Константин Сергеевич Ильин Волчья сыть

Двести человек.

Они жили здесь. Они выходили утром вот на этот скат, потому что он южный и сохнет раньше. Они брали воду из тех семи ключей, из которых Ярина только что пила и которые были такие холодные, что заломило зубы. Они ставили тыны, рожали детей, ругались из-за меж, ходили в лес, хоронили своих где-то тут же, рядом.

И от них осталось ровно вот это: сорок десятин хорошей травы, которую Кривец косит на сено, и девятнадцать обожжённых пятен под дёрном, о которых не знает никто, включая тех, кто косит.

Ни имени места. Ни имени человека. Ни одного слова.

Она пошла к ключам напиться перед обратной дорогой.

Солнце уже садилось, и от воды потянуло холодом, и над самой водой, в ложбинке, стояла полоска тумана — тонкая, в две ладони, обыкновенная, вечерняя.

В ней стоял мокрый.

Ярина узнала его сразу.

Тот же, из-под Кривца: немолодой, лет пятидесяти, с отёкшим серым лицом, с бородой, с которой текло. Тот самый, который спросил её в апреле, кто он, и которому она сказала «не знаю», и у которого от этого погасло лицо.

Он стоял по колено в тумане и смотрел на неё.

— Ты, — сказал он.

— Я, — сказала Ярина.

Она не побежала. Она четыре часа ходила по чужим печам и считала мёртвых, и к вечеру у неё внутри выгорело место, где обычно сидит страх.

— Ты сказала, что не знаешь, — сказал мокрый.

— Сказала.

— А теперь?

* * *

Ярина села на камень у воды.

— Слушай, — сказала она. — Я тебе сейчас буду говорить, а ты меня поправляй. Договорились?

Он не ответил, но и не ушёл.

— У тебя рубец на левой руке, вот тут. — Она показала на себе. — Длинный, ровный. Такой бывает от косы, если по руке. Косой рубятся косцы, значит, ты косил.

Молчание.

— Свита у тебя кожаная, а застёжка бронзовая. Такие носят те, кто ходит по реке. Значит, ты не только косил, ты ещё и лодьи водил или при лодьях был.

Она подумала.

— Ты сказал: помню лошадь. Кто помнит лошадь — тот с лошадью работал. У бортника лошади нет, у рыбака нет. У возчика есть.

Мокрый шевельнулся.

— Была, — сказал он. — Была лошадь. Серая.

— Ну вот, — сказала Ярина, и у неё сел голос. — Ну вот, видишь. Ты возчик. Ты возил по реке и по берегу, и ты косил, и у тебя была серая лошадь, и ты, наверное, был не бедный, потому что бронза.

Она перевела дух.

— Больше я про тебя ничего не знаю, — сказала она. — И никто уже не знает. Понимаешь? Некому знать. Я сегодня целый день ходила по полю, где стояла твоя деревня, и там трава.

— Ну и что, — сказал мокрый.

— А то, что я тебе сейчас совру, — сказала Ярина. — И ты, пожалуйста, не сердись.

Она встала.

— Может быть, тебя звали… — начала она.

И осеклась.

Она произнесла эти три слова и увидела, что ничего не произошло: мокрый стоял как стоял, и туман вокруг него был такой же, и в воздухе не переменилось ровно ничего.

Ярина постояла, соображая.

Потом поняла — не умом, а как понимают, куда ставить ногу на льду.

«Может быть», это не имя. «Может быть», это когда ты оставляешь себе выход.

Она вытерла ладони о подол.

— Тебя зовут Первуша, — сказала она.

Она сказала это ровно и просто, как говорят «сегодня вторник», и в голове у неё при этом отчётливо стояло: я вру, я это сейчас выдумала, его звали как-то иначе, и я никогда не узнаю как.

И всё равно сказала.

Мокрый поднял голову.

— Первуша, — повторил он.

— Первуша, — сказала Ярина. — Возчик. У тебя была серая лошадь.

— Точно?

— Точно, — сказала она.

Он посмотрел на неё, и Ярина увидела, что он знает.

Вот что было самое страшное и самое главное: он знал, что она врёт. Он стоял и знал, и она стояла и знала, что он знает.

— Ну и хорошо, — сказал он.

И сел.

Он сел в туман, как садится очень усталый человек, — сначала на корточки, потом на землю, и уронил голову, — и туман над ним сомкнулся и через минуту разошёлся, и под ним не было ничего, кроме мокрой травы у ключа.

Ярину вырвало.

Она стояла на четвереньках у воды, и её выворачивало, и она не понимала чем, потому что не ела с утра.

Потом она села и засмеялась.

Она смеялась минут пять, одна, в сумерках, посреди поля, под которым лежали двести безымянных человек, и хохот у неё выходил нехороший, и она это слышала со стороны и не могла остановиться.

Потому что получилось.

* * *

Домой она пришла затемно и пошла прямо в церковь.

Кирилл был в алтаре и вышел на голос.

— Отче, я соврала мертвецу.

Он посадил её и выслушал всё, от поля до ключей, не перебив ни разу.

Потом молчал очень долго.

— Ярина, — сказал он наконец. — Я должен тебе сказать, что это худо. Я поп, я обязан. Вот, сказал.

— Я знаю.

— Нет, ты послушай. — Он поднял ладонь. — Имя человеку даётся один раз. Родителями либо Церковью. Оно не выдумывается, потому что имя — не ярлык на горшке. Ты сегодня взяла и назвала человека не так, как его назвала мать. Это, дитя, дерзость такая, что я даже не знаю, к какому правилу её отнести.

— И что мне теперь?

— Не знаю, — сказал поп.

Он встал и прошёлся по церкви — от клироса к дверям и обратно, и половицы под ним скрипели.

— Я сорок лет служу, — сказал он. — Я привык, что на всякое есть правило, и я всякий раз его находил. А тут нет.

Он остановился.

— Ты подумай, что вышло, — сказал Кирилл. — Ты соврала — и человеку стало легче. Не тебе. Ему. Он лёг.

— Так, может, это бес?

— Может, — согласился поп. — Бесу тоже иногда полезно, чтоб ты потом за ним пошла. — Он потёр глаза. — Только знаешь, дитя, я на бесов за сорок лет столько списал, что у них, поди, уже ларь отдельный. И заметил: на беса списываешь, когда неохота думать.

Он сел напротив неё.

— Вот тебе, — сказал он, — как я это разумею. Не как правило, а как разумею я, поп Кирилл, семидесяти лет, и за это меня можно бить.

— Говори.

— Имя даётся один раз, — сказал он. — Это верно. И того имени ты ему не вернула и не вернёшь. Значит, ты не имя ему дала.

— А что?

— Ты его одолжила, — сказал Кирилл. — Ты ему своё дала поносить, потому что он голый стоял.

Он поднял палец.

— И потому это не ложь, а милостыня. Ложь — это когда ты берёшь. А ты отдала.

* * *

Она проспала в ту ночь одиннадцать часов, чего с ней не бывало с детства.

А наутро встала, достала бабкин короб и села заново — уже иначе.

В коробе было сорок два имени, писанных её собственной рукой под бабкину диктовку, и три чёрные ломкие полоски на дне, которых не разбирал никто.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.