Марк Ланге Лондонский нарыв

Глава 7

След скальпеля на его щеке затянулся тонкой розовой полоской, но внутри Кристофера горело. Он снова и снова перебирал в памяти миг схватки в полумраке склада — экономные движения, холодный блеск стали, безмолвное противостояние. Это не был разъярённый фанатик; это был расчётливый ремесленник, и эта мысль пугала куда сильнее. Его трофей, тот самый скальпель с шестиугольником, лежал на столе, покрытый слоем сизой копоти, безмолвный и весомый, как обвинение. Он был доказательством, что «Мститель» — не призрак, но что это меняло? Призрака нельзя поймать, а ремесленника — можно, но теперь Кристофер сомневался, станет ли это победой.

Город, казалось, выбрал свою сторону. Слух о карателе, вершащем правосудие там, где закон оказался слеп и продажен, просочился в таверны, на рынки, в дома, чьи обитатели давно уже потеряли веру во всё, кроме чумы и голода. Идея, против которой, как предупреждала Мэг, была бессильна сталь, пускала корни на самой благодатной почве — в отчаянии. Кристофер видел это своими глазами. На стене одного из сгоревших домов, выстроившись в неровную линию, висели три обугленных трупа — мелкий воришка и двое его подручных, пойманных на краже продовольствия с карантинного склада. Их не повесили по приговору суда; их схватили и сожгли заживо соседи, одержимые новым, яростным правосудием. На обгоревшей каменной кладке ниже чьей-то рукой была намалевана неумелая, но узнаваемая метка — кривой шестиугольник. Подражатели. «Мститель» больше не был одиночкой. Он стал символом. Иконой, вокруг которой кристаллизовалась вся накипевшая за годы ярость черни.

Именно тогда за ним пришли. Двое в добротных, хоть и поношенных, плащах, с лицами, не источенными голодом, а закалёнными в канцелярских битвах. Они нашли его в его конуре, и их визит был куда страшнее любого нападения в тёмном переулке.

— Сэр Роберт велел передать, что восхищён вашим… рвением, — начал первый, его голос был ровным и бесцветным, как вода. — Однако же, полагает, что нынешняя ситуация требует не столько рвения, сколько благоразумия.

— Город и без того на краю, — подхватил второй, осматривая убогое жилище Кристофера с лёгкой брезгливостью. — А вы, своими поисками этого маньяка, лишь раскачиваете лодку. Вы сеете смуту, мистер Рэдклифф. Ваше имя уже у всех на устах. Вы даёте толпе повод и оправдание для самосуда.

Кристофер молчал, глядя на них, чувствуя, как каменеет что-то внутри. Сэр Роберт. Один из немногих уцелевших патрициев, цепляющихся за призрачную власть в охваченном хаосом городе. Его интерес был знаком того, что игра вышла на новый уровень.

— Этот «маньяк», как вы изволили выразиться, выкашивает коррумпированных чиновников, на которых вы сами, быть может, закрывали глаза, — холодно парировал Кристофер. — Разве это не облегчает вашу работу?

Первый чиновник усмехнулся, тонко и неприятно.

— Вы наивны. Одного продажного клерка можно заменить другим. А вот идея, что правосудие можно вершить вот этим, — он сделал короткий, рубящий жест ребром ладони, — заменить нечем. Она, как чума, заразна. И куда опаснее любой коррупции. Мы предпочитаем иметь дело с ворами, а не с фанатиками. Вора можно купить или запугать. Фанатика — только убить. И пока вы его ищете, вы лишь подпитываете этот фанатизм, делая из него легенду.

Они ушли, оставив в душном воздухе комнаты невысказанную, но отчётливую угрозу. Его предупредили. Свернуть дело. Оставить «Мстителя» в покое, потому что его поимка, его разоблачение могут стать искрой, которая подожжёт пороховую бочку города. Кристофер подошёл к окну, глядя на серые крыши, на дымок костра, вокруг которого копошились тёмные фигуры. Он представил себе, что будет, если он найдёт его. Если он вытащит этого «хирурга», этого «счетовода смерти» на свет, обнародует его имя. Для властей это будет триумфом. А для толпы? Для этих людей, видевших в нём защитника? Это станет знаком. Знаком того, что последняя надежда на справедливость, пусть и уродливую, жёсткую, но справедливость, растоптана теми самыми, кто довёл город до такого состояния. Это не погасит бунт. Это его взорвёт.

Раньше он видел перед собой лишь моральную дилемму: бороться с преступником, который карает преступников. Теперь к этому добавилась дилемма политическая. Правосудие, которого он так жаждал, оказалось мечом, занесённым над головами тысяч. Раскрыть личность «Мстителя» значило совершить акт правосудия в рамках закона, но при этом бросить город в пучину хаоса, на руку таким, как Эзекииль, которые ждут любого повода, чтобы разжечь пламя настоящей резни. Оставить его на свободе — значило признать, что закон мёртв, и отныне прав сильнейший, пусть даже его сила опирается на скальпель и список обречённых.

Он взял со стола скальпель. Лезвие холодно блеснуло в тусклом свете. Это было орудие. Орудие убийства, но и орудие вскрытия. Оно вскрывало не только тела, но и гнойники общества. И теперь Кристоферу предстояло решить, что страшнее — сам гнойник или методы того, кто взялся его выжигать. Он стоял на распутье, где любая дорога вела к крови. Одна — кровь казней, совершаемых в темноте таинственным хирургом. Другая — кровь бунта, светлая алая река, что могла затопить улицы, если он сделает свой ход. И тишина его комнаты гудела от этого выбора, такого же тяжёлого и холодного, как сталь в его руке.

***

Он так и не успел принять решение. Город принял его за него. На следующее утро, едва он выскользнул из своей конуры, чтобы купить чёрствой булки, он наткнулся на зрелище, от которого кровь застыла в жилах. На площади, где когда-то стоял позорный столб, теперь толпилась возбуждённая, галдящая толпа. В центре, на импровизированной трибуне из ящиков, стоял не Эзекииль, а какой-то тщедушный паренёк с лихорадочным блеском в глазах. И он говорил. Говорил теми же словами, что и пророк, но без его гипнотической мощи, с яростным, истеричным надрывом.

— Он видит! — выкрикивал парень, и слюна брызгала с его губ. — Тот, в маске, видит грехи ихние, как на ладони! Он не ждёт, когда гнилые суды их оправдают! Он карает! Он — меч в руках Господа!

— Правду говорит! — неслось из толпы. — Довольно они с нас драли! Довольно с нас их законов, что только богатых да сильных защищают!

— И что? — вдруг вклинился в гул другой голос, хриплый и злой. — Ждать, пока этот самый меч до нашего ростовщика дойдёт? А он, гад, проценты за прошлую неделю требует, чуму в доме припрятав! Может, и нам пора за дело взяться?

Кристофер замер, ощущая, как почва уходит из-под ног. Это было уже не просто сочувствие. Это была готовность к действию. Идея, которую Эзекииль облекал в одежды пророчества, а «Мститель» — в хирургическую точность, здесь, на площади, вырождалась в примитивный, слепой и потому вдвойне страшный призыв к резне. Он увидел в толпе знакомое лицо — одного из мелких клерков магистрата, человека, всегда отличавшегося робостью. Теперь же на его лице была странная, одурманенная решимость. Кристофер отступил в тень арки, чувствуя, как его собственное дыхание становится прерывистым. Предупреждение чиновников не было пустой угрозой. Лодку уже не просто раскачивало — её начинало захлестывать волной.

Именно там, в тени, его и нашёл Тобиас. Мальчишка-ворюга, служивший ему когда-то глазами и ушами, вынырнул из-за поворота, запыхавшийся, с широкими от возбуждения зрачками.

— Шериф! — выдохнул он, хватая Кристофера за рукав. — Я видел его! Того, в плаще!

Кристофер схватил его за плечо, резко прижав к стене.

— Где? Говори!

— На набережной! У старых угольных складов! — Тобиас задыхался. — Он был не один… С ним были двое. Те самые, в капюшонах. Они кого-то вели… Богато одетого, плачет, умоляет… А он… он просто шёл и держал в руках тот свой ножик. Прямо на виду!

Сердце Кристофера ушло в пятки. «Следующий в очереди». «Мститель» не просто скрывался. Он продолжал свою работу, и теперь делал это почти что публично, обретая себе в лице теней Эзекииля и разъярённой толпы и охрану, и трибуну. Это был вызов. Не только ему, Кристоферу, но и всему укладу, который ещё пытался сохранить видимость.

Он сунул Тобиасу монету и бросился бежать. Мысли проносились вихрем. Он мог привести стражу. Горстка солдат, ещё сохранявших верность магистрату, могла бы окружить склады. Задержать всех. Но что тогда? Арест «Мстителя» на глазах у его новых последователей? Это станет искрой. Он видел это с пугающей ясностью: попытка ареста, крики, первая кровь, и тогда толпа, уже готовая к мятежу, ринется на солдат, превратив акт правосудия в кровавую баню.

Он бежал, не видя пути, и ноги сами понесли его к набережной. Он был там первым. Никакой стражи, только он, ветер с Темзы, пахнущий гнилью и угольной пылью, и гробовая тишина вокруг старых складов. Дверь в одно из зданий была приоткрыта. Изнутри доносился приглушённый, монотонный голос. Он был спокоен и размерен, без тени гнева или торжества. Кристофер замер на пороге, затаив дыхание.

Внутри, в столбе света, падающего с провалившейся крыши, стоял «Мститель». Его маска-клюв была повёрнута к прижавшемуся к стене дородному мужчине в расшитом камзоле, который теперь был испачкан грязью и страхом. Двое в капюшонах стояли поодаль, недвижимые, как статуи.

— …и потому, — говорил «Мститель» тем же тоном, каким зачитывают судебный протокол, — твоя справка оказалась недействительной. Ты купил себе жизнь, пока другие умирали. Счёт оплачен.

Он поднял скальпель. Мужчина издал животный вопль.

Кристофер выхватил пистолет.

— Остановись! — его голос грохнул под сводами, как выстрел.

«Мститель» замер. Его маска медленно повернулась к Кристоферу. Двое в капюшонах разом шагнули вперёд, закрывая его собой. Но «Мститель» поднял руку, останавливая их. Казалось, он не просто смотрел на Кристофера, а изучал его, оценивал новую переменную в своём уравнении.

— Правосудие уже свершилось, — раздался его голос из-под маски, глухой и безличный. — Ты опоздал.

— Это не правосудие! — крикнул Кристофер, целясь ему в грудь. Его палец лежал на спуске. Один миг. Одна пуля. И всё закончится. Но он видел застывшие фигуры в капюшонах, он слышал отдалённый гул толпы с площади, и он понимал, что это не конец. Это будет только начало.

— Тогда что же? — спросил «Мститель», и в его голосе впервые послышалась тонкая, ледяная нитка чего-то, похожего на любопытство. — То, что творят они? — Он едва заметным жестом указал в сторону города. — Беспомощное ожидание в карантине? Молитвы трусам в судейских париках? Или, может быть, то, что несёт с собой пророк? Огонь, очищающий всё дотла? Я лишь исправляю ошибки системы. Я — последняя инстанция.

В его словах не было ни злобы, ни фанатизма. Лишь холодная, невыносимая уверенность. И в этот миг Кристофер с абсолютной, обессиливающей ясностью осознал всю глубину ловушки. Он не мог выстрелить. Не потому, что жалел этого палача или его жертву, а потому, что пуля, убивающая «Мстителя», убивала и последний предохранитель, сдерживающий город от взрыва. Он стоял, держа на мушке не человека, а идею. И против идеи, как он уже знал, сталь была бессильна.

Он медленно опустил пистолет.

«Мститель» с минуту смотрел на него, затем так же медленно и методично повернулся к своей жертве. Больше не было слов. Только короткий, точный взмах руки и тихий, обрывающийся стон. Когда он закончил, он кивнул двоим в капюшонах, и те, не глядя на Кристофера, скрылись в темноте склада. «Мститель» прошёл мимо него к выходу, остановившись на мгновение в дверном проёме.

— Ты сделал правильный выбор, — сказал он, и его голос прозвучал почти как совет коллеги. — Иногда бездействие — высшая форма правосудия. Для большего блага.

Он вышел, оставив Кристофера одного в полумраке с быстро холодеющим телом. Слова «Мстителя» вонзались в него глубже, чем мог бы любой нож. Правильный выбор. Высшая форма правосудия. Он не был в этом уверен. Он не был уверен ни в чём, кроме одного: он только что стал соучастником убийства, и никакая высшая цель не могла этого отменить.

Кристофер стоял, глядя на дверной проём, в котором только что была тень. Он позволил убить человека у себя на глазах. Во имя чего? Во имя призрачного спокойствия? Во имя того, чтобы не дать городу сгореть? Но город уже горел. И он, Кристофер Рэдклифф, бывший страж закона, только что доказал себе и «Мстителю», что новый, жестокий порядок уже наступил. И он его молчаливо признал. Право выбора между правосудием и мщением оказалось иллюзией. Остался лишь выбор между разными оттенками крови.

Глава 8

Он не помнил, как брёл обратно, его ноги сами несли его по знакомым, одичавшим улицам, а в ушах стоял навязчивый, неумолкающий звон, заглушавший даже отдалённый гул города. Высшая форма правосудия. Эти слова, произнесённые безличным голосом из-под маски, жгли его изнутри сильнее любого упрёка, превращаясь в горькую, язвительную насмешку над всем, чему он когда-то служил. Он не предотвратил хаос; он лишь выбрал его оттенок, и этот оттенок был цветом запёкшейся крови на грязном полу склада, цветом молчаливого согласия, которое он дал, опустив пистолет. Следующую ночь он провёл в лихорадочном бреду, метаясь на своей жёсткой постели между кошмарными видениями, где лицо повешенного Элдриджа, искажённое предсмертной гримасой ужаса, причудливым образом сливалось с безмятежной, бездушной маской чумного доктора, а хриплый шёпот Мэг, словно сквозь толщу воды, нашептывал ему: «Бухгалтер смерти… самая страшная нечисть». Он просыпался в леденящем холодном поту, его пальцы рефлекторно хватали со стола тот самый скальпель с шестиугольником, и он чувствовал его холодную, отполированную костяную рукоять как клеймо, как нестираемое доказательство собственного соучастия в том новом порядке, что утверждался на улицах с помощью лезвия и безжалостной арифметики.

К утру бред отступил, но не принёс облегчения, оставив после себя хрустальную, почти болезненную ясность ума, в которой не оставалось места прежним иллюзиям. Он с предельной отчётливостью понял, что должен найти его. Не для того, чтобы остановить, арестовать или покарать — эти наивные представления о правосудии он отринул, как отбрасывают ветхую, изношенную одежду. Он должен был понять. Увидеть лицо, скрытое под маской-клювом, услышать не заученные, как мантра, формулы о «последней инстанции» и «исправлении ошибок системы», а настоящую, человеческую причину, ту боль или безумие, что двигали этим человеком. Иначе его молчаливое согласие на убийство, его бездействие в тот решающий миг не имело бы никакого смысла, кроме самого низменного и подлого — трусости, прикрытой рассуждениями о «большем благе».

Он вышел на рассвете, в тот странный, затихающий час, когда город лишь начинал пробуждаться к своему новому, жестокому дню, ещё не наполненный до краёв криками, стонами и грохотом повозок мертвецов. Он не искал следов, не выспрашивал нищих и воров, не пытался выстроить логические цепочки. Он просто шёл, ведомый тем же глубинным инстинктом, что много лет вёл его по следу преступников в лабиринтах лондонских трущоб, — инстинктом, который сейчас, сквозь усталость и отчаяние, подсказывал ему, где может скрываться раненый зверь, куда он может приползти, чтобы умереть в одиночестве. Но был и расчёт: хирург, раненный в грудь, будет искать место, где есть чистая вода, тряпки, возможно, старые лекарства. Больничная часовня, где когда-то лечили первых заражённых, подходила для этого идеально. Его удар в грудь в той схватке на складе был точен и силён; даже такой мастер, такой виртуоз смерти, не мог отделаться лёгким испугом и нуждался в укрытии, в передышке, которую сама чумная действительность предоставляла с большой неохотой.

Он нашёл его в самом неожиданном, и оттого — в самом логичном месте: в полуразрушенной часовне при старой городской больнице, том самом месте, где когда-то, в самом начала мора, ещё пытались лечить первых заражённых, а теперь царили лишь забвение, запустение и тяжкий дух тлена. Он лежал в глубокой нише за обвалившимся наполовину алтарём, скинув наконец свою зловещую маску, сбросив страшное облачение чумного доктора. При свете одного-единственного пыльного луча, что пробивался сквозь разбитое витражное окно, окрашивая летающую в воздухе пыль в кроваво-багряные тона, Кристофер увидел не демона и не фанатика, а просто измождённое, иссечённое глубокими морщинами усталости и страдания лицо мужчины лет пятидесяти. Его глаза были закрыты, дыхание — хриплым, прерывистым и явно болезненным. На его простой, серой, некогда белой рубахе, в районе грудной клетки, расползалось зловещее багровое пятно. Услышав осторожные шаги, отдававшиеся эхом под каменными сводами, он открыл глаза. В них не было ни страха, ни удивления, ни даже вызова. Лишь глубокая, бездонная, всепоглощающая усталость, за которой уже не оставалось ничего.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.