Константин Дмитропалас Наследие Астры

Эти слова не несли угрозы. Они несли порядок. Объясняли новую, непонятную реальность. В них был ясный, чёткий расклад.

— Запомню, — тут же, машинально, повторил Ник, ещё не осознавая всей тяжести и значения этих слов. Но он понял главное: этот человек был теперь тем, кто решал. И от него зависело, увидит ли Ник свой маленький лучик света снова.

---

Дверь распахнулась, и хлынувший воздух ударил в лицо — незнакомый, лёгкий, наполненный ароматами, от которых закружилась голова. Запах еды, древесины, чего-то цветочного и просто жизни заполнил его ноздри, привыкшие только к запаху стерильности и собственного страха. Мир взорвался красками: яркие пятна картин на стенах, немыслимые формы светильников, бесконечные пересекающиеся коридоры. Люди в разноцветной одежде — не в белых халатах! — почтительно кланялись мужчине, что шёл впереди, улыбались Филиппу, но их взгляды, скользя по Нику, становились настороженными, искажёнными непониманием и брезгливым любопытством.

— Нашлась Мирочка! Дочка нашлась! — эхом разносилось по коридорам. Уставший от ночных поисков коллектив испытывал явное облегчение, спокойно расходясь по своим делам, бросая взгляды, полные немого вопроса, на отца, устроившего этот переполох ради одного ребёнка.

Михаил, дойдя до знакомой двери, наконец поставил Миру на ноги. Мира, приоткрыв глаз, увидела отца и съёжилась. Затем, спохватившись, заметила белую робу, укрывавшую её, — ту самую ткань, что осталась от таинственного мальчика с минус двенадцатого этажа. Не успев осмыслить крик Филиппа в своём разуме, она отшатнулась от отца. Но в её сознании настойчиво звучал голос брата: «Забрали. Мы забрали того мальчишку». И тут дочь увидела в отце героя, вцепилась в его шею.

— Папа, мы же оставили его? — шёпотом уточняла она, вжимаясь в него. — Оставили, да?

— Если ты этого хочешь, я подарю тебе этот объект, — проговорил Крылов.

Это обезоруживало. Дочь, всегда холодная и сдержанная именно с ним, теперь искала в нём опору. Ради этого он был готов на всё. Миша понимал: нужно рассказать ей правду. Узнай она её от кого-то другого — не простит никогда. Да и «Уран» всё настойчивее требовал раскрыть карты перед детьми, чтобы те начали воплощать свои роли как можно раньше.

Открыв дверь ключом, он вошёл в комнату, вводя за собой, как мама-утка, непонимающих, но послушных детей. Хоть кто-то должен быть счастлив в этом месте.

И тут весь груз усталости обрушился на плечи, отпустив адреналин и вернув жажду сна — тех жалких тридцати минут, что он успел урвать за последние тридцать четыре часа. Он буквально чувствовал, как сдаётся с каждым шагом. Но взгляд упал на грязную дочь: её пятки, въевшаяся ржавчина, волосы, спутанные в колтуны. На объект, приведённый вместе с детьми, — мальчишку, испачканного и источающего ужасный запах.

И жалость, острая и неожиданная, насмешливо заткнула рот всем страхам. Дочь бережно, с сияющей улыбкой держала за руку этого мальчика, что-то ему быстро рассказывая. Сын, наконец-то, говорил не с аномальным зеркалом, а с живым, настоящим сверстником. А сам «01» стоял, разинув рот, его глаза, казалось, впитывали каждый лучик света, каждую пылинку. Его худые рёбра ходили ходуном от частого, прерывистого дыхания, а всё тело мелко дрожало — то ли от холода, то ли от переполнявшего его страха и новых, незнакомых эмоций. Время неумолимо бежало, и сон был нужен всем.

Мирослава, не отпуская руку Ника, вместе с Филиппом окружили его, провожая в мир, который пах теплом, сладостями и хвоей. Треск поленьев в камине был музыкой. Но больше всего Ника поразили окна. Огромные, от пола до потолка. И за ними — те самые звёзды, о которых говорил Виктор. Мальчик замер, заворожённый, глядя на стекло, за которым лежала бесконечная вселенная.

— Я надеялся хотя бы на три часа сна перед дорогой, — раздражённо провёл рукой по лицу Михаил. — Поэтому обсудим всё перед отъездом. — Он похлопал по плечу сына. — Надо отмыть его перед сном. И тебя, Мира. — Его взгляд скользнул по грубой ткани робы на мальчике, пропитанной въевшимися за годы следами крови, пота и мочи, затем перешёл на грязные пятки дочери и её испачканную пижаму. — Филипп, найди ему что-нибудь надеть.

С этими словами Михаил, взяв за руку дочь и кивком ведя за собой её «подарок», направился в сторону ванной комнаты, оставляя за спиной звёздное небо и начало чего-то нового, хрупкого и невероятного.

---

Ванная комната оказалась огромным, залитым мягким светом пространством. Здесь была и массивная ванна, и просторная душевая кабина, и даже небольшой бассейн. Три двери вели в разные зоны: в банную, в кладовую, забитую коробками от пастельного белья до детских карандашей (царство Марии), и в прачечную с гудящей техникой.

Воздух наполнился паром от горячей воды, пока Мира скрылась за матовым стеклом душа. Михаил же остался один на один с мальчиком, пытаясь преодолеть неловкость и объяснить азы гигиены тому, кто, судя по всему, не имел о ней ни малейшего понятия.

В ответ на его слова он видел лишь пустой, непонимающий взгляд, упорно устремлённый на него из-под спутанных чёрных волос.

— Тебе нужно снять всё, — снова, уже терпеливее, произнёс Михаил, чувствуя себя не в своей тарелке. Он отвык от таких мелочей; его дети с трёх лет сами справлялись с гигиеной, а в остальном помогала Мария. — Чтобы с помощью мыла очистить кожу.

Мальчик послушно, почти механически, выполнил требование, не отрывая взгляда. Его худое тело затряслось от холода или страха.

— Как ты раньше ухаживал за собой? — спросил Михаил, и в его голосе прозвучало неподдельное, хоть и усталое, любопытство.

В ответ — снова молчание. Картинки всплыли в памяти Ника сами: ведро в углу камеры, которое дед ставил на ночь. А если Виктор считал его грязным перед процедурой — или просто не выносил запаха — его ждал ледяной шланг под напором. Но хуже всего была тучная женщина Жанна с белыми кудрями. К ледяной воде она добавляла металлическую щётку, оставлявшую на коже полосатые, жгущие царапины. Это было унизительно. Болезненно. Стыдно.

— Не... не знаю, — сорвалось у Ника шёпотом, и он тут же сглотнул предательские слёзы, отдёрнувшись. Эмоции были запретной роскошью, слабостью, за которую наказывали.

— Ладно, — с короткой, усталой усмешкой Михаил бережно поставил мальчишку в наполняющуюся ванну. Он понимал — этот ребёнок не знал другого обращения. Он протянул ему кусок мыла и, тяжко вздохнув, опустился на корточки напротив, смирившись с потерей времени. — Я буду показывать, а ты повторяй и слушай меня. Это — мыло. Нужно сделать вот так, намочив руки.

Он наглядно продемонстрировал, как намыливать ладони. Ник наблюдал с гипнотической концентрацией, а затем стал в точности повторять его движения — медленно, неуверенно, но с поразительной старательностью.

— Так, хорошо, — кивнул Михаил, прислонившись к стене и борясь с накатывающей волной усталости. Сон стал несбыточной мечтой за последние полтора суток. — Теперь пеной проведи по руке. Теперь ниже... — он зевнул, наблюдая, как мальчик неумело ловит выскальзывающее мыло, но упорно копирует каждое движение.

В этот момент вышла Мира, уже в чистой пижаме тёмно-синего, почти ночного цвета, в полоску. Она тихо подошла к отцу и сунула ему в руку две резинки для волос.

Михаил, борясь с усталостью, которая тяжёлым свинцом наливала веки, быстрыми, но корявыми движениями собрал мокрые волосы дочери в два небрежных жгута. Он медленно моргал, держась из последних сил, словно путник, застигнутый вьюгой.

Мира, наблюдая за мальчиком, не могла сдержать тихого смешка — его неловкая неуклюжесть была одновременно трогательной и забавной.

— Пап, я помогу ему? — предложила она, глядя на отца большими, умоляющими глазами.

Облегчение промелькнуло на лице Михаила. Он радостно кивнул, будто с него сняли тяжёлый груз.

— Я буду ждать вас в комнате. Поскорее заканчивайте, — бросил он на ходу и вышел, оставив их одних.

---

Мира решительно закатала рукава своей пижамы и подошла ближе. Тот, доведённый до отчаяния собственным непониманием и непослушными руками, едва сдерживался. Глаза его были полны слезами от этого странного, пугающего ритуала. В очередной раз белый, скользкий кусок мыла выпорхнул у него из пальцев и с глухим чмоком упал в воду. Руки Ника задрожали, а в отражении на поверхности воды он увидел искажённое гримасой отчаяния и стыда собственное лицо.

— Ничего страшного, оно правда очень скользкое, — мягко сказала Мира, пытаясь его успокоить. Она взяла с полки розовую баночку с рисунком клубники. — Дай мне свою ладонь.

Ник робко протянул дрожащую руку. Мира, улыбаясь, вылила на его ладонь густую, прозрачно-розовую жидкость, которая пахла чем-то невероятно сладким. Затем она сложила его ладони вместе и своими руками помогла ему вспенить средство. Её прикосновение было тёплым и уверенным.

— Вот так, понял? — спросила она, проводя пеной по его коленке, демонстрируя движение.

Изумлённый Ник, почувствовав, как нежное прикосновение и тёплая вода наконец-то расслабляют его зажатое тело, промычал:

— У-угу...

Только сейчас он по-настоящему ощутил приятное тепло воды, обволакивающее его. Напряжение стало уходить, сменяясь странным, новым чувством безопасности, которое исходило от Миры. Она не требовала идеального повторения — она просто позволяла ему быть. И в этом простом «быть» заключалась целая вселенная, которую он готов был принять с благодарностью.

Мира терпеливо помогала ему, превращая банальный процесс в нечто успокаивающее и волшебное. Её голос, рассказывающий продолжение сказки о драконах, смешивался с тихим плеском воды. Она бережно, чтобы мыло не щипало глаза, окунала его голову, смывая с волос годы пыли и боли. Закончив, она, подражая отцу, заплела его чёрные пряди в два неровных, но трогательных хвостика.

Завернув его в огромное белое полотенце, она протянула сложенный комплект одежды Филиппа, который тот незаметно подбросил. «Пойдём спать», — проговорила она, зевая, и с любопытством наблюдала, как Ник исследует незнакомую ткань, трогая её кончиками пальцев, будто шёлк. Протянув руку, которую он с радостным доверием схватил, она повела чистого, преображённого мальчика в свою комнату.

---

Комната встретила их тишиной и покоем. На диване, в луже желтоватого света от торшера, спали Филипп и Михаил. Отец, окончательно сломленный усталостью, сидел, откинув голову, с раскрытой книгой на коленях, а на его плече, пристроившись, посапывал сын. Мира поднесла палец к губам, и они, как две тени, пробрались мимо спящих к её огромной кровати, что была в верхней части комнаты.

— Ложись, — прошептала она, поднимая край пледа.

Ник с поразительной осторожностью прилёг на самый край, будто боялся занять слишком много места. Тогда она обошла кровать, легла с другой стороны и, придвинувшись к его спине, обняла его так же, как обнимала брата в минуты грусти. И тихим, колыбельным шёпотом, чтобы не разбудить остальных, продолжила сказку. Её слова были тёплым дыханием у самого уха. Тепло ванны, сладость слов, каша из впечатлений в его голове начали медленно растворяться. Шёпот Миры проникал глубже, чем что-либо, глубже, чем страх, — прямо в сердце, касаясь его приятным, умиротворяющим импульсом.

Его рука сама нашла её ладонь и легла сверху, и оставила маленький ценный подарок. Пуговичку.

— «И дракон нашёл друга...» — говорила она.

«...И я нашёл тебя», — думал он. «...и я тебе отдам самое лучшее».

Клятва объекта, ученика, Ника. Клятва, что тот, кто дал ему имя, получит в ответ всё.

Она забрала ценность, прижавшись ближе.

— Я всегда буду носить её с собой! Спасибо! — бормотала она. И только тогда, закрепив этот договор, он позволил себе отпустить сознание. Он заснул. Не потому что кончились силы. А потому что было хорошо.

Впервые я не просто существовал. Впервые я понял, что я — живу. Тот мальчик, что был до этого дня... он был частью меня. Но он ещё не был мной.

Глава 5

Мне это было не интересно наблюдать. Как объект притворяется ребёнком. Но я всё видел — как тело работает, как мозг меняет меня... лепя из могущественного существа это...

---

Смелость, выплеснутая в ночь встречи, одним порывом, кончилась. Утром он проснулся — и мир не вернулся на привычное, единственное знакомое место.

Первым пришёл свет. Не тусклое, больное свечение лампы в потолке камеры, а что-то живое, жгучее и цветное. Оно резало веки даже сквозь закрытые глаза, окрашивая внутреннюю темноту в ядовито-розовый цвет. Он замер, не смея дышать. Это было неправильно. Такого не бывает.

Инстинкт сработал раньше мысли. Он юркнул под одеяло, втянул голову в плечи, зажмурился сильнее — пытаясь исчезнуть. Но тут же его настигло второе открытие. Запах. Не едкий антисептик, не затхлость, не кислый собственный. От ткани и собственных рук пахло чем-то мягким и чужим — интересным. Контраст сбивал с ног неизвестностью.

Под одеялом было душно, темно и невероятно мягко. Грудь вздымалась чаще, воздух казался густым. Он не мог пошевелиться, чтобы не разрушить этот хрупкий кокон. Но любопытство — старый, единственный друг в темноте — начало шевелить им изнутри. Он приоткрыл один глаз в щёлочку, уткнувшись лицом в ткань. Совсем рядом, в сантиметрах, угадывался изгиб — чьё-то колено, такое же маленькое. Дальше — смутный силуэт и пучок волос на подушке.

Ангел.

Мысль пронеслась, горячая и ясная. Он резко, почти не думая, дёрнул одеяло на себя, накрыв с головой и спящую девочку. Теперь они были в одной пещере, в одном тайном убежище. В полумраке, пропускаемом тканью, её лицо стало ближе и реальнее. Он разглядывал, затаив дыхание. Приоткрытый ротик. Длинные, совсем непохожие на его короткие ресницы — они вздрагивали во сне. Бровки острые, но тоненькие, шевелились, будто ей что-то снилось. Он боялся пошевелить рукой, чтобы не спугнуть это видение. Его собственное тело было сковано не страхом, а благоговейным ужасом: а что если тронешь — и всё рассыплется?

Он почувствовал её дыхание — тёплое, ровное. Оно пахло чем-то сладким, совсем не так, как пахло из его рта, особенно после процедур. И тут его нос уловил новый оттенок: от её волос. Чистота. Простая, немыслимая чистота.

— Мира... — выдохнул он, и звук собственного шёпота в этом тихом пространстве показался ему грубым, кощунственным. Но подтверждающим: он знает её, сон не растворился.

Он лежал в лучшем сне наяву. Страх не ушёл, он висел тяжёлым плащом на плечах, но под ним было тепло. Тепло от дыхания рядом, от одеяла, от матраса, который не был жёсткой плитой. Он уткнулся носом в подушку, и она проминалась, принимая форму его головы. Это было чудо.

— Ты не спишь! — голос прозвучал снаружи их одеяльной пещеры. Не громкий, не злой. Любопытный. — Я видел, ты двигался!

Защиту сорвали. Яркий свет хлынул внутрь, и перед ним возникло другое лицо. Розовое, с веснушками на вздёрнутом носу. Пшеничные, всклокоченные кудри. И глаза — большие, круглые, зелёные, как стёклышки бутылок деда, которые он однажды видел. Эти глаза смотрели на него с неподдельным, жадным интересом.

«Филипп...» — вспомнил имя. Оно было реальным. Значит, и всё остальное — не галлюцинация, не препараты.

Говорить сейчас было невозможно. Горло сжалось. Он лишь на секунду встретился с этим зелёным взглядом и снова захлопнул глаза, отгораживаясь.

Но Филипп не был тем, кого можно было отгородить. Он был существом из этого нового мира — шумным, уверенным, не знающим правил тишины и невидимости. Кровать пружинно вздохнула, матрас накренился. Мальчик почувствовал, как его легонько, но настойчиво подпихивают локтем к центру.

— Эй, подвинься. Она моя вообще-то... Мира.

Через мгновение Филипп уже лежал рядом, бок о бок, заполняя собой пространство между ним и краем кровати. Он не просто смотрел — он изучал. Его взгляд был осязаемым, как прикосновение: скользил по коротким, неровно остриженным волосам, по бледным ушам, по синяку под глазом, который уже начинал желтеть.

— Ты вчера говорил, — констатировал Филипп, его дыхание пахло резким, острым химикатом и чем-то тёплым. — Почему сейчас молчишь?

Пауза. Маленький исследователь наклонился ещё ближе, его шёпот стал таинственным:

— Или ты только ночью умеешь говорить? Как летучая мышь? Или призрак?

Мальчик не отвечал. Он лишь часто-часто моргал, чувствуя, как от этого близкого, шумного, пахнущего жизнью существа по его коже расходиться тепло. Не от страха. От перегрузки. Слишком много нового, слишком много живого. Он боялся, что если издаст звук, то сорвёт заклинание. Или, что ещё страшнее, — что этот зелёноглазый мальчишка поймёт, что перед ним не интересный призрак, а просто сломанная, глупая вещь, которая не умеет отвечать на вопросы.

Попытка подтянуть ноги и руки ближе к телу образовала напряжённый комочек. А взгляд нашёл узор на пижаме Филипппа — мелкие, весёлые динозаврики. Зацепился за них, как за якорь в этом потоке новых ощущений. Хотя бы динозаврики были неподвижны. Хотя бы их можно было просто разглядывать, не пытаясь понять.

---

Время под одеялом текло иначе. Вечность, несколько вечностей — толчками от вопросов Филиппа, вспышками от предметов, которые тот просовывал прямо к его носу. Вот липкая конфета в блестящей обёртке, вот механический странный предмет с холодными жёсткими лапами в форме динозавров. Филипп коснулся игрушкой лба мальчика, ожидая интереса, но тот лишь зажмурился, ожидая чего-то, но от металла, что резал, был лишь холод. И тот мимолётный, быстро скрытый интерес.

А с другой стороны, за спиной, иногда вздрагивало, шевелилось тёплое, живое пятно — Мира. Каждое её движение заставляло его внутренне сжиматься. Против воли. Боялся вздрогнуть, вдруг этот хрупкий мир лопнет, как мыльный пузырь.

И тогда мир взорвался.

Не звуком, а светом. Одеяло сдернули одним резким рывком, и дневной свет, яркий и безжалостный, ударил по глазам, словно песок. Он вздохнул с громким стоном — М! — инстинктивно закрыв лицо руками. Воздух вокруг внезапно стал пустым, холодным и голым.

В проёме стоял Виктор.

Но это был не его Виктор. Не учитель в белом, с бейджем и отстранённым взглядом. Этот человек был раздетым — без халата, в рубашке без рукавов, волосы всклокочены. И его лицо... оно было сломано. Глаза, огромные и мокрые, бегали от Филиппа к нему, обратно, не находя места. Рот был приоткрыт в немой гримасе, в которой не было ни гнева, ни привычной усталости, а только какая-то яркая кривизна, шокированная растерянность. Он молчал. И эта тишина была осязаемой.

Внутри у мальчика что-то хлюпнуло — не больно, а мерзко и влажно, будто лопнул пузырь с тёплой водой где-то под рёбрами. Это был не страх. Это было проваливающееся в никуда ожидание. Учитель пришёл — а мир не исправился. Он стал ещё более кривым и непонятным.

Тело среагировало само. Резкий толчок от Виктора — он пополз, наткнувшись на тёплый бок Миры. Раздался грохот, испуганный вскрик, и звонкий, обиженный плач.

Всхлипывания — Ааааааай!

— Зачем?! Ты меня толкнул!

Голос Миры сейчас резал, как металл. Эти слова пригвоздили его к месту. Да. Он это сделал. Он причинил боль ангелу. Дыхание перехватило, будто горло сдавили невидимой рукой. Его собственные пальцы впились в ткань пижамы — надо спрятать их, эти предательские конечности, которые сделали плохое. Он скрючился, сжался в комок, пытаясь вжаться, исчезнуть из этого нового кошмара, который сам же и создал. Он и есть то самое зло, о котором Виктор говорил внизу.

— Без слёз! — прогрохотал над ними голос Виктора, резкий и чужой. В его руках хрустнула папка, и на пол посыпались белые листы, разлетаясь, как испуганные птицы. Виктор громко, сдавленно выдохнул, развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стена дрогнула. Звук ударил по барабанным перепонкам, заставив обоих мальчишек снова дёрнуться.

— Это Виктор! Он нас напугал! — возмущённо заявил Филипп, как будто это объясняло всё. Его рука легла на голову гостя — тяжело, властно, но с какой-то странной заботой. — Он хороший! И он вообще не может двигаться и говорить из-за света!

— Почему? — спросила Мира, уже утирая кулачком слёзы. Она прильнула к замершему комочку, прикрыв один глаз в подозрительной, изучающей гримасе, отчего её подбородок задорно поднялся.

— Потому что он... он как летучая мышь, или филин! — с уверенностью первооткрывателя заявил Филипп.

Мира на секунду задумалась, а потом её лицо озарилось решимостью.

— Идём! — Она схватила мальчика за запястье — его кожа под её пальцами казалась тонкой, как бумага, и невероятно хрупкой.

Он позволил себя вести. Не было сил отказать ангелу, даже если он вёл его непонятно куда. Он шёл, почти не чувствуя пола под ногами, как марионетка на разболтанных нитках. Внутри была только густая, тяжёлая пустота, в которой тонули и страх, и радость.

Мира с триумфом дёрнула за шнур, и тяжёлые шторы с глухим шуршанием сомкнулись, отрезав комнату от солнца. Полумрак стал густым, мягким, почти как под одеялом.

— Теперь ты можешь говорить с нами! — объявила она с манерной, всезнающей наглостью, словно только что совершила великое открытие. — Я спрятала тебя от солнца. Можешь же сказать что-то?

Её улыбка в полутьме была ослепительной. Уверенной, и от этого ещё более прекрасной. Эта улыбка и леденящая пустота внутри заставили его шевельнуть губами.

— Да, — прошептал он, глядя сначала на неё, потом на Филиппа. Звук был хриплым и чужим.

И так, в полусне, в полной покорности и отсутствии понимания, прошёл день, неделя, месяц... Год. Два.

---

Восемь лет с момента гибели Астры.

Лишь к девяти годам он смог как-то освоиться, прожить и принять череду странных пыток под названием «жизнь». Хотя «прожить» — это сильно сказано. В основном он спал или лежал, рассматривая всё вокруг, словно вписывая себя в незнакомое пространство. Особенно хорошо это удавалось рядом с ней...

Мира цепляла ему заколки, рисовала на его лице, одевала и кормила. Он лишь молчал и смотрел, позволяя ей играть собой как куклой, лишь бы он мог коснуться её: лбом, пальцем, коленкой — чем угодно, лишь бы рядом.

Но были и испытания... Множество чужих лиц — «учителей», «репетиторов», «тренеров», «болтливых врачей» — пытались вложить в него знания, как в мягкую глину, вылепить человека.

---

8:15

Он сидел на стуле в детской комнате, ожидая завтрак, зевая и слушая лепет Филиппа. К этому моменту он уже научился всему заново. Ходить по ковру, не замечая линий и швов, не видя в полосах запретных границ. Делать что-то без разрешения, без приказа, хотеть самому! — это, кстати, редко получалось. Играть в игрушку, видя игру, а не опасность. Смотреть в глаза. Есть при ком-то, да ещё и медленно, пережёвывая, а не глотая сразу.

Обеденный стол стоял напротив зеркала.

Ник смотрелся в зеркало и не узнавал отражения. Смотрел сквозь меня, не замечая совсем.

И тут — поймал. На миг. Его взгляд встретился с моим.

Он вздрогнул. Замер. Он отвёл глаза. Отвернулся. И больше такого не было.

Лицо Ника было неуклюжей, плохо управляемой маской. Мотая ногами, он держал ложку.

---

Женщина вкатила тележку. Наложила в обе тарелки кашу — одну для Филиппа, другую для него.

Расписание было железной клеткой. Всё работало с точностью до минуты: завтрак 8:15, урок 8:30, обед 13:00, воспитатель 13:30, тренер 15:30, сон 20:45. И механически выполнялось всё без лишних слов, эмоций и действий.

---

21:00

Он ложился спать не потому, что хотел, а потому что сказали. Потому что сам не знал ничего ни о чём. Лёжа в кровати, он смотрел в огромное окно на звёздное небо — такое далёкое и безразличное.

А я смотрел на него. Из тесного угла, из темноты, из самого себя.

И вот однажды, цепляясь пальцами за шершавую наволочку, он понял. Не умом — всем телом. Ощущение, забытое, почти стёртое, всплыло из глубин памяти, как пузырь воздуха со дна. О заботе. Да. Он наконец-то понял.

За стеклом, внизу, на минус двенадцатом, тело корчилось от боли, но там была своя, чёткая логика: боль — наказание, тишина — поощрение. Здесь, наверху, всё было иначе. Забота была во всём.

Он медленно моргал, борясь со сном, оттягивая момент, боясь проснуться за стеклом... и сомкнул веки.

Короткая стрижка. Чистая розоватая кожа. Ровное сопение. Но всё это словно неживое. Не я...

Тело обмякло, но пальцы всё ещё судорожно сжимали ткань. Коричневая подушка, на которой он лежал, — всё было слишком хорошим, слишком тёплым.

***И тогда мне пришлось показаться ему. Потому что я не верил, что всё это правда. И я вошёл. Сон, тёмный и бездонный, накрыл его с головой. Рука, всё ещё вцепившаяся в подушку, наконец разжалась лишь тогда, когда сознание уже утонуло полностью. Наконец-то собрав себя в единое целое ***

---

Сон лопнул, как мыльный пузырь, оставив после себя только колючий холод и учащённое сердцебиение. Ник резко вздохнул, и воздух показался ему обжигающе ледяным, будто декабрь ворвался в комнату. Он лежал в своей тёплой кровати, мог шевелить пальцами, но чёрный мрак за окном и в углах комнаты казался злым и живым, готовым снова поглотить его, напасть.