Виктор Козлов Московский дворовой

- Опять телеграмма?! - встречали словами, почти хором Кравцова.

- Не знаю, кого уже и хоронить, - проговорил он огорченно, сжимая в руке телеграмму. - Родителей жалко, бабушек и дедушек уже похоронил, теперь очередь настала теток.

Это было интересное сборище, школа передового опыта, можно сказать, целый институт со своими преподавателями по тому, как сохранить стипендию. Испуга на лице ни у кого не видно, ввиду того, что он забивается наглостью и уверенностью. Смех, анекдоты, шутки, которые быстро заканчиваются с первым вышедшим из дверей злополучного кабинета.

- Сняли!

Не, может быть - шутит! Снять стипендию, у человека, у которого на руках самая настоящая справка из больницы о болезни, с такими красивыми печатями, штампами.

- Следующий!

Испуга нет на лицах - не привыкли бояться, но озабоченности и огорчения в глазах полным-полно.

- Сняли! - бросает огорченно второй в притихшую толпу перед дверью.

- Следующий!

- Сняли! Я же родную тетю похоронил! - говорит Кравцов и едва от огорчения не плачет. - А они?!

Перед дверью могильная тишина и явные признаки торпидного шока у всех на лицах. Слово "сняли" написано у всех в глазах выходящих, которые уже не бросают его огорченно в толпу, а лишь машут рукой.

До меня уже сняли стипендии почти у человек двадцать - это у людей, у которых были настоящие оправдательные документы. А у меня на руках вшивая липовая справка, которую невооруженным глазом видно, что она самодельная. Как приговоренный к смерти, перешагнул порог кабинета, решивший не показывать на посмеяние свой документ и решительно, достойно встретить свой приговор. Пусть подавятся моей стипендией! Правда, до чего же жалко ее отдавать, даже для того, чтобы какой-то общественник ею подавился. Вот теперь, пусть меня никто не ругает и не упрекает, что я не люблю комсомольских вожаков, верных помощников старших партийных товарищей. А, кто их заставлял стипендию у меня отбирать?

На саму честность и правильность студенчества в лице общественных работников, смотреть не могу - боюсь, что не выдержу и пошлю их подальше. Глаза мои устремлены на декана факультета - грозного, требовательного, но как бы там ни было, уважаемого всеми нами за честность и справедливость.

- Расскажи нам, Паша, чего ты так много прогулял часов, - задает мне вопрос второй секретарь комсомола института Ваня Деркачев и смотрит на меня насмешливо, с издевкой, ожидая, что сейчас начну вытягивать липовую справку и, как все канючить, просить, чтобы не сняли стипендию.

Канючить не собираюсь, а вот Ваню, с которым поступали в институт в одной группе, так и хочется ударить. (Что я в конце пятого курса и сделал. Правда, получилось вроде бы, из-за девушки - это меня и спасло впоследствии от исключения. Но на самом деле, он получил от меня, именно, за свою ретивость комсомольскую. Пострадал за идею?!).

- Каждый день, надо высидеть по восемь часов занятий на твердом стуле - четыре часа практики и четыре лекций, - отвечаю со злым упрямством и смотрю лишь на декана. - Для того, чтобы это выдержать, надо иметь здоровый, оловянный зад по типу чемодана, а он у меня к этому не приспособленный и с кулак величиной.

- За честность, за честность, - говорил декан сквозь смех и не мог досказать предложение до конца. - За честный ответ оставим тебе стипендию!

Терапия мой не любимый предмет - я столько из-за нее настрадался, пережил! Даже, самая моя любимая преподавательница в институте, доцент терапии Комкова Елена Петровна и та не смогла привить любовь к ней никаким путем. Казалось, что этот предмет, словно чувствовал мое отношение к нему и мстил постоянно, и почти на каждом курсе, где ее изучал. Независимо от кафедры - то ли госпитальная, то ли факультативная. Менялись лишь преподаватели, заведующие кафедрами и я постоянно ждал какой-либо пакости от нее.

Николай Поликарпович, что-то рассказывает, объясняет, слушает студентов, а я уже рассмотрел ее нижнюю часть, насколько это было возможно и перешел к верхней части - к ушной раковине, волосам, щекам. Внимательно придираюсь к ее внешнему виду, пытаясь отыскать хоть один изъян, чтобы потом его возвеличить в большую степень, мысленно обезобразить и тогда все - красота девушки для меня пропала и она перестанет для меня существовать. Тогда мои глаза освободятся и смогу спокойно поизучать остальных, попытаться их охарактеризовать. А чего их всех характеризовать - четыре девушки, три из них замужем, которые и сидят рядом со своими примерными мужьями, заглядывающими в рот преподавателю. Тут волей не волей, только и остается смотреть на одну оставшуюся незамужнюю.

Уперся ей взглядом в ушную раковину (кстати, тоже очень любимую для меня часть женского тела, но только если она аккуратная, вырисованная, вылепленная без изъяна) - редко у какой девушки она идеальная, отточенная и в то же самое время нежная.

На мочке висит небольшая, круглая сережка и я восхищен опять же, контурами этого органа. Привлекает взор и манит небольшое ушко своей нежностью и хрупкостью. Вынужден с трудом отогнать воображаемую картину, как целую маленькое пространство за ним и волосами, потом покусываю мочку…

У меня уже спортивный интерес возникает - прошло уже больше часа урока, а еще ни одного изъяна в ней не нашел. Так доиграюсь, еще и влюблюсь - а там страдания, бессонные ночи. Иногда она мешает мне - оборачивается и зло, раздраженно смотрит на меня, пытаясь пересмотреть. Не надо хмурить бровки, не такие взгляды выдерживал в ответ - не съем тебя! Все же, удивительной красоты хохлушечка! А глазки, а грудочки! А волосы красит в черный цвет или они такие от роду?

Не успел определить.

- Самаров Павел Николаевич, я хотел бы услышать, что вы можете рассказать о пневмониях, разновидностях, причинах.

Разве можно спрашивать человека, первого сентября, в первый день учебы в новом учебном году, тем более того, который только что появился в новой группе и даже не знает, как кого зовут?

На мой взгляд, я выдал вполне достойный ответ - ведь, наверняка, такого учителя терапии, как у меня, не было ни у кого из здесь присутствующих. Николай Поликарпович не удосужился меня похвалить, промолчал и объявил перерыв.

Виноват в дальнейшем, что произошло со мной, староста группы - должен же любой человек найти виновного в свое оправдание. Нет, скорее виновата все же она, что соврал так нагло и отвратительно. Если бы не ее испытующий, заинтересованный взгляд, если бы она не прислушивалась, то я спокойно и тихо ответил бы старосте Пете, хотевшего записать, кто мои родители, так как есть.

Конечно, постеснялся бы сказать откровенно, что отца и в глаза никогда не видел, а мать умчалась с каким-то хахалем еще, когда у меня сопли под носом до пояса были, оставив меня на воспитание своей матери. Соврал бы, что-то поприличнее. А так, видно, разгоряченный ответом о пневмониях, за что он мне даже хорошего слова не сказал, а, может быть, подстегнутый ее взглядом, выдал такое, что ни в одни ворота не лезли и за, что мне иногда стыдно бывало. А, впрочем, от угрызений совести никогда не умру.

- Папа у меня - Самаров Николай Константинович, генерал-майор, начальник штаба двадцатой танковой армии (убей меня на месте, но даже не знаю, есть ли таковая армия на самом деле), - проговорил так правдиво, решительно, что у многих сомнений не возникло, лишь у некоторых рты раскрылись. Вышедшие замуж девушки, наверное, в мгновенье пожалели, что это сделали. Все ж таки уровень - это вам не просто второй секретарь обкома, а генерал. - Мама! - я лихорадочно начал соображать, кем ее сделать, чтобы было и достойно, и солидно - под стать отцу. - Мама, Самарова Анастасия Христофоровна (ну и отчество же ей придумал - во, молодец!), доктор физико-математических наук, работает в закрытом институте (да, у меня не голова, а дом советов - как бы и кто не спрашивал, что это за институт и с чем его едят, сделаю загадочный вид и, конечно, не разглашу государственную тайну.).

Последние слова проговорил с гордо поднятой головой кверху и стоял перед ними всеми, так и застывшими с открытыми ртами, с видом здорового, рождественского гусака, как и положено настоящим сынкам генералов. Я не полностью придурок - в этот момент притворяюсь им и понимаю, что не сегодня или завтра, они все узнают обо мне - ведь в деканате все анкетные данные есть. Но пусть сыночки и дочки, профессоров и других высокопоставленных родителей, каких в нашей группе восемьдесят процентов, хоть на время перестанут смотреть на меня свысока и снисходительно. Разве можно так смотреть на сына самого генерал-майора! Это вам не то, что давеча!

Сучка! Гадом буду, но она мне не поверила. Вижу, как в ее глазах забегали заинтересованные веселые зайки, а на губах застыло восклицание.

- Ух, ты! Ну, ты и загнул, похлеще барона Мюнхаузена!

Я, ведь, тоже умею читать по глазам, особенно у тех, к кому неравнодушен. А то, что неравнодушен к ней, несмотря даже на то, что пытаюсь усиленно переубедить себя в обратном - это, как пить дать и к гадалке ходить не надо.

Глава 3.

По давно заведенной традиции группа в полном составе сегодня собиралась отмечать первый день занятий. Меня же, никто в ресторан не приглашал отмечать праздник первого сентября, да и не пошел бы, как бы не хотел. Причина проста и банальна - у меня от моих московских накоплений, после усиленных разгрузок вагонов, осталось аж 00 рублей и 00 копеек. Поэтому за предложение Славки Воеводина пойти на ликеро-водочный завод и загрузить пару вагонов ящиками с пойлом, ухватился с удовольствием.

Славка для работы напарник то, что надо - рослый, жилистый и выносливый. Для грузчика, как и я, подходил полностью.

- Ну, как тебе группа? - спросил меня, при этом ехидно хохотнув. - Станешь ты в ней козлом отпущения - будут тебя все преподаватели склонять налево и направо. Ведь надо же кого-то ругать в группе. Не будут же они Сашку или дочку Хватова ругать.

- Не стану козлом отпущения, - ответил ему и засмеялся. - Я сказал старосте, что у меня папа генерал-майор танковых войск, а мама доктор физико-математических наук.

Хорошо, что он успел установить ящик, а то б точно уронил его на пол вагона.

- Ну, ты и дал? - пробормотал удивленно. - А если разоблачат?

- Пока разоблачат, пока разберутся, уже и шестой курс кончится, а там - «Гуд бай Фрося!». А даже, если и разоблачат, ну, что из этого?

Аргумент стоящий - ведь и впрямь, ничего не будет. От стыда не умру, когда меня уличат во лжи, сквозь землю не провалюсь. Да и врал не из-за того, чтобы не стать козлом отпущения, а из-за какого то ехидного чувства - мол, посмотрим, как вы отнесетесь ко мне, как к генеральскому сыночку. И, честно говоря, если бы не она, то сказал бы правду. Но, обидно, что не поверила мне! А, может быть, я ошибаюсь?!

- Ну, как тебе Ирина? - задал он вопрос и испытующе на меня посмотрел.

Врать Славке не собирался и лишь, тяжело вздохнув, сказал огорченно.

- Чужая жена, чужая баба! Нечего на нее и глаза раскрывать. Но, красивая зараза - редкой красоты! - эти слова выскочили от меня непроизвольно и прозвучали искренне, именно, то, что хотел сказать с самого начала утра.

К двенадцати часам ночи мы загрузили первый вагон. Вино, огурцы, варенные яйца, хлеб - лучшего обеда, вернее всего, ужина, для студента и не придумаешь.

- Я целый год с ней провстречался на первом курсе, - шепелявя, из-за переполненного рта пищей сказал он, потом замолчал, тщательно пережевал и уже отчетливо и наставительно сказал. - Не вздумай в нее влюбиться! Забыть не сможешь!

Доля правды в его словах была, потому что уже ночь, прошло больше девяти часов, а ее ножки, попочка, лицо все это время стоит перед глазами. Просто так, редко кто так надоесть сможет! И спасибо за предостережение, но, правда и сам это знаю.

- К сожалению, мы с тобой не пара ей, хотя и не дурные ребята, и внешне и внутренне.

На эту тему - пара не пара, мне не хотелось распространяться. Хотя, во многом он был прав, да и я это прекрасно знал. Дистанция, между так называемой «золотой молодежью» и нами - голозадыми, не родовитыми (хотя, какая там родословная была даже у того, второго секретаря обкома - кроме задранного носа от своей значимости, больше ничего у него не было), была и еще какая. Понимал это не хуже Воеводина, поэтому уже давно, с первого взгляда на нее, пришел к выводу, что у нас даже при всем желании, ничего не вышло бы. Обидно это понимать, но нужно, чтобы, как он сказал, зря не страдать и не мучиться. Тем более, хоть и обидно где-то внутри, вынужден был себе признаться, Сашка во многом меня превосходил - по многим показателям. А, хотя бы и тем, что он не пил! Еще тогда, в те молодые годы, немного начал понимать, что такое алкоголик, что такое пьющий человек в этом, советском обществе.

- Ты понимаешь, вроде бы, мы и любили друг друга, особенно я, но что-то все равно отделяло меня от нее. А, когда встретился и познакомился с ее родителями, вообще, пропасть стала между нами…

Не слушаю его разглагольствования на эту тему. Слава Богу, мне везло все это время и кроме, как в дочку простого крестьянина или рабочего, больше ни в никого не влюблялся (вернее, испытывал к ней влюбленность). Вспомнил, как раз в тему разговора, своего одногруппника, Станислава, которого по московским меркам с трудом можно было запихнуть в категорию «золотой молодежи» - всего-навсего сын заместителя председателя райисполкома. Но задатки у него были хорошие - на сына министра, если не больше. К тому же, он хотел власти, быть хорошим общественником. Кстати, я сам виноват был в том, что он стал впоследствии большим комсомольским деятелям. Трудно поверить в это, но это было.

Я был в большой дружбе с Володькой, секретарем комсомольской организации курса - отличный был парень, после армии, пил и курил. У меня глаза вылезли от неожиданности, когда Станислав подошел ко мне и скромно, опустив глаза книзу, попросил.

- Паша, там в бюро комсомола освободилось место! Попроси своего друга Володьку, чтобы он порекомендовал меня на это место. Что тебе стоит?

У меня от этого вопроса глаза на лбу и дикий вопрос - шутит или правду говорит?! Неужели есть люди, которые сами рвутся на общественную работу, по зову сердца? Посмотрел на него и по его виду понял, что не шутит.

- Две бутылки водяры и ты член бюро! - сказал и не верил - все думал, что шутит.

Водка появилась буквально через пять минут и стояла у меня на столе в комнате общежития, притягивая свой взор и маня своим одуряющим запахом. Надо отдать мне должное, я не раскрыл ее без Володьки.

- Не, Паша, продешевил ты! - высказался он, выпив первые сто грамм. - Не меньше двух литров стоит эта должность!

Я бы, конечно, за эту должность и сто грамм не дал, но не мне судить. Бросив застолье, через пять минут был у Станислава в комнате и четко донес до его ушей, пока еще был трезвым, стоимость этой должности в новом эквиваленте. Вернулся назад с двумя бутылками водки.

Мы хорошо обмыли его будущую должность, благо водки было вдоволь, а у нас двоих - учитывая, что Володька был десантником, а я все же, его благородие чемпион Европы, то дури у нас было еще больше. Мы выломали за вечер две двери в женском общежитии, так как любимые женщины Володи нам двери не открывали, но ума хватило вовремя смыться до приезда и появления милиции, вызванных вахтершей.

Я бы назад вернул ему эти два литра, чтобы не слышать через три месяца, как он нам читал и разъяснял знаменитые труды Леонида Иллича Брежнева - «Целина, Малая земля». К третьему курсу проклял тот день вообще, когда в первый раз выпил рюмку водки в своей жизни и особенно тот день, когда позарился на литр водки. Станислав был уже для меня не досягаем - он был в студенческой элите института, приближен к начальству и обласкан. Несмотря на то, что я фактически являлся крестным отцом его роста по комсомольской линии, он ко мне благодарности не испытывал и все норовил показать всем, какой я на самом деле разгильдяй. Ну, а если учесть еще, что Володька перевелся во Владивосток, то у меня защиты в комсомоле не осталось.

- Ну, что ты стоишь? - выговаривал ему один на один как-то, после очередного его нравоучительного замечания. - Ума у тебя в голове с гулькин нос, с виду невзрачный, хилый, очкастый, женщины тебя не любят, да и не за что! Учишься ты слабенько и, если бы у тебя не было комсомольских погон, то, вообще, тебе грош цена была бы в базарный день.

Ох, какой же я был дурак и нисколько не разбирался ни в людях, ни в женщинах. Его папу выдвинули на заместителя мера города, он отхватил первую красавицу института, а я! А мне оставил на всю жизнь его слова, врезавшиеся мне в память крепко и на всю жизнь. Кстати, очень правильные и умные слова.

Он ничуть не обиделся на мою возмущенную речь, не оскорбился, не стал рвать на груди свою рубашку, защищая свою честь. Он посмотрел на меня равнодушно, снисходительно и сказал с полным пренебрежением.

- А ты пьешь!

Этими двумя словами он меня раздавил сразу же и моментально, отодвинул меня в конец списка категорий людей. Этим все он высказал, резко открестившись от меня и, наверное, от всех таких наподобие меня. Ему начхать было на то, что у меня фактически не было ни одной четверки в зачетке, что у меня феноменальная память, что я сильный, здоровый, спортсмен в бывшем. Он меня просто своим росчерком пера, вычеркнул из списка стоящих людей. И, самое главное, анализируя прошедшую жизнь, видел, как много раз меня вычеркивали другие люди, копия Станислав, всего двумя словами.

- Да, он пьет!

Я рвал на груди рубашку, обзывая бездаря бездарем, проходимца проходимцем, а мне отвечали вслед.

- Он пьет! Он запойный алкоголик, - и пренебрежительно пожимали плечами, добавляя равнодушно. - Что с него возьмешь?

Самое главное, их слушали те, кто их хотел услышать и верили им, хотя ни разу меня не видели пьяным - не дурак же я, все же, чтобы им показать свою пьяную рожу на обозрение. Пусть и напивался, но раз два, ну, пусть от силы пять раз в году. Но, клеймо мне, уже поставили на всю жизнь еще с института - и надо сказать стойкое, которое не смывается никакими красками.

К пяти часам утра мы загрузили второй вагон и были не столько уставшими, как пьяными. Попробуй, удержаться и не выпить, хоть и каялся до этого времени, что на шестом курсе начну новую жизнь без водки, когда за ночь погрузил десятки тысяч бутылок.

Погрузку вагонов мы закончили у него на квартире, выпивая сворованное вино (а украли хорошо - двадцать четыре бутылки «Портвейна приморского») и закусывая сырыми яйцами с хлебом. Появился лишь на практические занятия, пропустив четыре часа лекций. Вот и начало шестого курса, начало новой жизни, нового направления?!

Я опустил свое тело на свое место за крайним столом, в последнем ряду и для меня перестало все существовать - и преподаватель злополучной терапии Николай Поликарпович, и моя красавица, которую полюбить нельзя, чтобы самому не страдать, и все студенты моей группы. Я полностью во власти своего похмелья, опустошен и уничижен.

Вид у меня типичный для алкоголика средней руки - красные глаза, мой перекривленный нос покраснел, а еще учитывая мое упадочное состояние! Короче говоря, мне хана! На, мой взгляд, на второй же день моего пребывания в этой идеальной группе, я заработал свой имидж и слова Станислава, как раз подходят ко мне в этот момент.

- Ты, пьешь!

Они мне сейчас этого не говорят, но посматривают на меня с таким видом, будто уже сказали мне их. Начхать - мне сейчас не до них и их разговоров. Похмелье!!! При том, жуткое!

Двойку за ответ, получил вполне заслуженно потому, что рот раскрыть не мог - дыхну на него - умрет же! А, судя, по виду, Николай Поликарпович вообще, не пьющий - не зря же избран парторгом института!

Мои одногруппники тоже жалуются, что перепили вчера в ресторане, красочно хватаются за головы, при этом громко смеялись и разогревали себя мечтами о бокале пива (посмеялись или выдавили бы из себя улыбку, если бы и впрямь, выпили столько гомулы, сколько я вчера с четырех часов дня). Меня берет злость на них или простая зависть - почему-то всегда, мало пьющий или совсем не пьющий человек, так любит рассказывать о случаях, когда он выпьет больше двести грамм. Для крассовства делают это, выпендриваясь перед кем-то. Передо мной, что ли?

Даже моя красавица, Ирина, и та схватилась за голову и сказала томным голосом.

- Последняя рюмка коньяка была лишняя! Голова болит.

Выжрала бы столько, сколько я вчера - умерла бы тут же! Ох, Господи, не знаю благодарить его или плакать, но, скорее всего, благодарить - она смотрит на меня с нескрываемым пренебрежением, брезгливо и свысока. Честно - я рад, даже очень, что моя зародившаяся любовь с первого взгляда, умерла буквально со второго взгляда. Чтобы не страдать, не переживать! - но все же, очень красивая девушка. Даже сквозь пары алкоголя она красивая и, как хочется, очень даже (а на похмелье вдвойне почему-то), оказаться рядом с ней в одной постели и даже ничего не делать - просто лежать тихо и прижиматься к ее телу.

Глава 4.

Так и знал, что терапия меня не оставит в покое даже на шестом курсе. Она вцепилась в меня клешнями и не хочет никак отпускать. И, как назло, преподаватели по ней один лучше другого и, пожалуй, самые требовательные. По хирургии, травматологии, урологии и по другим оперирующим специальностям, мы в прямом смысле слова сами гоняемся за преподавателями, иногда не видя их целыми днями. А по этой злополучной терапии, преподаватель заходит в аудиторию со звонком и умудряется все четыре часа с нами провести неотлучно - что-то рассказывая, показывая и, самое страшное и противное, спрашивает и задает на дом учить. Всего месяц цикла - последний месяц, а, как выматывает.