Квант М. Мясо и металл

Глава 1. Мясо в хроме

Дождь в нижнем ярусе не имел ничего общего с водой. Это была взвесь из конденсата, машинного масла и мелкой пыли, которую ветер гнал по ржавым желобам между небоскрёбами. Капли оседали на стекле моего забрала, и мир дробился на тысячи мутных осколков: неон вывесок, отблески проезжающих капсул, тени людей, которые уже давно не были людьми. Я стоял у входа в заведение под названием «Тёплый контур» и ждал, пока внутренний сканнер закончит сверку моего биологического паспорта. Над дверью мигала голографическая надпись: «Только для носителей органических тел». Редкость в наши дни. Ирония в том, что такие заведения считались притонами для отбросов, а не клубами для избранных. Но мне нравилось именно это — честная грязь вместо стерильной лжи верхних уровней.

Дверь с шипением уползла в стену, и я шагнул внутрь. Запах ударил сразу: пот, прожжённый пластик, дешёвый синтетический виски с привкусом тормозной жидкости. Вентиляция справлялась плохо, и воздух был густым, как суп. Посетители — человек пятнадцать, не больше — сидели за столиками из переработанных палубных листов. Кто-то играл в кости с цифровым дилером, кто-то пялился в экран портативного терминала, где шла трансляция боёв дронов. Все они выглядели уставшими, помятыми, настоящими. Никаких голографических аватаров, никакой цифровой ретуши. Только плоть, кости и застарелые неврозы.

Я прошёл к стойке. Бармен — старик с ожоговым шрамом через всю левую щёку — кивнул, не отрываясь от протирки стакана. Ткань в его руках была когда-то белой, но теперь посерела от времени и жира.

— Как обычно? — спросил он голосом, похожим на скрежет напильника.

— Сегодня что-нибудь покрепче. И без синтетики.

Он хмыкнул, выудил из-под стойки бутылку тёмного стекла, наполнил стакан на три пальца. Я опустил кредитный чип в считыватель. Сумма списалась сразу, без подтверждения. Дорого. Но когда ты один из немногих, у кого ещё есть печень, способная переработать настоящий алкоголь, такие траты оправданы. Я сделал глоток. Жидкость обожгла горло, растеклась по груди теплом. Мир на мгновение стал чуть менее отвратительным.

В углу, под единственной исправной лампой, сидел человек в сером костюме с чёрным галстуком. Это выглядело настолько инородно, что я невольно задержал на нём взгляд. Слишком чистый для нижнего яруса, слишком прямой для человека, который хочет остаться незамеченным. Он посмотрел на меня. Глаза у него были странные — серые, как мокрый асфальт, без единой искры эмоций. Я отвернулся, сделал ещё глоток.

— Вы Марк Тессен, — произнёс он.

Я не обернулся. Бармен перестал протирать стакан.

— Смотря кто спрашивает.

Человек в сером встал и подошёл. Двигался он плавно, почти механически, но не как цифровая копия. Скорее как человек, который слишком долго тренировался контролировать каждое движение. Остановился на расстоянии вытянутой руки, но не стал присаживаться на соседний табурет. Просто стоял и смотрел.

— Меня зовут Элиот Вайс, — сказал он. — Я представляю интересы человека, который хотел бы нанять вас для деликатной работы.

Я допил виски, поставил стакан на стойку с излишней осторожностью. Пальцы слегка покалывало — то ли от алкоголя, то ли от предчувствия.

— Я не работаю на корпорации.

— Мой наниматель — не корпорация. Это частное лицо. Очень обеспокоенное частное лицо.

— Частное лицо в сервере? — уточнил я, уже зная ответ.

Элиот Вайс медленно кивнул. На его лице не мелькнуло ни тени осуждения или неловкости. Он протянул мне гибкий инфолист. Я взял, развернул. На экране высветился адрес в верхнем ярусе, прямо под куполом. Резиденция с садом. Я знал это место. Там жили те, кто уже давно не нуждался в телесных радостях, но ещё держал в собственности живую землю — из сентиментальности или для престижа.

— И что случилось с этим бедолагой? — спросил я, возвращая инфолист.

— С его семьёй, — поправил Вайс. — Речь о его дочери. Пятнадцать лет. Полностью оцифрована шесть лет назад. Четыре дня назад её цифровой слепок исчез из личного хранилища. Восстановить не удалось. Похищение.

Я усмехнулся. Впервые за вечер, но усмешка вышла невесёлой.

— Похитить цифровую личность — это как украсть дым. Нужен доступ к серверам, код доступа, слепок ключа. Кто-то из ваших решил заработать на выкупе.

Вайс покачал головой. Он по-прежнему стоял идеально прямо, и это начинало меня раздражать. Казалось, сам воздух нижнего яруса не смел коснуться его костюма.

— Если бы всё было так просто, — сказал он. — Слепок не просто исчез. В хранилище появилась аномалия. Что-то вроде цифрового нароста. Наши специалисты не смогли его классифицировать. Он растёт. И он... нестабилен.

— Что значит — нестабилен?

— Периодически из него проступают фрагменты кода, которые складываются в нечто, похожее на органические структуры. Ткани. Мышцы. Нервные волокна.

Бармен за моей спиной выронил стакан. Звон разбитого стекла прозвучал как выстрел. Я обернулся: он стоял бледный, губы шевелились, но слов не было слышно. В наступившей тишине посетители за столиками медленно поднимали головы. Словно каждый из них услышал слова Вайса, хотя тот говорил негромко.

— Я не специалист по цифровым аномалиям, — сказал я, снова глядя на собеседника. — Найдите техношамана с нижних уровней. Они за деньги творят и не такое.

— Техношаманы не помогут. Они сами боятся. Аномалия вызвала уже три сбоя в системах жизнеобеспечения резиденции. Датчики отказывают, автоматика сходит с ума. Если так продолжится, охрана отключит резервные контуры и аномалия распространится на соседние узлы. Начнётся карантин.

— Тогда почему я?

Вайс выдержал паузу. Достал из внутреннего кармана маленький матовый куб, положил на стойку передо мной. Куб тихо загудел, по его граням побежали синие линии.

— Потому что вы — один из немногих, кто ещё умеет работать с живыми телами. И вы знаете, как устроена плоть. Наш наниматель считает, что в аномалии есть биологическая составляющая. Что-то, что сопротивляется цифровым методам анализа.

Я посмотрел на куб. Он был дорогим, очень дорогим — такие использовали для шифрования личных сообщений между ярусами. Обычным людям вроде меня такие игрушки не попадались.

— И сколько платят?

— Сто тысяч кредитов авансом, — произнёс Вайс, глядя мне прямо в глаза. — И столько же по завершении. Плюс полное покрытие расходов. Медицинские услуги, транспорт, инструменты.

Сумма была огромной. Слишком огромной для рядового расследования. Я чувствовал, как в груди просыпается холодное любопытство, то самое, что заставляло меня раньше влезать в самые тёмные дыры этого города. Но я также чувствовал и другое — страх. Не тот, что стучит в висках при виде врага. Медленный, ползучий страх перед тем, что я могу найти.

— Плюс одна услуга от нанимателя, — добавил Вайс. — Нематериальная. Связи, информация, доступ. Вы сможете запросить что угодно в разумных пределах.

— Например?

— Например, любые данные из архивов регистрационного управления. Они хранят записи обо всех носителях тел, живших за последние семьдесят лет.

У меня пересохло во рту. Я понял, на что он намекает. Он знает. Знал ещё до того, как вошёл сюда. Он знал, что я искал. Знал о Джине.

Я взял куб. Он был тёплым, и тепло это казалось почти живым.

— Скажите вашему нанимателю, — произнёс я, не глядя на Вайса, — что я берусь. Но мне нужны все данные по аномалии. Всё, что есть. И доступ в резиденцию в любое время.

Элиот Вайс впервые за весь разговор слегка улыбнулся. Улыбка вышла кукольной, ненастоящей, но в ней был проблеск удовлетворения.

— Договорились, господин Тессен. Завтра в восемь утра за вами прибудет капсула. Она доставит вас в резиденцию. Данные уже у вас.

Он кивнул на куб. Я всё ещё сжимал его в ладони. Затем Вайс развернулся и пошёл к выходу. Шаги его не издавали ни звука — мягкая подошва дорогих ботинок отлично гасила вибрации. Дверь с шипением отворилась, впустив полосу мутного неонового света. Затем закрылась с тихим щелчком.

Я остался один. Бармен смотрел на меня с чем-то похожим на жалость.

— Наверху, значит, — сказал он хрипло. — Плохое место. Там люди давно забыли, как пахнет боль.

— Боль не забывают, — ответил я. — Её просто учатся не замечать.

Я заплатил за разбитый стакан, вышел под ядовитый дождь. Куб в кармане куртки пульсировал теплом. Где-то высоко над головой, за пеленой грязных туч, прятался верхний ярус — мир из стекла и хрома, где сознания богачей плавали в идеальных цифровых снах. Мир, который я ненавидел, но в который мне снова предстояло сунуть нос.

По узкому карнизу пробежала крыса. Органическая, настоящая, с мокрой блестящей шерстью. Она остановилась, посмотрела на меня красными бусинками глаз, будто оценивала: достоин ли я её внимания? Потом юркнула в щель между панелями. Я проводил её взглядом и улыбнулся — впервые за несколько дней. Даже крысы выживали здесь, среди ржавчины и мусора. Может, и я справлюсь.

Дом, где я снимал комнату, был в семи кварталах — пешком по переходам, минуя вонючие коллекторы и переполненные приюты для тех, кто не мог позволить себе даже виртуального существования. Эти несчастные спали вповалку на грязных матрасах, укутанные в прохудившиеся одеяла. Кто-то из них всё ещё оставался в телах, кто-то уже нет — но выхода не было ни у тех, ни у других. Они протягивали ко мне дрожащие руки, и я бросал монеты в ладони, не глядя. Жалость была роскошью, которую я не мог себе позволить — но и пройти мимо тоже не мог.

Моя комната находилась на четвёртом уровне старого жилого блока, где потолок протекал, а стены гудели от вибраций проходящих по соседней ветке вакуумных поездов. Я открыл дверь ключом-магнитом, вошёл, заперся на два замка. Внутри пахло дешёвым табаком и пылью. Окна не было, вместо него — матовый экран, транслирующий скучную заставку городского канала. Я подошёл к столу, смахнул с него какие-то провода и пустые ампулы, поставил куб. Затем сел на продавленный диван и закрыл глаза.

Перед тем как погрузиться в данные, я позволил себе несколько минут тишины. В голове шумел дождь, шаркали шаги прохожих, где-то далеко кричала женщина. Привычный шум нижнего яруса. Но под этим шумом я вдруг услышал другое — тонкий детский смех, такой знакомый, что сердце сжалось.

Джина.

Ей было двенадцать, когда её забрали. Слишком поздно, когда болезнь уже расползлась по лёгким, как плесень по стене. Врачи предлагали оцифровку — единственный способ спасти разум. Но Джина боялась. Она цеплялась за мою руку в больничной палате, пахнущей дезинфекцией и страхом, и повторяла: «Папа, я не хочу забывать, как пахнет дождь». А потом её не стало. Ни тела, ни слепка. Только запись в регистрационном журнале, которую я безуспешно пытался найти все эти годы.

Я открыл глаза. Достал из-под подушки старую фотографию — единственную, что у меня осталась. Джина смотрела с неё с улыбкой, которую я помнил лучше собственного лица. У неё были каштановые волосы, забранные в два хвостика, и глаза — карие, с зелёными крапинками. Она любила рисовать мелками по асфальту, даже когда асфальт в нашем районе уже ничем не отличался от грязи.

Я убрал фотографию обратно. Подошёл к кубу. Синие линии на его гранях уже не просто бежали — они складывались в сложные узоры, напоминающие вены. Я коснулся верхней грани. Куб щёлкнул, развернулся, как цветок, выпустив облако голографического интерфейса.

Данные были обширными: отчёты наблюдения, логи серверов, карты резиденции, биографии всех обитателей. Я начал с аномалии. На экране появилось трёхмерное изображение цифрового хранилища — огромного зала, заполненного стойками с миллионами ячеек памяти. В центре зала, на месте, где должна была храниться ячейка дочери нанимателя, пульсировало пятно. Оно менялось каждые несколько секунд: то раздувалось, как мешок с воздухом, то сжималось в точку, то выстреливало во все стороны нитями, похожими на паутину. Фрагменты кода, о которых говорил Вайс, действительно складывались в структуры, напоминающие ткани. Я увеличил изображение. Один из фрагментов — длинная извитая лента, усеянная маленькими выступами, — походил на участок тонкой кишки. Другой — на нервное волокно с миелиновой оболочкой. Третий — на пучок мышечных волокон, сокращающихся в хаотичном ритме.

Меня передёрнуло. Я видел много странного за свою жизнь, но цифровой код, имитирующий живую плоть, вызывал отвращение, смешанное с любопытством. Кто-то сумел взломать не только программное обеспечение хранилища, но и саму логику цифровой материи. И этот кто-то не просто украл слепок — он переписывал его в нечто новое.

Я провёл пальцем по голограмме, разворачивая следующее окно. Отчёт службы безопасности. Они трижды пытались изолировать аномалию, но каждый раз она пробивала защитные барьеры, используя уязвимости, которые до этого не существовали. Один из техников сошёл с ума после ночной смены — сидит в психоизоляторе, повторяет одно и то же слово: «Мясо». Медики нашли у него на ладонях следы волдырей, будто он касался раскалённого металла, хотя температура в серверной оставалась стабильной.

Я выключил голограмму, откинулся на спинку дивана. Голова гудела. Вайс был прав: это не просто похищение. Это что-то новое. И это связано с органикой — с плотью, с телами, с тем, от чего богачи отказались в пользу цифрового бессмертия.

За стеной заплакал ребёнок. Тонкий, протяжный звук, от которого сводило скулы. Я подумал о Джине, о её смехе, о том, как она рисовала на стенах нашей комнаты, и о том, что её слепок так и не был создан. И о том, что кто-то из богачей, возможно, потерял свою дочь в этой аномалии. Неужели я ему завидую? Тому, у кого хотя бы был слепок, который можно оплакать?

Я встал, подошёл к умывальнику, плеснул в лицо холодной водой. В зеркале отразилось лицо человека, которого я с трудом узнавал: седые виски, глубокие тени под глазами, шрам на подбородке, полученный в одной из переделок. Морщины прорезали лоб, будто сама жизнь долбила по нему кувалдой. «Марк Тессен», — прошептал я. Имя прозвучало чужим, как позывной давно умершего солдата.

В восемь утра капсула уже ждала у подъезда. Она была серебристой, обтекаемой, с тонированными стёклами — из тех, что поднимаются на верхние уровни по специальным направляющим. Внутри пахло нейтрализатором и кожей. Я сел, дверь бесшумно закрылась, и капсула рванула вверх с плавной, почти неощутимой скоростью. Нижний ярус остался внизу, растворился в грязной дымке. Я смотрел в окно, как проплывают мимо серые этажи, увешанные рекламой синтетического счастья, как исчезают внизу толпы людей, которые уже не совсем люди, и как впереди растёт сияющий купол верхнего яруса — огромный, как второе небо.

Через двадцать минут капсула остановилась на причальной площадке. Дверь открылась. В лицо ударил воздух, чистый до такой степени, что кружилась голова. Я вышел. Вокруг возвышались здания из зеркального стекла, между ними — настоящие деревья, подстриженные с точностью до миллиметра. Пели птицы. Я не слышал живых птиц с детства.

На площадке меня встретил Элиот Вайс. Всё тот же серый костюм, тот же чёрный галстук. Он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел на меня с выражением вежливого внимания.

— Доброе утро, господин Тессен. Рад, что вы приняли предложение.

— Я принял его ещё вчера, — ответил я, выходя из капсулы. — Лучше покажите мне резиденцию.

— Конечно. Следуйте за мной.

Мы прошли через парк, который больше напоминал музей под открытым небом. Деревья здесь были совершенны, листья блестели, как лакированные. Но я заметил, что на них не было ни одного повреждения, ни одной сухой ветки. Слишком хорошо, чтобы быть настоящим. Может, это и были копии. Всё здесь было копией — даже земля под ногами казалась имитацией, утрамбованной с бездушной аккуратностью.

Резиденция оказалась трёхэтажным строением из белого камня с панорамными окнами. У входа, будто по команде, распахнулись двери. Внутри — прохлада, приглушённый свет, тишина. Никакой охраны. Только датчики, встроенные в стены, следили за каждым нашим шагом.

В просторном холле нас встретил человек. Точнее, его голограмма. Мужчина лет шестидесяти, с седеющими висками и усталыми глазами. Он был одет в домашнее кимоно тёмно-бордового цвета. Изображение слегка подрагивало — признак дешёвого проектора.

— Господин Тессен, — произнёс он. — Благодарю, что согласились помочь. Меня зовут Конрад Штерн. Я отец Миры.

— Сочувствую вашей потере, — сказал я, хотя сочувствие в его случае звучало фальшиво. Он не потерял дочь. Она просто исчезла из одного места, чтобы, возможно, появиться в другом.

— Потеря — не совсем верное слово, — произнёс Штерн, и его голограмма печально улыбнулась. — Мира жива. Я чувствую это. Но её слепок... я не знаю, что с ним. И те аномалии... они появились сразу после её исчезновения. Я боюсь, что кто-то использует её против нас.

— Против кого — против вас?

— Против всех, кто живёт в цифровой форме. Вы видели данные?

— Видел. Они похожи на органическую ткань, растущую внутри вашего хранилища. Это пугает.

Штерн кивнул. Его голограмма сжала кулаки, и я увидел, как на висках у него выступила испарина. Значит, проекция передавала физиологические реакции. Дорогое оборудование.

— Мира всегда была своенравной, — продолжал он. — Она не хотела оцифровываться. Говорила, что цифровой мир — это клетка, пусть и золотая. Но болезнь не оставила выбора. После переноса она изменилась. Перестала разговаривать. Только сидела в своём виртуальном саду и смотрела, как растут цветы. А потом... начались эти ночные крики.

— Ночные крики?

— Да. Серверы записывали звуковые волны из её ячейки. Похоже на крик. Но не человеческий. Скорее... звериный.

В голосе Штерна зазвенел страх. Голограмма пошла рябью, затем снова стабилизировалась.

— Вы считаете, что её слепок мог быть взломан? — спросил я.

— Не просто взломан. Изменён. Кто-то внёс в её код чужеродные элементы. И эти элементы — живые. Они не подчиняются цифровой логике. Они растут, размножаются, эволюционируют. Я прошу вас найти источник. И остановить его.

— А если для этого придётся уничтожить слепок вашей дочери?

Штерн закрыл глаза. Пауза затянулась. Я слышал, как где-то в глубине дома тихо капает вода.

— Если это будет единственным способом, — произнёс он наконец, — я готов смириться. Но сначала... сначала попробуйте спасти её. Хотя бы попробуйте.

Я кивнул. Элиот Вайс, всё это время стоявший рядом неподвижной тенью, сделал шаг вперёд.

— Я провожу вас в технический зал, где находится прямой доступ к серверам, — сказал он. — Вы сможете изучить аномалию в реальном времени. Но будьте осторожны. Она реагирует на присутствие.

— Реагирует?

— Мы заметили, что при приближении живого человека пятно начинает увеличиваться. Иногда оно выбрасывает отростки в сторону наблюдателя. Один из техников, о котором вы читали в отчёте... он стоял слишком близко.

Мы вышли из холла и двинулись длинным коридором, стены которого были облицованы матовым белым пластиком. Пахло озоном и лёгким цветочным ароматом, вшитым в вентиляционные фильтры. Где-то за стенами гудели невидимые машины — сердце резиденции, перекачивающее данные вместо крови.

Наконец коридор упёрся в массивную дверь с биометрическим замком. Вайс приложил ладонь. Дверь тихо отъехала в сторону, открыв круглый зал с голографическим куполом в центре. Под куполом, на возвышении, пульсировало то самое пятно из отчёта. Только теперь оно было в сотни раз больше. Оно занимало почти треть зала, колыхаясь, как медуза, выброшенная на берег. От него исходил низкий гул, от которого зудели корни зубов и подрагивали нервы.

Я сделал шаг вперёд. Ещё один. Пятно шевельнулось, развернулось ко мне, как цветок к солнцу. По его поверхности пробежала волна. Я разглядел в глубине нечто, похожее на руку. Маленькую. Детскую.

Сердце пропустило удар. Я замер, не в силах отвести взгляд.

Рука сжалась в кулачок. Разжалась. Будто махала. Будто звала.

И в этот момент я услышал голос. Тихий, далёкий, но такой знакомый, что перехватило горло. Он доносился не из динамиков. Он звучал прямо у меня в голове.

— Папа...

Я обернулся. Вайс стоял у входа, бледный, как полотно.

— Вы слышали? — спросил я.

— Я ничего не слышал, — ответил он.

Но я видел по его глазам: он соврал.— Ты слышал, — произнёс я, не сводя глаз с пятна. — Я же вижу. У тебя зрачки расширились, и кадык дёрнулся. Не надо врать мне, Вайс. Здесь, внизу, мы живём враньём, поэтому распознаём его мгновенно.

Элиот Вайс медленно выдохнул. Впервые за всё время нашего знакомства его маска дала трещину. Он шагнул вперёд, но остановился в двух шагах от порога, будто невидимая черта отделяла его от зала.

— Я слышал шум, — сказал он нехотя. — Не голос. Просто... шум. Как будто кто-то провёл мокрым пальцем по стеклу.

— А я слышал голос. Детский. Женский. Она звала папу.

Вайс ничего не ответил. Его взгляд был прикован к аномалии, которая продолжала мерно пульсировать, выбрасывая в стороны тонкие нити, похожие на светящиеся вены. Я отвернулся от него и снова сосредоточился на пятне. Рука, которую я видел мгновение назад, исчезла. Теперь в глубине колыхалось нечто иное — очертания лица, размытые, будто нарисованные на мокром асфальте. Черты расплывались, менялись, но я готов был поклясться, что на долю секунды узнал изгиб скулы и разрез глаз. Мира? Или Джина? Может, мой мозг просто дорисовывал то, что хотел увидеть.

Я сделал ещё шаг. Подошёл к куполу настолько близко, что смог коснуться его поверхности кончиками пальцев. Пластик был ледяным, несмотря на тепло в зале. Аномалия за стеклянным барьером вздрогнула, сжалась, а затем резко развернулась, как хищный цветок, почуявший добычу. Из её центра выстрелил отросток — тонкий, извивающийся, с утолщением на конце. Он ударил по внутренней стороне купола с такой силой, что по прозрачной поверхности пошли трещины.

Я отшатнулся. Вайс схватил меня за плечо и потянул назад.

— Уходим, — процедил он. — Сейчас же. Она почуяла вас.

— Кто — она?

— Аномалия. Или то, что от неё осталось. Вы ей интересны.

Мы отступили к выходу. Дверь закрылась за нами с глухим стуком, отрезав гул и пульсацию. В коридоре снова стало тихо, только где-то в вентиляции по-прежнему шелестел воздух. Я прислонился к стене, переводя дыхание. Лоб покрылся испариной, во рту появился металлический привкус — верный признак выброса адреналина.

— Давно она так реагирует? — спросил я.

— Сначала только на техников. Потом на всех подряд. Но с такой агрессией — впервые. При вас она словно взбесилась.

— Может, ей просто не нравится запах дешёвого виски.

Вайс не оценил шутку. Он поправил узел галстука, хотя тот не нуждался в поправке, и посмотрел на меня долгим изучающим взглядом.

— Господин Тессен, вы уверены, что слышали именно голос? Не шум, не помехи, не игру воображения? Это важно.

— Я знаю, как звучит голос ребёнка, — ответил я жёстче, чем хотел. — Особенно когда он зовёт отца. У меня есть опыт.

Он кивнул, будто ждал именно этого ответа.

— Тогда нам стоит поговорить с господином Штерном. У него есть записи голоса Миры. Вы сможете сравнить.

Мы поднялись на второй этаж. Резиденция внутри оказалась лабиринтом: коридоры, переходы, лестницы, залы с пустыми стенами. Я обратил внимание, что в доме не было ни одной фотографии, ни одной личной вещи. Только свет, пластик, стекло и редкие голографические панели, мигающие беззвучными отчётами. Казалось, здесь никто не жил уже много лет, хотя формально дом считался обитаемым. Цифровые сознания не нуждаются в физическом пространстве — оно им нужно только для престижа, для приёма гостей вроде меня, для создания иллюзии, что у них всё ещё есть что-то общее с миром плоти.

Конрад Штерн ждал нас в кабинете на втором этаже. Его голограмма сидела за массивным столом из настоящего дерева — дорогая вещь, таких теперь не делают. Сам стол, в отличие от хозяина, был совершенно материальным. Я провёл ладонью по столешнице: тёплое, чуть шершавое, пахнет лаком и временем. Штерн заметил мой жест.

— Это дерево — последнее, что осталось от моего первого дома, — произнёс он. — Я сохранил его, когда перешёл в цифровую форму. Глупость, да? Мёртвая органика, которая уже не может давать новые побеги, но продолжает существовать. Я часто смотрю на него и думаю, что мы все — такие же. Обрезки прошлого, вставленные в красивую оправу.

Я не стал отвечать. Голограмма Штерна слегка подрагивала, и в этом подрагивании было что-то жалобное. Он не мог успокоиться — даже цифровая оболочка выдавала его тревогу.

— Расскажите мне о Мире, — попросил я, садясь в кресло напротив. — Какой она была до оцифровки? Чем увлекалась? Кого любила?