Кристина Барроу Эфир

На нём надеты серые мешковатые шорты, которые я ему одолжила, — те, что пылились на дальней полке моего шкафа на случай спонтанных ночевок Тео или Алекса. Парни вечно забывали сменную одежду. Правда, на Тео и Алексе эти шорты висели так, будто они одолжили их у старших братьев, и в итоге оставались нетронутыми.

Но на Ашере... На нем они сидят так, будто созданы на заказ в какой-то премиальной мужской студии, подчеркивая все, что нужно, и скрывая ровно столько, чтобы разыграть мое воображение.

Мой взгляд медленно, дюйм за дюймом, скользит по его фигуре, фиксируя каждую деталь, жадно впитывая его образ. Рельефный пресс делится на те самые идеальные кубики, словно высеченные из мрамора. Широкие плечи контрастируют с узкой, подтянутой талией, а низкая посадка шорт обнажает четкие линии тазовых костей и тех самых глубоких V-образных мышц, от которых у меня во рту мгновенно скапливается слюна, а внизу живота вспыхивает сладкое напряжение. Чёрт, он определенно стал выглядеть иначе, чем в старших классах.

— Волнуешься? — его хрипловатый голос побуждает меня перевести взгляд на его лицо. Он приподнимает пальцами мой подбородок, заставляя смотреть в его темные, красивые глаза.

Я моргаю, словно выныривая из глубокого сексуального транса, в который провалилась, стоило ему приблизиться. Мои губы слегка приоткрываются, но я не могу выдавить ни слова, полностью парализованная его магнетизмом.

— М?

— Это всего лишь я, Мэдди. Перестань паниковать, — он кладет руки мне на талию, и от прикосновения его пальцев сквозь тонкую ткань топа у меня по телу бежит армия мурашек. Прежде чем я успеваю пискнуть, он подхватывает меня и без усилий усаживает на край кухонного острова. Его ладони ложатся по обе стороны от моих бедер, а сам он подаётся вперёд, упираясь бедрами между моими раздвинутыми ногами. Мы оказываемся в опасной, интимной близости, где я чувствую жар его тела. — Надо же, Мэдисон Миллер потеряла дар речи.

— Я не паникую, — выдавливаю я тонким голосом, который предательски выдаёт мое состояние. Сердце колотится где-то в другой вселенной, дыхание сбилось от близости его мускулистого торса, а кончики пальцев покалывает от внезапного желания дотронуться до него.

— Да? — он косится в сторону кофемашины. — Тогда объясни мне, как именно ты собиралась сварить кофе, если устройство даже не подключено к сети?

Я тут же перевожу взгляд на кофеварку и с ужасом понимаю, почему эта штука молчала. Шнур всё ещё аккуратно стянут заводской пленкой — я ведь так ей ни разу и не воспользовалась! Эту кофеварку подарил мне папа на новоселье, но с техникой у меня всегда были сложные отношения. Мои познания в гаджетах застряли на уровне доисторической эпохи, и временами я искренне не понимала, как заставить работать элементарные электроприборы.

Ашер тихо смеется, и этот звук вибрирует у самой моей груди. Уголок его губ приподнимается в той самой полуулыбке, от которой внутри всё ликует, а бабочки в животе, кажется, готовы разорвать меня целиком от переизбытка эмоций — смеси паники, неловкости и дикого влечения. Пульс бьет в висках, и я волнуюсь, что сейчас просто свалюсь в обморок.

Упасть в обморок перед близостью с парнем — это вообще на каком уровне по шкале сексуальности?

— Перестань, Мэд, — произносит он уже совсем тихо, оказавшись ещё ближе, так что его лицо нависает над моим. — Мы оба знаем, что ты волнуешься и, возможно, даже боишься меня.

— Серьезно? — я вскидываю подбородок, включая защитный режим, отчаянно пытаясь скрыть, насколько сильно его близость выбивает меня из колеи, потому что искренность в его глазах пугает меня куда больше любой перепалки. — Боюсь?! Я, чёрт возьми, тебя не боюсь! Это ты пришел спустя пять дней после того, как сбросил на меня бомбу со странными признаниями, целуешь меня… Я… я не боюсь тебя, я тебя не понимаю.

Его взгляд скользит по моему лицу, на секунду задерживается на закушенной мною губе, а затем он медленно выдыхает, проводя рукой по своим растрепанным влажным волосам.

— Я устал воевать с тобой, Мэдди, — говорит он нежно, и в этом признании нет ни капли неприязни, оно звучит мягко и устало. Ашер делает крошечный шаг назад, наконец-то впуская в мой организм каплю кислорода, но не сводит с меня глаз. — Три года я пытался убедить себя, что мы — две стихийные катастрофы, которым лучше держаться на безопасном расстоянии друг от друга. Но каждый раз, когда ты появляешься, чтобы испортить мою жизнь... я понимаю, что мне глубоко плевать на все. Я просто устал тебя ненавидеть.

Его рука мягко ложится мне на затылок, пальцы зарываются в волосы, а большой палец поглаживает скулу, посылая электрические разряды по всему телу. Прежде чем я успеваю выставить новую стену собственной защиты, его лоб мягко упирается в мой.

— Научи меня разговаривать с тобой по-новому, — шепчет он прямо в мои губы, так близко, что я физически ощущаю его учащенное дыхание и запах — смесь моего геля для душа и кофейных зерен. — Потому что старые войны меня больше не устраивают. Я хочу тебя себе, Мэдди.

Прежде чем я успеваю заставить свой мозг работать, а рот — говорить, мой телефон разрывает тишину кухни звуком входящего вызова по FaceTime, а голосовой помощник объявляет, что мне звонит миссис Дикпик. Это заставляет меня так резко и быстро слететь с острова, что я чуть не сбиваю с ног озадаченного Ашера.

— Мэдс? — растерянно зовет он, но я даже не оборачиваюсь, пытаясь понять, откуда доносится звук.

Нахожу свой телефон в прихожей и тут же поднимаю трубку.

— Мисс Миллер? — говорит на том конце провода ее противный голос.

— Да, — я прочищаю горло, — да, это я.

Дикпик начинает тараторить мне в телефон так истерично и быстро, что я боюсь, как бы она сейчас не задохнулась. По мере того как она говорит, я медленно поворачиваюсь на Ашера, сверля его взглядом, пока он делает вид, что вовсе не слышит, с кем я разговариваю и о чём. Он слегка улыбается, опуская голову и включая кофемашину. Достает два стакана, настраивает какой-то режим. Потом оборачивается, открывает холодильник, шаря глазами по моим полкам, пока не достает сливки, арахисовую пасту и что-то еще. На столе перед ним уже стоит несколько видов какао-порошка. Я осторожно иду в сторону кухни, усаживаясь на высокий барный стул и продолжаю сверлить взглядом Ашера. Он как ни в чем не бывало демонстрирует мне кружки, одними губами спрашивая, из какой хочу пить я. Я настолько поражена информацией от миссис Дикпик, что неопределенно машу головой, и Ашер выбирает за меня кружку с надписью: «Слишком хороша, чтобы сказать “Доброе утро”».

— Еще раз приносим свои извинения, мисс Миллер, — в сотый раз говорит Меган.

Я открываю рот, чтобы заверить её, что все в полном порядке, но потом вспоминаю, что кража моих работ — это ни черта не нормально.

— Я принимаю ваши извинения, — пафосно говорю я, — спасибо, что позвонили.

— Мы вернем ваши эскизы в ближайшую неделю, но… — она делает небольшую паузу, а затем продолжает: — может, вы бы хотели поработать у нас на этой летней стажировке?

Я от неожиданности издаю хрюкающий смех, смешанный с фырканьем. А когда Меган не смеется, я уточняю:

— Э-э-э, это был серьезный вопрос?

— Конечно, у вас талант, Мэдисон.

Я неверяще качаю головой, удивляясь, что ей хватило наглости предложить мне работу после всего, что сделала ее фирма.

— Всего хорошего, миссис Дикпик.

— Моя фамилия не… — я сбрасываю звонок прежде, чем она успевает поправить меня.

Отодвигаю телефон дальше по стойке, складываю локти на столешницу, упирая лицо в ладони, и, приподняв бровь, говорю Ашеру:

— Надо же, на Манхэттене закрылась фирма.

— Неожиданно, — ровно отзывается он, даже не поднимая взгляд от чашек, по которым размазывает пасту, смешанную по виду с какао.

— Кто-то накопал на них компромат, связался с жертвами мошенничества и подал иск в суд.

— Ммм, они, наверное, это заслужили.

Я не убираю руки с лица, пристально всматриваясь в его профиль. Плечи расслаблены, голос звучит лениво и равнодушно. Но я-то знаю этого парня. И то, как едва заметно дёргается уголок его губ, когда он пытается сдержать ухмылку.

— Заслужили, — протягиваю я, чуть подаваясь вперёд. — Вот только фирма называется APEX NY. И именно они присвоили мои эскизы. Меган сказала, что главным условием было связаться со мной лично и сообщить, что мне вернут мои работы. Только мне и никому больше лично не позвонили.

Ашер наконец поднимает на меня глаза. Всего на долю секунды в них мелькает чисто мальчишеское, ничем неприкрытое торжество, а затем оно сменяется притворным удивлением. Он медленно ставит чашку на стойку.

— Ты сейчас обвиняешь меня в незаконном преследовании мошенников, Миллер? Громко заявляешь, что я сижу тут и вершу судьбы мира ради твоего спокойствия?

— Я заявляю, что у тебя на лице написано: «Я купил лучших адвокатов Нью-Йорка, чтобы уничтожить этих ублюдков, но умоляю, не целуй меня за это, потому что я строю из себя плохого парня и делаю вид, что ненавижу тебя».

Ашер фыркает, и фасад полной непричастности окончательно трещит по швам — улыбка все-таки выдает его с головой. Он отводит взгляд в сторону, а потом лукаво щурится, возвращая мне этот взгляд:

— Ладно. Но, чтобы ты не орала сейчас как банши, что я разорился, сразу скажу: твой маэстро юриспруденции обошелся мне почти бесплатно, — он пожимает плечами. — Помнишь того парня, который застал тебя выпрыгивающей из окна?

Я издаю смешок:

— Билли?

— Ага, Беллингем, — Ашер закатывает глаза, специально произнося его полное имя. Чёрт возьми, это так сексуально, когда он бесится из-за парней. Но вслух я этого не говорю. Я молчу, а Ашер продолжает: — Его старший брат недавно окончил юридическую школу, и когда я рассказал о том, что с тобой случилось... Не спрашивай, откуда мне это известно, Миллер, ты никогда не умела ничего утаить, услышал то тут, то там — и пришел к выводу. Так вот, Беллингем сказал, что его брату нужно взять какое-то дело в рамках стажировки, чтобы получить работу, а мошенничество, да еще и в такой крупной компании — это просто клад. Парень хорош. Ему потребовалась неделя, чтобы нарыть на них компромат, поднять архивы и прочее. И вот мы тут.

— Ашер, не стоило…

Он принимается вливать по стенкам стаканов сливки, качая головой:

— Согласись, вид их разгромленных офисов стоил того.

— Ты невыносим.

— Зато у тебя снова есть твои эскизы, — подмигивает он.

— Спасибо, это... просто спасибо, Ашер.

Он просто кивает, как будто ничего такого в этом нет и я не пытаюсь вызвать у него какую-нибудь другую реакцию. Успеем обсудить.

Я прошу свою колонку включить музыку, наслаждаясь тем, как гармонично Ашер смотрится на моей кухне. Он ловко двигается вокруг кофемашины, орудуя какими-то инструментами, о наличии которых я даже не подозревала. Такое ощущение, будто это его территория, а я всего лишь гостья.

— Кто научил тебя варить кофе? — спрашиваю я неожиданно даже для самой себя.

Ашер бросает на меня осторожный взгляд, а потом снова отворачивается, и мне кажется, что он… смущен? Ничего себе.

— Мне всегда нравилось экспериментировать с напитками — чай, горячий шоколад, кофе… — он усмехается. — Дед вообще поет любовные оды всему, что содержит кофеин и ты это знаешь. Как-то в канун Нового года — мне было лет десять, — ты с семьей уехала на каникулы с Марком и его родителями, а мы вроде не смогли из-за того, что у родителей не совпали графики, и я остался с бабушкой и дедом в Хэмптоне. Накрыли небольшой стол. Дед расстроился, что у нас даже праздничных напитков нет… Просто это было первое Рождество, когда все были так чертовски заняты, что не взяли не то что подарки — даже не подумали о покупках. Поэтому я решил порыться в ящиках дедушки. Хотел хоть что-то для них сделать.

Он на секунду замирает, тихо шепча себе под нос ингредиенты, а потом продолжает:

— У меня было немного молотых зерен, какой-то случайный какао-порошок, сливки, которые остались после бабушкиной лазаньи… Я все это смешал. Представлял себя супербариста, знаешь, таким парнем, который делает трюки с чашками и выглядит чертовски круто. Семья была в восторге от шоу, разбил пару чашек, а если бы я приготовил абсолютную гадость, то все равно был бы счастлив. Они улыбались. И этого было достаточно.

Он вливает последние сливки, добавляет шот эспрессо, берёт две кружки. Одну ставит передо мной, вторую оставляет себе и садится напротив. Я уже знаю, что будет вкусно. Ашер умел удивлять так, будто у него это встроено в ДНК.

— А дальше? — тихо спрашиваю я, делая глоток… и едва не стону. Это не просто вкусно. Это преступно вкусно.

Он поднимает взгляд, будто не понимая вопроса:

— Что «дальше»?

— Ты рассказал, как экспериментировал, но не сказал, чем все закончилось.

— О, это было отвратительно, — он смеется, и смех получается таким теплым, что хочется завернуться в него, как в плед. — Если бабушка улыбнулась сквозь отвращение и сказала, что напиток отличный, то дед официально запретил мне приближаться к его ящикам с кофе.

Мы оба смеемся. Я качаю головой, все еще уверенная, что первый его напиток должен был быть таким же волшебным, как тот, что сейчас у меня в руках.

— Не хотела бы я пробовать твое первое творение, — бормочу, не отрываясь от кофе.

— Ты слишком быстро списываешь меня со счетов для человека, который получает… оральный оргазм от моего напитка.

Я давлюсь. Ашер смеется еще громче, довольный тем, что довел меня до удушья одним словосочетанием.

— Не переживай, — продолжает он, когда я наконец-то снова могу дышать. — Я бы не был собой, если бы послушал деда и перестал лезть в его шкафы. Я тайно совершенствовал тот напиток месяцев, наверное, пять. Он потом стал семейным. Я никогда не готовил его никому, кроме них. Ну… и теперь кроме тебя.

Я замираю.

— Кроме меня?

Он кивает на мою кружку:

— То, что ты пьешь… Это тот самый «неудачный гляссе», который я придумал в десять лет.

Я опускаю чашку на столешницу, опуская взгляд на этот безупречный кофе. Кому-то покажется, что это просто напиток, но после этой истории... я вижу все иначе. Ашер никогда не умел говорить о чувствах. В глаза он мог сыпать своими фирменными издевательствами и говорить, как сильно я порчу ему жизнь, но о том, что действительно имеет значение, всегда молчал. Женщины в моей семье всегда твердили: мужчина проявляет любовь не красивыми фразами, а поступками. И Ашер доказывает эту теорию.

Сначала он откопал тот обрывок своего списка, чтобы доказать: все было совсем не так, как напридумывало мое воображение. Потом провернул эту безумную историю с возвращением моих эскизов... А теперь — его первый напиток, которым он ни с кем не делился. Это звучит громче любых слов о любви.

Я медленно поднимаю взгляд и чуть отодвигаю стакан от себя. Ашер тут же хмурится — его черты лица напрягаются, во взгляде мелькает испуг. Наверное, считывает мою реакцию не так. Хотя я не виню его: я сама давала ему слишком много поводов думать, что мне плевать.

Я не произношу вслух, как сильно всё, что он сделал для меня, важно. Вместо этого я просто впервые смотрю на этого парня совершенно по-новому.

Я встаю. Не говоря ни слова, сокращаю расстояние между нами, становясь между его широко расставленными ногами. Мои ладони ложатся на его лицо, обхватывая за щеки, и я наклоняюсь так близко, что его дыхание сбивается. Ашер замирает, а его руки мгновенно ложатся мне на бедра, сжимая так крепко, будто он боится, что я снова исчезну, как сделала это в ночь выпускного. Если бы я не была тогда такой идиоткой, я бы спросила, что за список он имел в виду, когда прошептал мне это на ухо после того, как мы оба кончили. Я не была «одной из тысячи», я была единственной в его списке мечтаний.

В этот раз он не делает первый шаг — он просто тяжело и учащенно дышит, глядя на меня из-под чуть опущенных ресниц.

— Я ненавижу тебя, Ашер Кингсли, — шепчу я, и голос предательски дрожит.

Он издает низкий, хриплый смешок, от которого у меня внутри все обрывается, и невесомо касается губами уголка моего рта.

— Это единственная вещь, в которой ты стабильна, конфетка, — повторяет он фразу, брошенную как будто вечность назад, а не три недели назад, а потом отчаянно добавляет: — Пожалуйста, не убегай от меня, Миллер.

— Я и не собиралась.

Как только с моих губ срывается эта фраза, он рывком поднимается, подхватывает меня под бедра, впечатывая в край островка, и целует. С такой сносящей крышу нежностью и отчаянием, что у меня перед глазами гаснут все огни этого чертового города.

Ненавижу его за то, как сильно я его люблю.