Константин Дмитропалас Наследие Астры

И её круглые, по-совиному большие глаза в сумерках действительно излучали свет — не призрачный, от экрана, а настоящий, тёплый и живой, который казался в эту минуту единственным надёжным маяком во всём этом огромном, холодном и непонятном мире.

---

Красные, обветренные носы. Алые щёки, на которых мороз нарисовал тонкие узоры. Пальцы в грубых варежках, оттопыренные и негнущиеся. Вся их одежда была пропитана морозной свежестью — от воротников до подолов курток торчали кристаллики инея, таявшие в тепле и оставлявшие тёмные пятна. В руках у Филиппа болтался огромный бумажный пакет кроваво-красного цвета, хрустящий и по-праздничному громкий.

И всё это яркое, шумное, живое въехало обратно в мир серых стен. Дверь закрылась с глухим щёлчком, отрезав улицу. Внезапная тишина ударила по ушам. Здесь не было ветра, музыки, смеха. Здесь даже их собственное дыхание, ещё пахнущее морозом и сладкой ватой, казалось нарушением, слишком громким и влажным. Их шаги по кафельному полу отдавались эхом, как выстрелы в тире. Весь этот мир был выкрашен в цвет правил и запретов.

— Так! — голос Марии прозвучал громче, чем нужно, нарушая гнетущую тишь. — Я занесу наши покупки в жилой сектор. А вы пока раздевайтесь в кабинете отца. Оставьте верхнюю одежду на вешалке и заберите то, что оставил для вас Мишка! — Она сделала ударение на уменьшительном имени, будто пытаясь согреть им казённый приказ.

— Можно я тоже отнесу Мире? — вдруг, громче, чем планировал, вскрикнул Ник. В его руках, зажатая как драгоценность, была дамка — фигурка из набора, которую он нёс весь день. На её деревянном боку, в углублении, лежали несколько идеальных, не растаявших снежинок, прилипших ещё на улице. — Покажу ей снежинки! Пока не растаяли!

Мария, уже повернувшаяся уходить, обернулась. Улыбнулась. Это была усталая, но тёплая улыбка. Она потянулась и мокрым от снега рукавом свитера провела ему по щеке.

— Давай, сокол. Только быстро, а то растают.

---

Добежать он не успел. Уже через несколько секунд он понял: что-то не так. Дверь в их общую детскую была приоткрыта, из щели не лился привычный тёплый, жёлтый свет лампы, а струилась густая, синяя темнота. И тишина здесь была иной — не пустой, а насыщенной. Её разрезали короткие, заглушённые всхлипы. Не плач, а именно всхлипы — отчаянные, животные, будто кто-то задыхался.

Ник замер на пороге, потом осторожно проскользнул внутрь. В углу, у большого окна, за которым лежала чёрная пустота ночи и тайги, сидела Мира. Растрёпанная. Её обычно идеальные косы распались, волосы липкими прядями прилипли к влажным щекам. Она сидела, вжавшись в угол, колени подтянуты к подбородку, и размашисто, грубо вытирала лицо кулачками, громко и безутешно скуля, как совсем маленький, испуганный и израненный зверёк.

— Они... с тобой... что-то сделали? — прошептал Ник, подбираясь ближе по ковру. Он сел рядом, неловко склонив голову набок, как это делал Филипп, когда хотел выглядеть понимающим. Приблизился к её лицу, выискивая синяки, ссадины — ничего. — Расписание? Отъезд Михаила? Сломалось что-то?

— Нет! Нет! — выдохнула она, и в этом «нет» была вся её детская ярость и беспомощность. Она сморщилась, искажая милое личико в гримасе ненависти. И проговорила не своим, а чужим, злобно-сладким голосом, явно передразнивая кого-то: — К-Крылов! Он сказал, что я... «своеобразная». — Она хлюпнула носом, и слёзы полились с новой силой. — Что Луна была лучше! Что во мне... что во мне и половины её силы нет!

Она замерла, уставившись в темноту за окном, словно ища там ответа.

— Я очень старалась! — вырвалось у неё, слова путались, вылетая обрывками. — Не могу делать, что просят! Не получается! Не понимаю, как! Мне не нравится забирать чужие раны себе! — Она вдруг вскрикнула и схватилась за голову, её глаза закатились, полные невыносимой, фантомной боли, которой Ник не видел и не чувствовал.

Слушая её, он видел не просто расстроенную девочку. Он видел вселенскую катастрофу, масштаб которой был ему не по плечу. Но его собственное сердце колотилось в такт её рыданиям.

— Он лгал! — выдохнул Ник с такой уверенностью, что сам себе удивился. — Как я могу тебе помочь? Ты... ты...

Он искал слова, но все они казались мелкими и ничего не значащими. Тогда он отполз на шаг, осмотрел её с ног до головы — заплаканную, растрёпанную, самую сильную и самую беззащитную девочку в мире — и развёл руки так широко, как только мог, пытаясь объять необъятное.

— Ты — всё! Всё хорошее, что тут есть!

— Я никогда так не скажу! — добавил он, уже прижимаясь к ней боком, деля с ней холод угла и тёплую влажность её слёз.

— Пойдёшь со мной в следующий раз? — спросила она, подняв на него заплаканные глаза. В них был немой вопрос и надежда на спасение, которую он не мог обмануть.

— Да! — ответил он без колебаний. — А что ты там делаешь?

Мира сглотнула, вытирая нос рукавом. Её голос стал тише, заговорщицким.

— Хм... ну, разное. Игра с папой. Он приводит... гостей. А я должна исправить ошибку. Врачи объясняют, что сломалось, показывают картинки... а я должна запомнить и своими синими искрами... исправить. — Она поморщилась. — Только иногда это так больно! Или непонятно!