Константин Дмитропалас Наследие Астры

Глава 5

Филипп

Дверь в детскую распахнулась не так, как обычно — не сдержанным толчком, а с лёгким, весёлым напором. И в проёме, словно кадр из другого, яркого мира, застыл Михаил.

Белый спортивный костюм с синими молниями сидел идеально. Борода была подстрижена с непривычной чёткостью, а глаза блестели — без усталых морщин и без привычных очков. Но главное — в его руке, как трофей, лежал тонкий, блестящий запретный «сотовый»! Всё в нём кричало: «Я уезжаю. В большой мир. Сейчас».

Филипп взглянул на отца и сразу понял. Он видел эти телефоны за периметром. Знал, что здесь, на территории, они — просто красивые кирпичи. Значит, отец уже почти там, за периметром. Нахмурился, ожидая подтверждения.

— Доброе утро, команда! — голос Михаила прозвучал слишком громко, неестественно бодро, словно он зачитал объявление по громкой связи. Он вошёл, и за ним потянулся лёгкий, чужой запах — не пыльный аромат кабинета, а что-то химически-свежее. Новый одеколон. — Я с хорошими изве...

— Надолго? — чётко отрубил Филипп, не давая договорить. Он даже ложку на стол не положил, зажал в кулаке.

Михаил замер. Радостная маска на лице дрогнула, в глазах мелькнуло что-то острое — досада? раздражение?

— Филипп, — голос понизился, стал гладким и опасным, как лёд. — Не красиво перебивать. Особенно отца. Особенно старшего по должности. — Он сделал паузу, давая этим словам впитаться.

Потом выдохнул, смягчившись — или сделав вид.

— Где завтрак? — спросил он уже обычным тоном, глядя на массивные часы. — Так, ладно. Пришёл обрадовать лично! Расписание у вас теперь совмещённое. Добавил новые дисциплины, дополнительные тренировки и... — он сделал эффектную паузу, — бассейн!

Он смотрел на них, ожидая восторга. Филипп и Ник сидели за столом, как два памятника непониманию. Ник как обычно сидел с озадаченным лицом, его взгляд был прикован к синей полоске на рукаве Михаила, будто он пытался её расшифровать.

— Ты... построил бассейн? — спросил Филипп с нескрываемым подозрением.

— Нет, зачем! — Михаил махнул рукой, снова включая радость. — Я оплатил тренера в местном! Будете ездить два раза в неделю! Уже выделил машину и охрану. — Он произнёс это так, будто дарил им целый парк развлечений, а не поездку в чужой бассейн под конвоем.

— Здорово, — безжизненно процедил Филипп, не отрывая пристального взгляда. — Ты уезжаешь? — Пауза затянулась. — Пап!

— Да, — сдался Михаил, отводя глаза к телефону и ключам. — Отлучусь на несколько дней. Может, задержусь. Пока не знаю. Но вам скучать не придётся, — он говорил быстро, заговорщически, будто делился секретом. — Расписание плотное. И... я оставил вам подарок. В кабинете. — И, ловко развернувшись на каблуке, он уже шёл к двери, махнув рукой на прощание. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

---

Тишина повисла густая, как кисель.

Потом Филипп швырнул ложку в пустую тарелку. Бам!

— Опять подарок. Опять уехал, — прошипел он в пространство.

Ник не отреагировал. Вернее, отреагировал по-новому. Он не просто сидел — он впился взглядом в точку на столе, будто читал там невидимый текст. Пальцы медленно сжимались и разжимались.

Филипп заметил.

— Бассейн не нравится? — пододвинулся он. — Или дисциплины новые? У нас уже куча этих дисциплин... они не страшные... вроде...

— Нет, — отрезал Ник. — Белый свитер. Мне не нравится этот цвет.

И тут Филипп замер с открытым ртом.

Ник смотрел на него. Не сквозь, не в пол, не в стену — а прямо в глаза. И во взгляде было что-то живое. Не пустота, не испуг — а обычное мальчишеское недовольство.

— Ты чего? — выдохнул Филипп.

Ник моргнул. Потом ещё раз. И вдруг — улыбнулся.

— Ничего, — сказал он. И голос был обычный. Не шёпот, не хрип — просто голос. — Просто свитер... ненавижу белый. Совсем. Не одену никогда.

Филипп вылупился так, что веснушки на лбу собрались в гармошку.

— Ты... — он ткнул в Ника пальцем, — ты смотришь! На меня! — Он подскочил на стуле, замахал руками у лица друга. — Выкинем! Этот свитер, хочешь?

Ник пожал плечами. Совсем чуть-чуть. Но это было пожимание плечами. Живой жест.

— Ага.

Филипп вскочил, забегал вокруг стола.

— Не может быть! Два года! Два года ты носил и молчал! А сейчас — бац! — он хлопнул ладонью по столу, — и смотришь! И говоришь! И даже улыбаешься, кажется?! — Он наклонился к самому лицу Ника. — Улыбнись ещё раз!

Ник посмотрел на него. Подумал.

— Зачем? — И улыбнулся — шире, увереннее.

Филипп взвыл от восторга.

— Ма-ал! То есть... Мария! Мария, иди сюда скорее! Он живой! Совсем живой! — Он затряс Ника за плечи.

Ник хихикнул — неловко, будто пробовал звук в первый раз.

— Филипп, тише... хватит это выделять, — сказал он, и в голосе проскользнула странная нотка — смущение.

Филипп замер, прислушиваясь к этому звуку, как к музыке.

— Ты смеёшься, — сказал он благоговейно. — Ты реально смеёшься.

— Ты смешной, — ответил Ник. — Хватит... тише.

---

Контрастом к стерильным халатам и чёрной форме всегда была Мария. Не женщина в униформе, а всплеск цвета, запаха и жизни. Джинсовый комбинезон, пахнущий стиральным порошком и домашним пирогом. Две толстые, тугие косы, перетянутые пёстрыми резинками. И шаль на плечах — не серая, а цвета спелой сливы, с бахромой, которая шевелилась и переливалась при каждом движении, словно живая, тёплая вода.

Она вкатила тележку со знакомым скрипом колёс, который Ник узнавал из тысячи других.

— Мои хорошие, сегодня волшебная каша! — объявила она, и её голос был тёплым, как только что налитое какао. Она ловко, почти танцуя, расставила тарелки. Стук фарфора о дерево, шуршание салфеток. — Мирочка уже уехала? — спросила она, и этот простой вопрос, как ножницами, разрезал тягостную тишину после ухода Михаила.

— Да, — буркнул Филипп, ковыряя в тарелке. — Наверное, у неё тоже новое расписание.

Ник никогда не заговаривал с Марией первым. Он взаимодействовал с ней, как с силой природы — предсказуемой и доброй, но чужеродной. Он наблюдал: как её руки, шершавые от работы, но нежные в движениях, расставляли стаканы. Как от неё пахло яблоками и чем-то лекарственным, но уютным.

— Скорее всего! — подхватила Мария, будто не замечая его молчания. — Ей даже новое платье привезли вчера! Шёлковое, голубое. Витя с самого утра возмущается — наверное, снова гостей к ней привезли.

Она погладила Филиппа по голове — быстрым, привычным жестом, от которого он не отстранился, но и не расслабился. Потом её пальцы поправили воротник Нику. Прикосновение было лёгким, но он вздрогнул всем телом, будто его коснулись раскалённым железом. Он замер, затаив дыхание. Мария посмотрела на них обоих, и в её глазах была такая мягкая, беззащитная нежность, что от неё стало не по себе — она была слишком настоящей, слишком живой для этого места.

— А сегодня я вас буду сопровождать, выедем в свет, в люди! — сказала она, и её лицо озарилось искренней радостью. — И потом... заедем на ярмарку!

Она произнесла это слово так, будто оно было волшебным заклинанием, и так же быстро упорхнула, оставив за собой шлейф яблочного запаха и лёгкое эхо от скрипящих колёс.

Но за дверью рация на её бедре ожила шипением:

— Маш, передай Виктору... я далеко. Он за меня. И подготовь мне документы Филиппа. Только чтобы и Виктор не знал. Никто не знал. Спасибо. Далеко сейчас, на связь выйду сам.

Голос Михаила. Отрывистый, чужой. Не тот, что минуту назад обещал бассейн и подарки.

Шаги Марии затихли в коридоре. Но то, что надо было мальчишкам, они уже услышали...

Ник глядя не на Филиппа, а на свой стакан с какао, где медленно тонула коричневая пенка, смутился.

— Как он так быстро... оказался далеко?

Филипп был сам не свой. Он смотрел только на дверь — испуганно, не мигая.

— Почему он так сказал? — голос Филиппа дрогнул. — Зачем папе скрывать меня? Где он сейчас?

Ник лишь пожал плечами и продолжил есть.

А Филипп продолжал смотреть на дверь. И слушать тишину за ней.

Астра

Пока Филечка задавался вопросами... Михаил погружался в глубь своего кошмара за ответами... тогда я еще не понимал насколько дорого стоило его кресло...

---

Вечный июнь... зеленая трава... множество людей на улице, солнце на небе в самом расцвете... только вот лучи света не проходят через облака, которые толстым пластом застыли на небе, лишь просвечивая силуэт светила. Застыли и люди, и трава, все...

Золотистый свет вспыхнул, посреди живой черно-белой фотографии, оставив после себя лишь рамку... из которой вышли два серых, как и все вокруг, силуэта. Но вот только они были живыми, единственными, что двигалось тут...

Внутри скафандра пахло резиной, потом и прошлым... Каждое движение сквозь броню давалось с усилием, будто воздух вокруг сгустился в сироп из праха и смерти. На запястье датчик пылал ядовито-красным, как раскалённый уголь, напоминая: чума здесь выжгла всё, даже самою возможность жизни.

Они двигались по аду с ломаной физикой. То нога проваливалась в участок с ослабевшей гравитацией, и пыль зависала вокруг них зловещими, медленными вихрями. То вдруг попадали на островок стабильности — кусок пола, где можно было сделать шаг без борьбы. Это было хуже однообразного ужаса — эта игра в рулетку с реальностью.

Гости, похожие на танкистов-призраков, тащили на себе не только вес снаряжения, но и груз аппаратуры: мерцающие фонари и датчики, чьи дисплеи отбрасывали на стены призрачные зелёные блики.

Это были Крылов и Обухов. Тени, советники Урана. Нарушители собственных запретов.

— Три дня горит красная зона? — голос Обухова в наушниках звучал не тревожно, а с живым, почти мальчишеским интересом. Он постучал перчаткой по датчику, будто проверяя игрушку. — И ни одна душа, кроме нас, еще не знает?

— Шестьдесят три часа с момента появления данных, — отчеканил Крылов. Его голос был напряжённым, как тетива. — Достаточно, для того чтобы я доложил, если бы захотел...

— Ну раз так! — в голосе Лаврентия звучал неприкрытый азарт первооткрывателя. Он повернулся, и луч его фонаря выхватил из мрака фигуру сидящего старичка, навеки застывшего в попытке встать. — Значит, мы первые! Или самые отчаянные. Зрелище, надо сказать, величественное. Ох, Мишка! Не зря тебя перехватил!

— Я пригласил тебя не для экскурсии по руинам, — сквозь зубы процедил Михаил, с усилием вытаскивая ногу из очередного вязкого пятна пространства. Его костюм хрипел и потрескивал. — Нужно забрать ключ от архивов Астры, и найти документы Шута.

— Миша, дорогой, ты дружить не умеешь, тебе и так доверяю я, ведь не всем я мог доверить это... устранить опасность в масштабе целого мира, — мягко, но едко парировал Обухов. Он остановился перед витражом, где в цветном стекле навеки застыл какой-то праздник. — Я понимаю. Позвал Восток, потому что лишь я могу тебе возразить на равных. И потому что наш союз будет взаимовыгодной сделкой двух титанов. — Он обернулся, и в его тоне появились стальные, мудрые нотки. — Наши совместные «нарушения протоколов»... Да если Совет узнает, они не смогут нас наказать. Без нас самих же. Чистюли. Они смогут только озлобиться.

— Скрытность остальных — не всегда ясность, — резко оборвал его Крылов, нервно озираясь. Они приближались к дому, высеченному из скалы. Витражные окна уже проступали из тьмы, и его глотало старое, липкое чувство вины. — Это ее дом... пришли...

— Мишка, а Мишка, — Обухов внезапно замер, наблюдая, как в луче его фонаря пыль странно пульсирует, поднимаясь и опускаясь в такт несуществующему ветру. — Сомневаюсь, что ты притащил меня в этот ад, чтобы погостить и поклониться Луне. Тут что-то личное. То, из-за чего мы пошли без свиты, как два вора.

— Да, — выдохнул Крылов, останавливаясь у знакомых ступеней. За этой дверью он в последний раз видел жену живой. Голос его сломался. — Мальчик, что остался у меня из-за сделки, не только сын Фортуны... — Михаил сделал паузу, — он сын Шута, и мне страшно, что совет это может узнать, что они заберут его, ведь даже так мне его оставили в замен сделки, что породню мальчишку с дочкой, подарив общего внука Урану.

— Шута, того самого? — по сравнению с увиденным признание было мелочью. — Думаешь, народ можно вернуть? — Обухов, казалось, пропустил его исповедь мимо ушей, разглядывая через стекло шлема застывшее лицо девушки-администратора Астры со следами слёз на щеках. — Не весь, конечно. Но хоть часть? Подумать только, какая сила здесь была... как Фортуна только решилась свой же народ, ладно мы...

— Перчаткой он коснулся щеки, и слезинка скатилась, упав на почву, впитавшись. Михаил смотрел раздраженно, светя фонарем прямо на Лаврентия.

— Ох, — он вдруг спохватился, поймав взгляд Михаила. — Твой-то мальчик крепкий, статный! А Шут... — Лаврентий фыркнул, и звук исказился в шлеме. — Тщедушный был парнишка. Хилый. И как она родила от него-то... все думали, она с тобой, вы втроем вроде были.... Хотя в работе... в работе он был эффективен. Жутко. Видел я, как его на советах крутило — тьма кромешная. Брр!

— Как она говорила, — мрачно выдохнул Крылов, и в этом слове была вся горечь восьми лет. Он сбросил с плеча тяжёлый фонарь, и тот с глухим стуком встал на ступеньку. — Эти... мерзкие церемонии Астры... они и привили к появлению Филиппа. А потом уже отступать было некуда. — Он развёл руками в беспомощном жесте, которого никто не видел в толще скафандра. — Она была даже сначала рада, как и Луна. И Шут всегда рядом крутился. Наглец, он специально поймал момент, привязать её к себе, красивую, с кровью.

Он обернулся, направляя луч света в тёмный коридор.

— У Шута была болезнь. Странная, жуткая. Боюсь, Филипп её унаследовал. Хочу изучить её в источнике. Понять...

— Да я бы и сам на такую церемонию глянул! — воскликнул Обухов с неприкрытым любопытством учёного-маньяка. — Слышал, слышал про особенности. Все дамы — как на подбор из разведки. А этот уродец... — он попытался скривиться, но стукнулся лицом о стекло шлема. — Один среди нимф... Главный... — рассматривая стены, высеченные из скалы, в красивый узор, он всего касался, каждый ровный шов, узор, выемку, с трепетным вниманием. — Что у вас вообще было-то, не пойму.

Свет. Он вспыхнул на миг, осветив коридор, моргнул второй раз, словно мираж, и на третий — загорелся ровно и стабильно, выхватывая из тьмы знакомые очертания. Система аварийного питания, проработавшая годы впустую, встретила их.

Михаил не двинулся с места. Он сидел на ступени, заворожённый, уставившись в даль коридора. В этом внезапном, неестественном свете всё стало точно таким, как в тот день. Казалось, не было ни лет траура, ни кошмаров. Казалось, Луна жива и вот-вот выйдет из тени...

Он видел. Он даже вспомнил запах — не тлена, а того, прежнего: воска и лунных цветов...

Ярмарка.

В это время за порталом мальчишки были в центре жизни.

Свежий воздух, множество ароматов, шума и хаоса. Музыка играла из различных палаток, Мария в коричневой шубе, белом узорчатом платке, как медведица, шла в самом сердце праздника. Видя за собой двух неуверенных медвежат. С красными щеками, увлеченным перешептыванием и распахнутыми глазами, они видели это впервые.

Дед, поющий на баяне матерные частушки, заметив пристальное внимание на себе двух возбужденных глаз. — Ох, нездешние! — хоть настоящих конфет попробуйте, — протянул леденцы на палочке в виде Зайцев.

Филипп взял из рук старика, сразу попробовав угощение. — Это лучшее, что я ел! — вскрикнул Филипп.

Насмотревшись в раздевалках на своих друзей взрослых охранников, мальчик рванул цепочку с крестом и протянул деду.

— Держи, отец сказал, хорошая, жирная как у попа, в два пальца! —

Дед хрипло рассмеялся, спрятав в карман не рассматривая цепочку.

— Ох, малец, ты пылкий парень, наши деды таких называли людьми солнца! — но дед перевел взгляд вдаль, в лес, сделав голос тише. — Будь осторожен, и в лес не суйся, там пропадают люди. Может, медведь-шатун, или гадость какая-то проснулась в лесу. — закончил дед.

И тут Мария с двумя рыбами в прозрачном пакете обнаружила пропажу.

— Эй, Ник! Филипп! — живо сюда! Нечего говорить с незнакомцами.

Подбежав к Марии, что теперь шла сзади, завязался спор.

— Ты слышал, в нашем лесу люди пропадают? — сказал Филипп, протянув леденец Нику.

— Не надо, спасибо. — отодвинув руку, Ник — Медведь или гадость лесная, конечно! — усмехнулся он слишком искренне, — это наши охранники, скорее. — сказал Ник, обернувшись, словно нарушил какой-то закон.

Филипп, засунув сразу два леденца в рот, рассмеялся то ли от себя, то ли от услышанного! — Нет! Глупость, папа главный, он бы не позволил.

---

Мария, уведя мальчишек подальше от людского водоворота к краю ярмарки, где возвышалась гигантская, бугристая гора из политого водой наста, махнула рукой:

— Ладно, скатывайтесь, пока не обледенели совсем! Только осторожно!

Сама же она отошла к краю освещённой полянки, где свет фонарей тускло боролся с надвигающимися сумерками. Достала из глубины сумки тот самый волшебный, запретный коробок — телефон. Его экран вспыхнул в темноте синим призрачным светом, озарив её лицо снизу, делая его незнакомым и плоским, как у куклы.

Филипп и Ник, уже забравшись на самую макушку оледенелой гряды, застыли как вкопанные. Не из-за высоты. Их приковал этот неземной свет у лица Марии и тихий, но отчётливый звук — мелодичный перезвон кнопок. Это было заклинание, которое она творила вдали от них.

Скатившись вниз с воем и брызгами колкого снега, они не побежали наверх снова. Вместо этого пошли медленно, очень медленно, краем глаза, приглушив дыхание. Их сапоги скрипели по утоптанному снегу, но они почти не дышали, ловя обрывки.

— Мам! Конечно! — её голос был не таким, каким она говорила с ними. Он был высоким, почти девичьим, с ноткой раздражённого оправдания. — Меня не держат в заперти, тут просто связь... мам!

Пауза. Потом голос стал тише, но отчаяннее.

— Мам, нет! Не оставлю я его... Не бандит он! Я ничего не скрываю! Мам! Это у него работа такая!

Они замерли, притворяясь, что поправляют варежки. И тут она обернулась. Её взгляд, обычно мягкий, поймал их, как прожектор. Нахмурилась. И в эту долю секунды они увидели на её лице не привычную доброту, а усталость, вину и сдержанную ярость. Потом, как по щелчку, выражение сменилось. Лицо стало гладким, холодным, как ледяная горка.

— Всё, не могу говорить! Мне всего двадцать пять! Поговорим об этом в отпуске, у океана! Всё! Пока!

Коробок погас. И в наступившей темноте её лицо, такое кукольно-мягкое днём, показалось им вдруг чужим и страшным. В нём читалась жизнь, о которой они ничего не знали. Жизнь, где она была не «Марией», а чьей-то дочерью, которая оправдывается.

— Ну и разведчики вы у меня! — фыркнула она, расставив руки по бокам, уже своим, обычным голосом, но в нём дрожала лёгкая, неотрясённая дрожь. — Подслушивать собрались?

Они стояли, растерянные и виноватые, не зная, куда девать глаза. Она вздохнула, и пар от её дыхания повис в воздухе белым облачком.

— Вы, наверное, волки голодные после тренировки да этой круговерти. А я вас ещё с собой таскаю... Ну вот, носы повесили! — Она присела на корточки перед ними, её глаза снова стали тёплыми, но теперь в этой теплоте была капля грусти. — Пойдёмте. Поведу вас в единственное по-человечески место в этой дыре. Где пахнет не дымом, а булками и шоколадом.

Она озорно взмахнула рукой, указывая в сторону дальних огоньков, где светились окна единственной в посёлке старой «кафешки», которую все называли «Каролина». Слишком пафосным и ярким, ухоженным и роскошным, стаканы из которой частенько мелькали у штата, а по слухам, кондитер Каролина из столицы была женой начальника охраны. Ключевым контингентом были сотрудники и приезжие, местные не особо любили это место.

— И Мирочке, и бабушке тортик купим! Настоящий, с розочками и вишней! — добавила она, и в голосе её снова зазвучала решимость. Единственная подруга Каролина понимала её скрытность, от чего сейчас казалась светом в темноте леса.

Филипп, словно прощённый, шагнул вперёд и крепко вцепился в её руку.

— Мне нравится с тобой ездить! — выпалил он, подняв на неё серьёзное лицо. — Ты лучшая дома!

— И лучше Виктора, и Михаила! — неожиданно, ясно и громко сказал Ник. И тут же, испугавшись собственной смелости, закрыл рот обеими руками в грубых варежках, глаза округлились от ужаса.

Мария рассмеялась. Это был не тот смех, что был с телефоном. Это был искренний, грудной смех, от которого морозный воздух, казалось, стал теплее.

— А мне она говорит: «Уезжай!» — передразнила она тот высокий голос, качая головой. — Как же я брошу своих соколов ясных? Вот придумали!

— Не оставляй нас! — вцепился в неё Филипп уже обеими руками, и в его голосе прозвучала та самая, детская, не притворная паника.

Она обняла их обоих, прижала к своей тёплой, пахнущей шубой и валерианкой груди.

— Не брошу, — сказала она твёрдо, и каждое слово было как клятва, высеченная на льду. — Не говори глупостей. Вы мои дети. С пелёнок.