билось в голове. А следом, тихо и вкрадчиво: «Цель оправдывает жертвы».

К девятой мыши он выработал ритуал. Брал клетку, не глядя на само животное, называл его «носитель-девять». Включал запись, диктуя ровным, лишённым интонации голосом: «Эксперимент 24-Г. Запуск. Колебания в норме. Контакт. Носитель демонстрирует моторную активность... активность прекращается. Время стабильности — двенадцать секунд. Температура носителя падает. Вывод: ткань недостаточной сложности. Протокол завершён». Он выключал диктофон, вынимал объект из камеры и отправлял в холодильник для последующего анализа. Между «носителем-восемь» и «носителем-девять» он сделал глоток остывшего кофе. Разница была лишь во времени на графике. Теплота тела в его ладони не вызывала ничего, кроме желания скорее продезинфицировать перчатки.

Прошли недели. Артём работал с мрачной, автоматической жестокостью. Он больше не видел в подопытных живых существ — только потенциальные «сосуды». Мышь — 12 секунд стабильности. Таракан — 8. Лягушка — 15. Каждый раз Эссенция пожирала их изнутри, оставляя после себя лишь чуть тёплые, обездвиженные тела. Ни одна клетка, ни один организм не мог удержать её надолго. Они были как бумага, вспыхивающая на мгновение в пламени.

— Не та ткань... — бормотал он, вглядываясь в данные очередной неудачи. — Нужно что-то... сложнее. Выносливее.

Он перестал спать. Перестал отвечать на сообщения Марины. Его мир сузился до этой камеры, до графика стабильности и тихого предсмертного писка мыши, который он уже почти не слышал. В его глазах горел нездоровый огонь — смесь отчаяния и одержимости. Он был на грани. Ещё один шаг — и он готов был переступить через всё.

Артём снова и снова запускал эксперименты, а специально сконструированный им детектор — коробка с тремя светодиодами: красным, жёлтым и зелёным — безжалостно фиксировал провалы. Красный. Всегда только красный. Ни одно существо — ни мышь, ни крыса, ни крупный кролик, ни даже живая свинья — не давало жёлтого свечения, что там говорить о зелёном. Максимум — 10–20 секунд, и красный индикатор гасил хрупкую надежду.

После очередной попытки, когда детектор снова вспыхнул алым, предрекая скорый крах, Артём замер. Он смотрел на прибор, который сам и создал, как на своего судью. И приговор был всегда одним и тем же: «Недостаточно».

Тишина в лаборатории стала давить на уши, превращаясь в оглушительный звон. Он медленно подошёл к детектору и уставился на тёмный, никогда не зажигавшийся зелёный индикатор.

— Почему?.. — прошептал он, и его голос сорвался. — Почему ничего не подходит?

Он схватил со стола стопку распечаток и с рыком швырнул их в стену. Бумаги разлетелись белым облаком. Он бил кулаками по металлическому столу, пока боль не пронзила костяшки, и с грохотом опрокинул стул.

— Что тебе надо?.. — прошептал он в пустоту, глядя на тёмный зелёный индикатор. — Покажи мне хотя бы жёлтый. Дай знак.

Он рухнул на пол среди хаоса, беззвучно рыдая, съёжившись. Он был сломлен. Он исчерпал все варианты в рамках разумного. И всё это было «недостаточно».

Средства Родиона Максимыча окончательно иссякли. Накануне профессор положил руку на плечо Артёму, его лицо было печальным и неумолимым, как приговор.

— Сын мой, это всё. Дальше — кредиты, долговая яма. Мы должны остановиться. Ненадолго. Годик-два. И, возможно, мы продолжим. Я на это надеюсь.

Эти слова повисли в воздухе лаборатории тяжелее свинца. Остановиться. Значит, все эти годы, вся одержимость, все жертвы — всё коту под хвост. Значит, Эссенция так и останется диковинкой, вспыхивающей на несколько секунд в подпольном бункере.

Артём сидел один в полной тишине, глядя на тёмный экран детектора. Зелёный индикатор так и не зажёгся ни разу. Руки действительно опускались. Он был сломлен. Тишина давила на уши. Ему нужно было отвлечься. Хоть на что-то. Механическое действие. Исправить ошибку.