Полная версия:
Марк Ланге Лондонский нарыв
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Ты слышала что-нибудь о других смертях? — спросил он, меняя тактику, переводя разговор в более практическую плоскость. — О таких же? Не от чумы. Со странностями. С крестами на стенах.
Мэг наклонилась вперёд, и луч света с потолка упал прямо на её лицо, выхватывая из тьмы каждую морщину, каждую трещинку на её высохшей, как пергамент, коже. Морщины были глубокими, как промоины на высохшей от засухи земле.
— А почему ты спрашиваешь, милок? — прошептала она, и в её шёпоте послышался неподдельный интерес. — Чумы тебе мало? Новых развлечений захотел? Или чуешь, что тут дело нечисто?
— Я думаю, этот... мститель... мог ошибиться. Или ему понравилось. Такое бывает. Вкус крови кружит голову.
Старуха долго смотрела на него, не мигая, словно взвешивая его на невидимых весах, решая, стоит ли доверять, стоит ли впутываться. Наконец она откинулась назад, и тень снова поглотила её лицо.
— Была одна смерть, — сказала она так тихо, что Кристоферу пришлось податься вперёд. — Три дня назад. На Гриндлерс-лейн. Вон там, — она мотнула головой в сторону, противоположную от Темзы. — Бедный квартал, трущобы. Старика нашли. Тоже с перерезанным горлом. И тоже с крестом на стене.
Кристофер замер, перестав дышать. Сердце у него ушло куда-то в пятки, а потом с силой ударило в грудь. Не один. Их было уже как минимум двое.
— И что же на кресте было написано? Какая надпись?
— Ничего, — покачала головой Мэг. — Просто крест. Красный. Кривой такой, торопливый. Я сама видела, когда тело увозили, успела глянуть. Все, естественно, подумали, что чума, раз крест. Но бубонов не было. Ни одного. Шея... — она сделала резкое движение рукой у своего собственного горла, — чистейший разрез. Аккуратный. Как у твоего торговца.
Ледяная, цепкая рука сжала сердце Кристофера. Не один. Убийца начинал не с громкого заявления. Он начинал с тренировки. Если первая, пробная жертва — старик из бедного квартала, никому не нужный, чья смерть не вызовет шума, — осталась без послания, значит, убийца только учился, наращивал мускулы, оттачивал технику. А Элдридж, громкий, ненавистный спекулянт, стал его первым настоящим заявлением, выходом на сцену. И это означало, что спектакль только начинается.
— Запомни, милок, — голос Мэг, внезапно снова ставший громким и ясным, вернул его к реальности. — В этом городе сейчас два мора. Две повальные болезни. Одна — от Бога или от дьявола, уж не знаю. А другая... — она усмехнулась, оскалив свой беззубый, тёмный рот, в котором было что-то от пасти древнего хищника, — другая — от людей. И вторая, я тебе скажу, пострашнее будет. Она целенаправленная.
***
Кристофер не стал медлить. Слова Мэг повисли в воздухе сарая не предупреждением, а приговором — приговором всему городу, который он и так чувствовал кожей. Он кивнул старухе, коротко, без слов благодарности — в их отношениях не было места для подобного. Монета так и осталась лежать на ящике, тускло поблёскивая в свете огарка. Он развернулся и вышел, и скрип двери позади прозвучал как щелчок затвора, запирающий очередную тайну.
Гриндлерс-лейн оказалась ещё уже и грязнее, чем он представлял. Это была не улица, а щель, прорубленная между двумя кривыми, вот-вот готовыми рухнуть домами. Солнце сюда, казалось, не заглядывало никогда. Воздух был спёртым, влажным и тяжёлым, пахнущим плесенью, мочой и тем особенным запахом нищеты, который не выветривается веками. Дверь в указанный Мэг дом была заколочена крест-накрест двумя грубыми досками, но одна из них у основания отходила, образуя щель, в которую мог протиснуться худой человек. Кристофер, не раздумывая, присел, отодвинул её с глухим стуком и вполз внутрь, как червь в гниющее яблоко.
Внутри было темно и тесно. Комната, если это можно было так назвать, была крошечной, с земляным полом, липким от сырости, и одним крошечным, наглухо заколоченным окном, сквозь щели которого пробивались тонкие лучики света, выхватывающие из мрака кружащиеся пылинки. Мебели почти не было — лишь остов развалившейся кровати с пучком сена вместо матраса и табурет с отломленной ножкой. И на стене, прямо напротив входа, как и говорила Мэг, был нарисован красный крест. Он был меньше, чем у Элдриджа, нарисован небрежнее, линии дрожали и плыли, уголь крошился по краям. Но это был тот же символ. Та же рука. Тот же приговор.
Кристофер замер у входа, давая глазам привыкнуть к полумраку, а носу — к новым запахам. Пахло пылью, затхлостью и… почти ничем. Не было того густого, сладковатого запаха недавней смерти, что витал в доме Элдриджа. Тело отсюда вывезли, и комната уже начала возвращаться к своему вечному состоянию забвения. Он медленно двинулся вперёд, его сапоги бесшумно вязли в мягком земляном полу.
Он искал не улики — их здесь, скорее всего, не было. Он искал ощущение. Он хотел понять разницу между двумя убийствами. И разница была очевидна с первого взгляда. Там — богатый кабинет, кресло, гири в рот, обличительная надпись. Здесь — голая конура, быстрая, почти имперсональная казнь и лишь молчаливый крест, как клеймо. Это было не заявление. Это была репетиция.
Он опустился на колени, внимательно изучая пол. Следы были, и много. Грубые, глубокие отпечатки сапог стражников, которые волокли тело. Беспорядочные, мелкие следы, оставленные, вероятно, соседями или теми, кто нашёл старика. Но его взгляд, выхваченный лучом света из-под двери, уловил нечто иное. В углу, у самой стены, там, куда не ступала нога городской стражи, под обломком доски отпечатался чёткий, почти полный след. Он был меньше, изящнее. Это был след не сапога, а башмака. И на его подошве, в самом центре, был вырезан странный, геометрический узор. Кристофер наклонился ниже, почти касаясь носом земли, вглядываясь. Это не была звезда. Это было что-то вроде… шестиугольника, внутри которого были прорезаны более тонкие линии. Метка. Целенаправленная метка на подошве, оставленная человеком, который не хотел, чтобы его путали с другими. Или который принадлежал к чему-то, что требовало такой идентификации.
Он провёл пальцем по отпечатку, ощущая холод земли. Ничего другого. Ни клочка бумаги, ни оброненной вещицы, ни единой зацепки, которая связала бы этого бедного, безвестного старика с богатым торговцем Элдриджем. Их миры не просто не соприкасались — они существовали в разных вселенных. Но их смерти связала одна и та же рука. Один и тот же разум. Убийца не выбирал жертвы случайно. Он следовал своей, пока неясной для Кристофера, логике. Он практиковался на том, кого не будут искать, а затем совершил свой главный, демонстративный удар. И теперь, получив вкус к этому, получив признание в лице таких, как Мэг, он наверняка готовился к следующему акту своей кровавой пьесы.
Кристофер поднялся, отряхнул колени. Он в последний раз окинул взглядом эту каморку, эту могилу при жизни, и вышел обратно на Гриндлерс-лейн. Свет, пусть и тусклый, после кромешной тьмы внутри ударил в глаза. Он прислонился к стене, чувствуя, как холод камня проникает сквозь ткань плаща.
Город вокруг молчал, но это было не мирное молчание. Это была гнетущая, зловещая тишина зверя, затаившегося в засаде, притаившегося перед решающим прыжком. Где-то там, в этих лабиринтах чумных улиц, за заколоченными окнами, в дымных подвалах таверн, двигался призрак убийцы. Не призрак в буквальном смысле, а человек из плоти и крови, но одетый в маску праведного гнева. В его голове, под черепной коробкой, зрела идея. Идея, которая казалась ему единственно верной, единственно справедливой. Идея о том, что старые инструменты — закон, власть, мораль — сломаны, и единственное, что осталось — это нож и своя собственная, жестокая правда.
Кристофер Рэдклифф, бывший следователь, изгой и циник, понимал теперь с пугающей ясностью, что он не может просто искать убийцу, как ищут вора или грабителя. Он должен был опередить его. Он должен был понять его логику, проникнуть в его больной, изуродованный мир, предугадать следующий шаг в этой страшной шахматной партии, где фигурами были человеческие жизни. И для этого ему нужно было спуститься в ту самую бездну, из которой этот мститель и поднялся. Ему нужно было погрузиться в мир голодных и обездоленных, в мир тех, для кого смерть Элдриджа была не преступлением, а актом высшей справедливости, праздником, о котором они шептались по тёмным углам. Ему нужно было найти тех, кто видел в красном кресте не знак чумы, а знамя.
Он оттолкнулся от стены. Его лицо, всегда отрешённое, теперь стало похоже на маску из твёрдого, холодного камня. Решение было принято. Он повернулся и твёрдым шагом пошёл прочь от Гриндлерс-лейн, оставляя позади призрак первой, никому не ведомой жертвы. Его путь лежал не просто в трущобы. Его путь лежал в самое сердце тьмы, которая породила его добычу. Охотник выходил на тропу, и он понимал, что его добыча была уже не просто человеком с ножом. Она была символом. Она была болезнью. И Кристоферу Рэдклиффу предстояло сразиться не только с ним, но и с той длинной, искажённой тенью, которую он отбрасывал на стены умирающего города. Тенью, в которой уже сейчас тысячи отчаявшихся готовы были увидеть своего спасителя.
Глава 3
Войдя в трущобы, Кристофер словно переступил через невидимую черту, за которой заканчивалась даже та полупризрачная законность, что царила на окраинах. Здесь не было ни стражников, ни чумных докторов, ни даже красных крестов на дверях — их уже некому и не для чего было ставить. Воздух был густым и неподвижным, пахшим испарениями тысяч тел, ютящихся в гниющих норах, и едкой гарью костров, на которых жгли всё, что могло гореть, — от старой мебели до обугленных останков домашних животных. Улицы здесь не мостили, и его сапоги вязли по щиколотку в холодной, липкой грязи, состоящей из нечистот, золы и бог весть чего ещё.
Он шёл, и на него смотрели. Из-за разваленных заборов, из окон, затянутых грязной тряпкой, из-под мостков, ведущих к чёрным, как дёготь, водам каналов. Взгляды были пустыми, безразличными или же, наоборот, слишком внимательными, сверлящими, полными немого вопроса. Он был здесь чужаком, и его плащ, пусть и поношенный, и его осанка, выдавшая бывшую привычку к иной жизни, кричали об этом. Он был куском мяса, забредшим в логово стаи, которая уже забыла вкус нормальной еды. Голод был здесь не абстракцией, а физическим присутствием, ещё одним жителем этих трущоб. Он витал в впалых щеках стариков, сидел в огромных, лихорадочно блестящих глазах детей, прятался в складках бессильно опущенных рук. Это была та самая почва, на которой проросла ненависть, приведшая к смерти Элдриджа. И Кристоферу нужно было вдохнуть этот воздух, чтобы понять правила игры.
Он бесцельно брёл по лабиринту зловонных переулков, не зная, с чего начать. Спросить о «мстителе» напрямую было бы самоубийством. Здесь царил закон молчания, рождённый вековым недоверием ко всему, что приходит извне. Он заметил группу людей у дымящегося котла; тот стоял на треноге над слабым огнём. В котле что-то булькало — похоже, варилась похлёбка из какой-то зелени и костей. Запах был тошнотворным. Он приблизился, стараясь выглядеть не угрожающе.
— Хлеба нет, — сиплый голос раздался из-за его спины. Кристофер обернулся. К стене прислонился мужчина с лицом, испещрённым оспинами, и пустыми глазами. — А если и есть, то не для таких, как ты.
— Я не за хлебом, — тихо сказал Кристофер.
— Тогда за чем? За смертью? Её тут навалом. Бери, не жалко.
Кристофер покачал головой. Он смотрел на людей у котла. Они не смотрели на него. Их внимание было приковано к жидкой бурде, которая могла стать их единственной едой за день. В их позах, в их молчании была такая гнетущая безысходность, что у него сжалось сердце. Какой-то мститель, карающий богачей, был для них не реальностью, а сказкой, мифом, слишком возвышенным для их грязного, приземлённого ада.
Именно в этот момент до него донёсся новый звук, ворвавшийся в гулкое молчание трущоб. Сначала это был далёкий гул, похожий на ропот прибоя. Потом гул стал ближе, и в нём начали проступать слова. Голос. Низкий, мощный, звенящий металлом и фанатичной верой. Он нёсся над крышами лачуг, заполняя собой всё пространство, как набат.
Кристофер пошёл на звук, инстинктивно чувствуя, что это и есть тот магнит, который притягивает сюда всё отчаяние и всю ярость. Он свернул за угол и остановился.
Перед ним была небольшая, утрамбованная площадка, вероятно, когда-то служившая рынком. Теперь она была заполнена людьми. Сотнями людей. Они стояли плечом к плечу, грязные, измождённые, с горящими глазами. И все они смотрели на одного человека, который стоял на возвышении — на опрокинутой телеге, с которой давно сняли колёса. По бокам телеги замерли двое в тёмных плащах с надвинутыми капюшонами.
Это был Эзекииль.
Он был высок и худ, его фигура под длинным, тёмным, словно выцветшим от непогоды, плащом казалась неестественно прямой и жёсткой, как стальной прут. Лица его не было видно — оно скрывалось в глубокой тени капюшона. Но из этой тени исходил голос, который заставлял кровь стынуть в жилах.
— И узрел я, — гремел он, и его слова падали на толпу, как удары молота, — город, вознёсший гордыню свою выше башен Вавилона! Город, утопающий в роскоши и пороке! И воззрел Господь на него, и не узрел в нём ни капли веры, ни искры раскаяния!
Он не кричал. Его голос был ровным и невероятно громким, он проникал в кости, в мозг, в самое нутро.
— И наслал Он на него язвы! Наслал мор и глад! Ибо сказано: «Мною клянусь, говорит Господь, за то, что ты сделал это, и не пожалел сына твоего, единственного твоего…» Но что же вижу я? Вижу ли я смиренных? Вижу ли я кающихся?
Он сделал паузу, и в этой паузе повисло напряжение тысяч затаённых дыханий.
— Нет! — его рука в чёрной перчатке взметнулась из-под плаща, указывая на толпу, на город за ней. — Я вижу тех, кто и в час Господней кары не оставил грехов своих! Я вижу торгашей, скупающих хлеб у умирающих! Я вижу власть имущих, прячущихся за стенами своих особняков! Я вижу вас… — его палец обвёл толпу, и люди замерли, — я вижу вас, отчаявшихся, но не молящихся! Ропщущих, но не кающихся!
Кристофер стоял на окраине толпы, чувствуя, как холодная мурашка пробегает по его спине. Это был не просто фанатик. Это был виртуоз. Он играл на самых тёмных струнах человеческих душ — на страхе, ненависти и отчаянии. Он не утешал. Он обвинял. И в этом обвинении была странная, извращённая надежда для тех, кто уже ничего не ждал.
— Господь карает вас за грехи! — продолжал Эзекииль, и его голос зазвучал пронзительнее. — Но разве не сказано, что меч Его — в руках праведных? Разве не может рука человека стать орудием воли Его? Когда закон безмолвствует, когда судьи слепы, когда сама власть погрязла в пороке, кто восстанет на защиту обездоленных?
В толпе прошёл ропот. Слово «мститель» не прозвучало, но оно витало в воздухе, тяжёлое и соблазнительное.
— Явлены ли вам знамения? — голос проповедника упал до страшного, интимного шёпота, который, тем не менее, был слышен на краю площади. — Не получают ли по заслугам те, кто грабил и угнетал? Не есть ли это перст Господень? Не время ли нам, оставшимся, очистить этот город от скверны, которую не смыла чума?
Кристофер смотрел на него, и его профессиональный, аналитический ум, несмотря на весь ужас происходящего, работал без сбоев. Эзекииль не призывал напрямую к убийству. Он лишь задавал вопросы. Он лишь указывал на «знамения». Он создавал идеологическое оправдание для того, что уже происходило. Он был не вдохновителем, а… легитиматором. Он брал сырое, тёмное чувство мести и облачал его в одежды божественной воли. И в этом была его чудовищная сила.
Проповедь длилась ещё полчаса. Эзекииль говорил о грехе, о каре, о гневе Божьем, о грядущем очищении огнём. И когда он закончил, не попрощавшись, не благословив толпу, а просто развернувшись и сойдя с телеги, чтобы раствориться в узком переулке, за ним бесшумно последовали двое из-под телеги, на площади ещё долго стояла гробовая тишина. А потом люди стали медленно расходиться, но в их глазах горел новый огонь. Не надежды. Ненависти. Оправданной, освящённой ненависти.
Кристофер стоял, прислонившись к стене, и понимал, что нашёл не просто улику. Он нашёл источник заразы, куда более опасной, чем чумная палочка. Он нашёл того, кто превращал «мстителя» из одинокого убийцы в главу целого движения. И он понял, что времени у него ещё меньше, чем он думал. Пока он искал тень, тень уже обрела голос. И этот голос звучал для тысяч готовых слушать.
***
Толпа медленно растекалась по гнилым артериям трущоб, унося с собой заразу новых мыслей. Кристофер оттолкнулся от стены, его взгляд был прикован к тому переулку, где растворилась тёмная фигура. Он должен был идти за ним. Не для того, чтобы схватить — это было бы безумием, — а чтобы понять. Увидеть, куда ведут его следы, кто его окружает, есть ли у него убежище, сообщники.
Он двинулся вслед, стараясь не выделяться, растворяясь в потоках расходящихся людей. Воздух снова стал густым и вонючим, но теперь он был наполнен не просто миазмами, а невидимым электричеством — отзвуком только что произнесённых слов. Люди проходили мимо, бормоча что-то себе под нос, их кулаки были сжаты, а глаза блестели лихорадочным блеском. Эзекииль не просто говорил — он закладывал в них детонатор.
Переулок, в который свернул проповедник, был ещё уже и темнее остальных. Он вёл вглубь трущоб, к самой реке, где дома стояли на сваях, уходящих в чёрную, маслянистую воду. Кристофер замедлил шаг, прижимаясь к стене. Впереди, метров за пятьдесят, тёмный плащ мелькнул между двумя лачугами и исчез. Кристофер ускорился, стараясь ступать бесшумно.
Но он был не один. Из тени, откуда только что скрылся проповедник, вышли те двое. Не нищие, не голодные оборванцы. Эти двое стояли прямо, их плечи были расправлены, а движения — собранными и чёткими. Они были одеты в тёмные, простые, но крепкие одежды, а их лица были скрыты глубокими капюшонами. Стража. Личная гвардия пророка.
Они не преградили ему путь, не сказали ни слова. Они просто стояли, блокируя узкий проход, и смотрели на него из-под своих капюшонов. Молча. В их позах не было агрессии — лишь холодная, абсолютная уверенность в своём праве быть здесь и не пускать таких, как он. Это был не физический барьер, который можно было проломить, а стена из молчаливого презрения.
Кристофер остановился. Он понял, что дальше пройти не сможет. Попытка силового прохода была бы бессмысленной и выдала бы в нём чужака, человека системы, что было сейчас смертельно опасно. Он встретился взглядом с тем, кто стоял слева. Глаз он не увидел — лишь глубокую тень. Но он почувствовал на себе тяжёлый, оценивающий взгляд. Охотник встретился с другими охотниками, и они мгновенно распознали в нём угрозу.
Он медленно, не делая резких движений, отступил на шаг, потом на другой. Стража не шелохнулась. Они просто наблюдали, как он отходит, как дикое животное, понявшее, что территория помечена. Развернувшись, Кристофер пошёл обратно, чувствуя их взгляды у себя в спине. Он не оборачивался. Он знал — они будут стоять там, пока не убедятся, что он ушёл.
Этот провал лишь подтвердил его опасения. Эзекииль был не уличным сумасшедшим. У него была организация. Дисциплина. Он был генералом, готовящим свою армию к войне, и его штаб был надёжно защищён.
Вернувшись на площадь, Кристофер увидел, что она почти опустела. Лишь несколько старух, не обращая на него внимания, копошились у подножия пустой телеги, словно надеясь найти там крупицы харизмы, упавшие с проповедника. Он подошёл к одной, самой древней, с лицом, похожим на высохшую грушу.
— Сильный голос у проповедника, — произнёс Кристофер нейтрально, стоя в паре шагов от неё.
Старуха подняла на него мутные глаза и что-то прохрипела, но слов разобрать было невозможно. Она сделала жест рукой, будто отмахиваясь от мухи, и отвернулась.
«Не выйдет, — понял он. — Они не будут говорить с чужаком».
Ему нужен был другой путь. Ему нужен был кто-то, кто знает эти трущобы, но не слепо предан Эзекиилю. Кто-то, у кого есть свои причины ненавидеть систему, но кто ещё не окончательно потерял связь с реальностью. Его мысли снова вернулись к Мэг. Она была частью этого мира, но её цинизм был слишком велик, чтобы безоговорочно верить в какого-то пророка. И она была осведомительницей — её работа заключалась в том, чтобы знать всё и обо всех.
Он уже собирался повернуть обратно к её сараю, когда его взгляд упал на мальчишку. Лет десяти, не больше. Весь в грязи, с большими, слишком умными для его возраста глазами. Мальчик стоял поодаль, прислонившись к забору, и внимательно, без страха, смотрел на Кристофера. В его руке был кусок гнилой доски, которым он что-то чертил на земле.
Кристофер медленно подошёл к нему, стараясь не спугнуть. Мальчик не убежал. Он лишь перестал чертить и уставился на незнакомца.
— Ты его слушал? — тихо спросил Кристофер, кивая в сторону пустой телеги.
Мальчик молча кивнул.
— Часто он приходит?
— Иногда, — голос у мальчика был хриплым, как у старика. — Когда людей много набирается. Говорит, что всех нас спасёт.
— А ты веришь?
Мальчик пожал одним плечом.
— Он хлеба не даёт. Словами сыт не будешь.
Вот оно. Трезвый, голодный цинизм, пробивающийся сквозь любую пропаганду.
— А те, кто с ним? — Кристофер кивнул в сторону переулка. — Те, в капюшонах. Ты их знаешь?
Мальчик нахмурился, его взгляд стал осторожнее.
— Они ни с кем не водятся. Приходят с ним, уходят с ним. Как тени.
— И никто не знает, где они живут?
Мальчик покачал головой. Потом его взгляд скользнул по плащу Кристофера, по его сапогам, и в глазах мелькнула хитрая искорка.
— А у тебя есть монета?
У Кристофера не было монет. Последнюю он оставил Мэг. Но у него было кое-что другое. Он сунул руку в карман и достал кусок чёрствого хлеба, который прихватил утром из таверны, так и не съев его. Он протянул хлеб мальчику.
Тот схватил его с жадностью, которой стыдиться здесь, видимо, не приходилось, и сунул за пазуху, словно драгоценность.
— Они уходят к старой церкви, — быстро и тихо проговорил мальчик, озираясь. — Туда, где святой Клемент. Она сгорела весной. Там теперь никто не бывает. Кроме них.
Церковь святого Клемента. Сгоревшая руина. Идеальное убежище для призраков.
— Спасибо, — сказал Кристофер.
Мальчик уже отступал назад, готовый скрыться в лабиринте переулков.
— Ты его ищешь? Проповедника? — вдруг спросил он.
Кристофер колебался лишь мгновение.
— Да.
— Тогда ты или дурак, или мертвец, — без обиды констатировал мальчик и, развернувшись, пулей выстрелил в узкий проход между домами, исчезнув из виду так же быстро, как и появился.
Кристофер остался один на опустевшей площади. У него теперь было направление. Сгоревшая церковь. Логово пророка. Но идти туда сейчас, средь бела дня, одному, было бы чистым безумием, о чём ему только что любезно сообщили. Эзекииль был защищён не только своей стражей, но и ореолом святого в глазах своей паствы. Один неверный шаг — и толпа, сегодня смотревшая на него с надеждой, завтра могла растерзать его как шпиона.
Он повернулся и пошёл прочь из трущоб. Ему нужно было вернуться к Мэг. Не только чтобы сообщить о находке, но и чтобы найти способ проникнуть в логово зверя, не став его ужином. Охота усложнялась. Его добыча обрастала плотью и кровью, обретая имя, лицо и армию преданных фанатиков. И Кристофер Рэдклифф понимал, что в одиночку эту войну ему не выиграть. Ему нужен был союзник в самом сердце тьмы. И самой тёмной фигурой, которую он знал, была старая, циничная жрица смерти по имени Мэг.
Глава 4
Возвращаясь из трущоб, Кристофер чувствовал, как город меняется вокруг него. Он шёл не просто по улицам — он шёл по нервной системе гигантского, больного организма, и проповедь Эзекииля была подобна мощному удару, после которого по всем волокнам пошла судорожная дрожь. В воздухе висело не просто привычное отчаяние, а новое, агрессивное напряжение. Взгляды, которые он ловил, были уже не просто пустыми или испуганными — в них читался вызов, немой вопрос: «А ты на чьей стороне?»
Он не пошёл прямо к сараю Мэг. Сначала он зашёл в свою берлогу — крошечную комнатушку на третьем этаже полуразрушенного дома, за которую он не платил уже два месяца. Хозяин, скорее всего, сдох. Комната была почти пустой: соломенный тюк в углу, деревянный сундук с парой сменных рубах, кувшин с застоявшейся водой и ящик, где лежали его инструменты — нехитрый набор для вскрытия замков, несколько лезвий разного калибра и свёрток с ворованными документами, которые могли пригодиться. Он снял плащ, пропахший дымом трущоб и чужим потом, и налил себе воды. Руки дрожали — не от страха, а от адреналина и той концентрации, которую требовала охота за призраком, обретшим плоть.
