Константин Сергеевич Ильин Волчья сыть

Глава вторая

НАВЬИХ БЕРЕГОВ ТУМАН

Лёд на Полисти встал криво и сошёл рано.

Обычно река ломает себя двое суток, с грохотом, ставя льдины дыбом. В тот год лёд просто истаял за неделю, без единого треска: почернел, осел и ушёл, и вода поднялась тихо, будто её налили.

— Не к добру, — сказал староста Некрас. — Я семьдесят зим… то есть не семьдесят, пятьдесят три, но всё равно, я такого не видел. Лёд должен ломаться. Если лёд не ломается, значит, он куда-то делся, а куда он делся?

— Растаял, — сказала Ярина.

— Растаял! — Некрас всплеснул руками. — Так он всегда тает! А тут тихо растаял. Это разное.

А потом лёг туман.

Он пришёл на седьмой день после Пасхи и не сошёл. Весенний туман на реке живёт до третьего часа, потом солнце его снимает; этот стоял и в полдень. Он лежал в пойме ровным белым слоем в рост человека, так, что мужик, идущий берегом, был виден по грудь, а ниже груди его не было.

И в тумане не звучало.

Не «было тихо» — тихо в тумане и должно быть. В нём именно не звучало: человек кричал и слышал свой крик коротким, обрубленным, будто ему затыкали рот на втором слоге.

Туман пришёл как раз тогда, когда зацвела черёмуха.

Черёмухи на Полисти много: она стоит по всем берегам сплошной стеной, и в обычный год, когда зацветает, весь Кривец неделю ходит с больной головой, потому что запах такой, что его можно резать ножом. В тот год она цвела в тумане. Белое в белом. Кисти свисали из тумана над водой, как будто сами по себе, без веток, и от них тянуло сладким, тяжёлым, и в тумане этот запах не расходился, а стоял на месте, густой, и кружилась голова, и подташнивало.

Лягушки в пойме молчали. Соловьи, которые в это время должны петь по ночам в каждом кусте, молчали тоже.

Скотину перестали гонять к воде на третий день.

Первым пропал Нечай, кривецкий бортник.

Он пошёл ставить верши и не вернулся. Его искали двое суток, нашли лодку, вершу и шапку, а его не нашли. Решили: утоп, и пошли служить.

Через четыре дня пропал мальчишка с выселок, десяти лет.

Через шесть — двое сразу, муж и жена, ехавшие на телеге в Молодь. Телега стояла на дороге, лошадь щипала траву у обочины, на телеге лежал мешок с солью, и соль была нетронута.

— Соль! — Некрас стоял над телегой и не мог успокоиться. — Соль целая! Вы понимаете? Мешок соли. Кто ж соль оставит? Разбойник соль не оставит, волк соль не оставит, её даже медведь… ну, медведь, может, и оставит, но медведь бы лошадь задрал. А лошадь вон стоит.

— Некрас.

— Что Некрас? Я правду говорю!

Вот тут Кривец испугался по-настоящему, потому что от разбоя соль не остаётся.

На седьмой день у Горюнихи пропала корова.

Её нашли к вечеру, у воды, в ивняке, по звуку: над ней гудели мухи, в тумане, густо, как пчелиный рой.

Корова лежала на боку, и живота у неё не было. Не распорот — вынут. Будто кто-то большой, очень большой, взял её в пасть поперёк и выел середину, аккуратно, не тронув ни ног, ни головы, и оставил остальное. Рёбра торчали наружу, белые, обглоданные дочиста. Кровь залила ивняк и песок, и вытекла в воду, и туман над этим местом стоял розовый, будто в нём развели клюкву.

Следов не было. На сыром песке у воды не было ни одного следа, кроме коровьих.

Горюниха стояла над ней и не плакала, а только говорила одно и то же:

— Она ж стельная была. Стельная была, стельная.

Мальчишку с выселок нашли на одиннадцатый день.

Нашли случайно, мужики на лодке, которые шли вверх вдоль берега, медленно, отталкиваясь шестом, потому что грести в тумане было страшно. Он стоял в воде по пояс, у самых камышей, спиной к ним, и мужики сперва окликнули его, потому что решили: живой, заблудился, стоит, ждёт.

Он не ответил.

Они подошли ближе, и старший тронул его шестом за плечо, и мальчишка медленно повернулся в воде, как поворачивается в воде бревно, и они увидели лицо.

Он стоял мёртвый. Он утонул стоя, держась обеими руками за пучок камыша, и так и вцепился, и так и застыл, и вода держала его на ногах. Рот у него был полон ила, чёрного, жирного, и из носа тоже торчал ил. Глаза были открыты и белые от воды.

На плечи ему нападали лепестки черёмухи.

Мужики вытащили его в лодку, и пальцы с камыша разжать не смогли, и срезали камыш ножом у самой воды, и привезли мальчишку в Кривец так, с камышом в кулаках.

Ярина увидела первого на девятнадцатый день после Пасхи.

Она пошла за медуницей — не потому, что не боялась, а потому, что у Малуши третьи сутки не спадал жар, а из трав оставалась одна кора. Пошла в полдень, по верхней тропе, по-над яром, где тумана быть не могло.

Туман был. Он поднялся из поймы выше обычного и лежал теперь по кромке яра, и Ярина шла по щиколотку в белом.

На спуске к ключам она остановилась.

Внизу, шагах в тридцати, в самой гуще, кто-то стоял.

Виден был только верх: плечи, голова. Мужчина, немолодой, с бородой, в тёмном. Он стоял лицом к реке и не шевелился.

— Эй! — крикнула Ярина.

Крик обрубило на «э».

Тот повернул голову.

В нём не было ничего страшного, и это было главное. Обычный мужик лет пятидесяти, с обычным лицом, немного отёкшим, немного серым, — такое лицо бывает у человека, который трое суток не спал и много выпил. Не гнилой. Не с провалившимися глазами.

Просто мокрый.

С бороды у него текло, с волос текло, и одежда облепила тело, и от этого делалось ясно, что стоит он давно, потому что вокруг него белое было плотнее, будто натекло. На плечах у него лежали мокрые лепестки черёмухи, и от него пахло рекой, тиной и ещё чем-то сладким и тяжёлым, чего Ярина не сразу узнала, а потом узнала: так пахнет мясо, которое пролежало на солнце.

— Кто я? — спросил он.

Голос был обыкновенный, немного хриплый.

Ярина не смогла ответить. В горле стояла пробка, и ноги не шли ни вперёд, ни назад.

— Ты меня знаешь? Скажи. Ты только скажи, я вспомню. Мне бы начало. Одно слово. Одно.

Он сделал шаг к склону.

— Меня как-то звали. Я помню, что звали. Лошадь помню. Гнедая. Или нет, рыжая. Гнедая. — Он поднял руку, и на предплечье был белый рубец. — Вот, видишь? Порезал. Значит, я был. Значит, кто-то меня как-то звал. Ну? Звал же?

— Я… — сказала Ярина. — То есть… я не…

— Ну?

— Я не знаю.

Мокрый остановился.

И лицо у него погасло. Не исказилось, не почернело — просто погасло, как гаснет лучина, когда её опускают в воду.

— Опять, — сказал он.

Он повернулся и пошёл в туман, и был виден ещё немного, и белое сомкнулось.

— Что ты видела? — спросил поп Кирилл.

Он усадил её в притворе, дал воды и стоял над ней, и руки у него дрожали, а голос — нет.

— Мертвеца.

— Ярина.

— Мертвеца, отче. Утопленника. Мокрого. Он спросил, как его зовут.

Кирилл сел на лавку напротив. Он молчал так долго, что она успела допить и поставить ковш.

— Про Нечая слышала?

— Что утоп.

— Что его видели. — Поп поскрёб бороду. — Три бабы, порознь, в разные дни. Я им не поверил. Я, дитя, бабам вообще не верю, что они видели, я верю, что они боятся. А тут три, и все одно: стоял в тумане и спрашивал.

— Что спрашивал?

— «Как меня звать».

Он встал и прошёлся по притвору, заложив руки за спину.

— Я тебе сейчас скажу вещь, за которую меня из сана извергнут. Передашь?

— Нет.

— Ну и хорошо. Хотя извергать меня, прости Господи, некому, я один на сорок вёрст. — Он остановился. — Их не поминают. Никого. Лет пятьдесят как перестали по-настоящему. Записочки подают за своих, за трёх-четырёх, кого при жизни застали, а дальше пусто. У меня в приходе триста живых и тысяч десять мёртвых, и из десяти тысяч по имени не назван ни один.

— Так везде, отче.

— Так везде. И оттого мне и страшно, что везде.

Он вернулся и сел, кряхтя.

— Я всю жизнь думал, дитя, что душе нужна молитва. Я и сейчас так думаю, не бойся, я не еретик, я просто старый. А только за молитвой есть ещё одна вещь, попроще. Молитва — это когда ты говоришь Богу про человека. — Он посмотрел на неё. — А чтобы сказать про человека, надо знать, как его зовут.

— И что?

— А то, что мы перестали знать. — Кирилл развёл руками. — А они заметили. Вот и всё богословие. Не пиши никому.

В овраге за третьей верстой в тот день впервые затопили горн.

Весна в овраге была другая, чем в Кривце. Снег там сходил позже, лежал по дну серыми рыхлыми языками, и из-под языков бежали ручьи, мутные, холодные, в каждой рытвине. Глина на склонах раскисла и ползла, и землянки текли. По краю оврага, наверху, уже зеленела трава, а внизу ещё стояла зима, и между ними, на склоне, цвела мать-и-мачеха — жёлтыми пятнами прямо в грязи, как будто кто-то набросал медных монет.

Горн там был старый, глиняный, осевший набок, и стоял он в отдельной землянке, в которую полгода никто не заходил. Богшу привели туда на второй день и сказали: вот, твоё.

Он обошёл землянку кругом.

Наковальня была хорошая, тяжёлая, с рогом. Мехи прохудились в двух местах. Инструмент валялся по углам, покрытый ржавчиной, и на верстаке лежали недоделанные наконечники — штук сорок, брошенные на середине.

— Кто тут работал? — спросил Богша.

— Кузнец, — сказал провожатый.

— Как звали?

Провожатый пожал плечами.

— Кузнец и кузнец. Мы его так звали.

— А до того? Как мать звала?

— Откуда я знаю, как его мать звала?

Богша повертел в руках брошенный наконечник. Работа была добрая, только спешная: кромку не довели, закалку не дали.

— От чего помер?

— Лют сказал: слаб оказался. — Провожатый отвёл глаза. — Он ночью ушёл. Хотел в Кривец вернуться. Его на третий день нашли у Долгого Мха.

— Утоп?

— Лют сказал: слаб оказался, — повторил провожатый и вышел.

Богша залатал мехи к вечеру и затопил.

Он стоял у горна и смотрел, как занимается уголь, и думал не о Люте и не о Кривце, а о том, что у этого кузнеца тоже была мать, и она его как-то звала, и никто в этом овраге этого имени не знает.

Он взял со стены наконечник, брошенный на середине, и положил в огонь.

— Ну, — сказал он вслух. — Доделаю.

И стал доделывать, потому что надо было куда-то деть руки.

В ту же ночь Ярина взяла лучину и пошла в церковь одна.

Ларь стоял в углу, за клиросом, под тремя мешками с воском. Он был окован железом и заперт на пробой, и ключ висел у попа на поясе. Просить она не стала, потому что уже раз просила бабка.

Она пришла не за ключом. Она пришла посмотреть, целый ли он.

Ларь был мокрый.

Он стоял в сухом углу, на сухом полу, под сухими мешками, и по его окованному боку текло, и под ним, на досках, растекалась лужа, и лужа пахла илом.

Ярина опустилась на колени и потрогала. Вода была холодная, как из-подо льда.

— Я слышу, — сказала она вслух, сама не понимая кому. — Слышу. То есть… я приду. Я приду, слышите?

С той стороны дерева, изнутри, что-то тихо стукнуло — один раз, будто там осел слежавшийся ворох.

И перестало.

Интерлюдия первая

КЛЮЧЕВСКОЕ

— Отче, а где они лежат?

Кирилл поднял голову от требника.

— Кто?

— Старые, — сказала Ярина. — Которые до нас. Которых на бересте.

Поп подумал.

— Везде, — сказал он.

Это был не уход от ответа, а ответ.

В верховьях Полисти не было кладбищ в том смысле, в каком они бывают у греков или у ляхов, — огороженного места, куда носят всех подряд. Погост при церкви в Кривце завели шестьдесят лет назад, и в нём лежало от силы двести человек.

Остальные лежали везде.

Под пашней. Под выгоном. Под дорогой на Липну, потому что дорога прошла в позапрошлом веке по старому полю, а поле было по старому селищу. Под самой церковью, потому что церковь поставили на бугре, а бугор был удобный, а удобные места люди выбирают одни и те же раз в триста лет.

— Мы по ним ходим, — сказал Кирилл. — Всю жизнь, каждый день. И это не грех и не беда, дитя, это как земля устроена. Беда в другом.

— В чём?

— В том, что мы не здороваемся.

Про Ключевское она узнала случайно, от старика Гостюхи, который знал в верховьях всё, потому что хромал и оттого много сидел и слушал.

— Ключевское? — переспросил он. — А, Ключевское. Поле такое. Это где… погоди. Две версты вверх, по левому, за Хмелевой полосой. Там ещё в тот год, когда у Жданки корова пала, мы косили и Тишка косу сломал. Не помнишь? Ну да, ты мала была. Хорошее поле, десятин сорок.

— А почему Ключевское?

— Ключи бьют. Семь штук, из-под яра. Вода такая, что зубы ломит. Я раз напился, так у меня три дня…

— Дедушка, а деревни там нет?

— Нету.

— А была?

Старик поскрёб бороду.

— А была, — сказал он с удивлением, будто сам впервые задумался. — Была, дочка. Потому и поле ровное, что жилое. Только когда — не скажу. Дед мой не помнил. А дед мой, царство ему небесное, до ста годов дожил. Или до девяноста. Нет, до ста.

Она пошла туда в конце мая, в ясный день, потому что в туман ходить не решилась.

Поле было хорошее.

Оно лежало на невысокой террасе над рекой, южным скатом, — сорок десятин ровного, чистого, слегка выпуклого суглинка, поросшего густой травой. По краю шёл ольшаник. Ниже, под яром, звенели ключи.

Ярина обошла его кругом за час.

Она не знала, что ищет, и потому смотрела всё подряд.

Она нашла камни.

Их было много, и они лежали неправильно.

Полевой камень лежит как попало — его выпахивают и кидают на межу, и он там валяется кучей. Эти лежали иначе: длинными полосами, чуть углубившимися в дёрн, по три и по четыре сажени, и полосы шли под прямым углом друг к другу.

Ярина стала на четвереньки и разгребла дёрн ножом.

Под дёрном был камень, а под камнем — глина, обожжённая до кирпичного цвета.

Она поняла не сразу, потому что никогда не видела, а поняв, села на пятки и долго смотрела.

Это был под. Печной под.

К вечеру она насчитала девятнадцать таких мест.

Девятнадцать печей, значит, девятнадцать изб, значит, дворов двадцать с небольшим, значит, людей двести или около того.

Она ходила по этому полю и считала, и с каждым найденным подом ей делалось всё тише и тише внутри.