Кэти М. Ди Аккорд на двоих

Я резко развернулась и выскочила на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, принося мимолетное облегчение. Моя машина стояла на парковке, сверкая лакированным боком, — еще один символ моей «безупречной» жизни, который сейчас казался мне просто дорогой клеткой.

— Ты не умеешь врать, Роудс! — донесся его голос. — Ты ненавидишь эту песню, потому что она слишком живая для твоего кукольного мира!

Я с силой захлопнула дверцу автомобиля, заглушая его слова. Руки на руле дрожали. «Слишком живая?» Если бы он только знал, что эта песня и есть я. Что всё остальное — этот блестящий кабриолет, шмотки от кутюр, фальшивый роман с Боди — это всего лишь декорации, возведенные, чтобы угодить отцу.

𝄞 𝄞 𝄞 𝄞

Не успела я даже вставить ключ в зажигание и сделать первый нормальный вдох, как тишину салона нарушил резкий хлопок. Пассажирская дверь распахнулась и с грохотом захлопнулась обратно.

Итан, ни капли не смущаясь, бесцеремонно забросил свой потертый чехол с гитарой на заднее сиденье. Он устроился рядом с таким невозмутимым видом, будто мы последние сто лет каждое утро вместе ездим за латте, и это — его законное место.

— Это еще что за новости?! — я замерла, вытаращившись на него. Мои пальцы судорожно сжали руль. — А ну проваливай из машины! Я тебе что, личный водитель или бесплатное такси? Выметайся!

— Я еду с тобой, — спокойно, почти лениво отозвался он.

Он даже не посмотрел в мою сторону — просто вытянул свои длинные ноги, бесцеремонно отрегулировав сиденье под себя, и с характерным щелчком пристегнул ремень безопасности. Этот звук поставил жирную точку в нашем споре, окончательно давая понять: покидать салон он не собирается.

— Куда ты едешь?! — я чувствовала, как внутри всё окончательно закипает, превращаясь в настоящую истерику. — Мы никуда не едем вместе!

— Как это "куда"? На тренировку, Роудс, — он наконец повернул голову, и в его глазах промелькнула та самая искра, от которой мне хотелось его придушить. — Ты же сама только что кричала, что страшно опаздываешь и тебе некогда. Вот и вези. Заодно расскажешь, почему тебя так трясет от обычной музыки.

Я открыла рот, чтобы выдать очередную тираду, но слова застряли в горле. Он сидел слишком близко, заполняя всё пространство автомобиля запахом дешевого табака и той самой опасной искренности, от которой я бежала все эти годы.

— Итан, выметайся сейчас же! — сорвалась я на крик, яростно тыча пальцем в сторону двери. — У меня другаятренировка!

— Да знаю я, как ты там бряцаешь по клавишам, — он лениво повернул голову в мою сторону. — Посижу в углу, послушаю. Может, подберу пару аккордов под твои гаммы.

— Вот же упрямый баран! — я со всей силы припечатала ладонь к рулю. Резкий сигнал клаксона заставил стайку первокурсниц неподалеку вздрогнуть. — Браун, пожалуйста, — я перешла на шипение, пытаясь не взорваться прямо на месте. — Выходи из машины. У меня катастрофически мало времени!

— Нет.

— Ты что, ненормальный?! — я едва не подпрыгнула на сиденье. — Тебе заняться больше нечем? Иди зубри свою музыку, ты же сам орал, что она тебе важнее всего на свете! Что ты прицепился ко мне как банный лист?

Итан поправил зеркальце со своей стороны и посмотрел на меня тем самым нечитаемым взглядом, от которого мороз шел по коже.

— Вот именно. Музыка важнее всего. А ты, Роудс, сегодня орала так, будто боишься собственного таланта. Я хочу увидеть, что ты так отчаянно прячешь за этой вечной спешкой. Либо заводи мотор, либо будем сидеть здесь до посинения.

Я резко выкрутила руль, вклиниваясь в поток машин. Злость бурлила в венах пополам с адреналином.

— Если хоть одна живая душа узнает, куда мы едем, я с тебя шкуру спущу, — процедила я, вцепившись в руль до побелевших костяшек. — Серьезно, Итан. Ты больше ни на чём и никогда не сможешь играть. Пальцы переломаю лично.

Браун лишь хмыкнул, вальяжно устраиваясь в дорогом кожаном кресле, которое дико контрастировало с его застиранной кофтой.

— Что за угрозы, «принцесса»?

— И если ещё раз подобное услышу… — я осеклась, глядя на дорогу. — Ты труп.

𝄞 𝄞 𝄞 𝄞

Белый кабриолет несся по трассе, разрезая влажный Нью-Йоркский воздух. Я выжала газ до упора. Отца нет в городе — мой единственный шанс вырваться. Плевать на метрономы и гаммы, хотя бы на пару часов. Клавиши подождут до вечера, никуда они не денутся.

Итан сидел рядом с таким триумфальным видом, будто сорвал джекпот. Его ухмылка бесила до скрежета зубов: он победил в этом раунде, заставив меня впустить его в свою тайную жизнь.

Я заглушила мотор, и тишина в салоне стала почти осязаемой. Итан мазнул взглядом по вывеске «Ледовая арена», потом перевел его на меня. В его глазах впервые промелькнуло искреннее замешательство.

— Чего лыбишься? — бросила я, выдергивая ключ. — Думаешь, я тебя на шоу привезла? Будешь сидеть в кафетерии, дуть свой паршивый кофе и ждать. И чтобы ни шагу к борту!

Итан медленно оглядел массивные двери здания.

— Ты что... тут играешь? — он выгнул бровь так высоко, что это выглядело почти комично. — В смысле, на льду? У вас там рояль на коньках или как это работает? Я просто не разбираюсь в богатых причудах.

Я не выдержала и прыснула, выходя из машины.

— Именно, Браун! — бросила я через плечо, захлопывая дверь. — Сижу и бряцаю прямо посреди катка. Новый уровень акустики, не то что твой нищий сельский клуб. «Ледяной звук», слышал? Колхоз...

Я зашагала к служебному входу. Сзади послышались его тяжелые шаги — он тащился следом, не выпуская из рук свой неизменный чехол с гитарой.

— Серьезно, Роудс, если ты притащила меня смотреть, как ты морозишь пальцы ради «особого звучания», то ты еще безумнее, чем я думал, — пробормотал он, заходя в прохладный холл.

Внутри пахло свежим льдом и машинным маслом. Итан озирался, явно пытаясь отыскать хоть какой-то музыкальный инструмент в этом царстве спорта. Он всё еще ждал подвоха.

— Иди вон туда, — я указала на панорамное окно кафе. — Попей чаю или кофе. Я скоро.

— Я не брал денег, — сухо отозвался он, даже не глянув на кафе. Его гордость была колючей и совершенно неуместной здесь, в моем мире.

Я шумно выдохнула, чувствуя, как драгоценные минуты покоя ускользают сквозь пальцы. Пошарив в кармане, я выудила пару смятых купюр и практически силой впихнула их ему в ладонь, крепко сжав его пальцы своими.

— Считай, что это стипендия за выслугу дней рядом со мной. Иди уже, Браун!

— Мне не нужны твои подачки, Роудс, — он попытался вернуть деньги, но я уже развернулась.

— Да вали уже, Итан! Просто купи кофе и не мельтеши!

Я почти бегом припустила в раздевалку, чувствуя, как горят ладони. Ну что за парень свалился на мою голову? Сначала взламывает мою музыку, потом берет штурмом мою машину, а теперь строит из себя оскорбленное достоинство из-за чашки латте.

𝄞 𝄞 𝄞 𝄞

В раздевалке царила благословенная тишина, которую можно встретить только на аренах ранним утром. Запах свежезалитого льда смешивался с ароматом кожи моих коньков. Я опустилась на скамью, чувствуя, как мелко подрагивают пальцы. Быстрым движением скинула туфли и потянулась к ним — моим единственным верным союзникам.

Белоснежная кожа ботинок, безупречно наточенные лезвия, в которых стальным блеском отражались холодные лампы под потолком... Это был не просто инвентарь. Это был мой единственный легальный способ сбежать из реальности, где я — всего лишь послушная марионетка в руках отца.

Я затянула шнурки до хруста, выпрямилась и сделала глубокий вдох, наполняя легкие морозным воздухом. Каждый шаг к выходу отозвался глухим, уверенным цоканьем лезвий по резиновому настилу. И вот он — чистый, нетронутый, сверкающий глянец. Моя персональная свобода на ближайший час.

Сначала я просто скользила, позволяя телу вспомнить забытое чувство невесомости. Сделала пару кругов, чтобы лед перестал казаться враждебным и стал продолжением меня самой. Ноги слушались идеально, а раздражение от утренней перепалки с Итаном начало медленно вымерзать.

Затем привычным жестом я вставила наушники. Секунда тишины — и знакомый ритм ворвался в сознание, отсекая весь внешний мир. Осталась только музыка, пульсирующая в висках, и я, летящая над холодным зеркалом. Я влилась в этот поток, чувствуя, как каждое движение, каждый поворот головы и взмах руки идеально ложатся в долю секунды звука. Это не была работа. Это была жизнь.

Первый толчок, второй — и лезвия с тихим, хищным свистом вгрызлись в ледяную гладь. Это был мой язык. Моя настоящая музыка, в которой не нужно было попадать в ноты, навязанные кем-то другим.

Финальный аккорд затих в ушах, и я замерла в центре катка, тяжело дыша. Вокруг расстилалась звенящая пустота огромной арены, нарушаемая только моим прерывистым дыханием. Но тишина длилась недолго.

Внезапно её разорвали резкие, отчетливые хлопки. Я вздрогнула и обернулась. На трибунах, прямо у самого бортика, стоял Итан. Он аплодировал с таким видом, будто только что посмотрел финал Олимпийских игр, и улыбался во весь рот — довольный, как мартовский кот, добравшийся до сметаны.

Я тут же отвела взгляд, чувствуя, как к щекам приливает жар, и быстро покатилась к скамейкам. Там, на резиновом настиле, меня ждали чехлы для лезвий и бутылка с водой. Хотелось поскорее спрятаться, закрыться от этого его пронзительного взгляда, который, казалось, видел меня насквозь.

Итан не заставил себя ждать. Не доходя до выхода, он просто перемахнул через бортик и, смешно балансируя руками, на своих кроссовках аккуратно доковылял по льду до моей лавки. Каждый его шаг выглядел как подвиг эквилибриста.

— Это было эпично, Роудс, — выдохнул он, с размаху садясь на скамью рядом со мной. — Просто чертовски эпично. Я думал ты реально играешь на рояли по середине катка.

Он смотрел на меня так, будто я только что открыла ему тайну мироздания. Весь его скепсис, вся утренняя злость — всё куда-то испарилось. Остался только парень, который умеет ценить настоящий драйв, в чем бы он ни проявлялся.

Я сделала жадный глоток воды, не зная, что ответить.

— Ты должен был сидеть в кафе, Браун, — пробормотала я, стараясь придать голосу строгости, но вышло как-то неубедительно.

— Ага, сейчас, — хмыкнул он. — Сидеть и пить остывший кофе, когда тут происходит такое?

Я резко отставила бутылку в сторону. Гул в ушах от быстрой езды еще не прошел, а слова Итана, такие простые и точные, били наотмашь.

— Послушай, Браун, — я повернулась к нему, и мой голос задрожал от смеси холода и закипающей ярости. — Для тебя это, может, и приколы. Красивое зрелище, «эпично», все дела. Но для меня это жизнь, ясно? Единственная настоящая жизнь.

Я посмотрела на свои руки — пальцы, которые отец заставлял беречь как зеницу ока, сейчас были красными от мороза.

— Ты любишь до костей музыку и свою потрёпанную гитару. А я... я люблю эти чертовы коньки и лёд. И я ненавижу рояль, Итан. Слышишь? Терпеть его не могу. Каждую клавишу, каждый грёбаный молоточек внутри. Хочу однажды прийти в зал и разбить этот инструмент кувалдой на глазах у всех спонсоров.

Итан замер. Его привычная ухмылка сползла, оставив на лице выражение странного, понимания. Он хотел что-то сказать, но я перебила его, почти выкрикивая слова:

— Ты не должен был этого знать! Не должен был видеть! Это была моя тайна, мой подвал, где я прячусь от всех вас. Поэтому забудь, ясно? Прямо сейчас. Выйди из этой арены и сотри из памяти всё: лёд, прыжки. Ты ничего не видел, Браун.

Я начала судорожно натягивать чехлы на лезвия, не глядя на него.

— Понял меня? Забудь.

Итан замолчал, глядя на свои ладони, испачканные в масле, которые он так тщательно пытался отмыть перед колледжем.

— А что такого? — он пожал плечами, и в его голосе проскользнула будничная жесткость. — Ну лёд. Будто другие люди не катаются. Я вот, например, механиком в сервис подрабатывать устроился. Знаешь ли, стипендия не такая уж большая, а есть хочется всегда. Плюс струны вечно рвутся в самый неподходящий момент. Каждый крутится как может, Роудс.

Я резко затормозила, почти вонзив лезвия в резиновый настил, и повернулась к нему. Внутри всё клокотало. Он не понимал. Он мерил мою жизнь своей меркой, где «проблемы» — это пустой желудок.

— Ты не понимаешь, Итан, — мой голос сорвался на шепот, полный отчаяния. — Мой отец... Если он узнает, он запрёт меня дома. Просто переведет на домашнее обучение под надзор пяти репетиторов и перекроет мне кислород. Окончательно. Он до фанатизма хочет выкроить из меня себя. Понимаешь? Он мечтает, что я буду играть на рояле всю оставшуюся жизнь, принося успех его фамилии, как породистая лошадь на скачках. А я... — я зажмурилась, и перед глазами вспыхнули огни ночного катка. — Я мечтаю только об одном: свалить из того дома, сменить фамилию и больше никогда, слышишь, никогда не притрагиваться к чертовым клавишам рояля. Я хочу кататься на льду. И всё. Это единственное, что делает меня живой.

Итан замер. Его насмешливость испарилась, сменившись тяжелым, пристальным взглядом. Он долго молчал, переваривая мои слова, а потом тихо, почти про себя, произнес:

— Значит, мы оба торчим в дерьме, принцесса. Только у меня пустые карманы, а у тебя — золотые наручники.

Он протянул руку, словно хотел коснуться моего лица, но в последний момент отдернул её и вместо этого кивнул на мои коньки.

— Ладно. Твой секрет в безопасности. У механиков язык за зубами держится крепче, чем гайки на старом грузовике. Но при одном условии.

Я настороженно прищурилась.

— На каком ещё условии? — я замерла у самой кромки резинового настила, не оборачиваясь.

— Раз ты создала эту банду, значит, и сама на что-то способна, — его голос настиг меня, как холодный сквозняк. — Хватит уже прятаться за спины парней и эти дурацкие флаеры. Покажи, на что ты способна на самом деле? Ты управляешься с барабанами, виртуозно мучишь рояль и синтезатор, даже музыку сводишь по щелчку пальцев... Что ещё ты умеешь такого, о чём другие и не догадываются?

Я медленно повернулась к нему, чувствуя, как внутри закипает ярость.

— Если другие чего-то не знают, Браун, значит, так нужно. Ясно тебе?

Я сделала шаг к нему, вызывающе вскинув подбородок.

— Я много чего умею. Но эта правда — не для твоих ушей. И того, что ты уже видел, тебе более чем достаточно.

𝄞 𝄞 𝄞 𝄞

Я сидела за рулем, вцепившись в кожаную оплетку так, что костяшки побелели. Пальцы бешено барабанили по рулю, выбивая ритм моего неровного, скачущего пульса.

— Значит так, — я бросила на него резкий, как удар хлыста, взгляд. — Сейчас я довожу тебя до общаги, выкидываю вместе с твоей гитарой, а сама еду на репетицию. Одна. Понятно?

Итан даже не шелохнулся. Он только вальяжнее устроился в кресле, закинув руку на спинку, и посмотрел на меня с той самой невыносимой уверенностью, которая бесила меня с первой секунды знакомства.

— Нет, — отрезал он, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Я еду с тобой. Я хочу видеть, как ты сражаешься со своим роялем.

— Ты что, оглох?! — я резко развернулась к нему, наплевав на гудящий поток машин вокруг. — Я твой босс, Итан! Ты хоть соображаешь, с кем разговариваешь? Хочешь вылететь из группы в первый же день? Один мой звонок — и твой драгоценный грант превратится в тыкву!

Итан медленно повернул голову. В его глазах не было и тени страха — только любопытство.

— Угрожаешь, значит? — Итан прищурился, и в уголке его рта заиграла та самая опасная, издевательская усмешка. — Думаешь, напугаешь потерей места в этом пафосном заведении, парня, который вырос в трейлере? Давай, Роудс, звони. Но ты ведь этого не сделаешь. Потому что я — единственный, кто сегодня увидел тебя настоящую. И тебе до смерти хочется, чтобы кто-то услышал тебя такую же в твоей музыке.

Я задохнулась от его запредельной, просто космической наглости. Моя рука так и замерла над рычагом передач, а в голове предательски пронеслось: «Черт, он видит меня насквозь». Но признать это — значило сдаться.

— Да черт с тобой! Поехали! — я с силой переключила скорость, так что коробка передач едва не взвыла. — И не обольщайся, Браун. Ты далеко не единственный, кто в курсе. Просто в тех людях я уверена на все сто, а в тебе — ни на грамм.

Кабриолет с визгом шин рванул с места, вклиниваясь в поток. Я чувствовала, как ярость бьет в виски.

— Только не ной потом, когда я заставлю тебя переигрывать одну и ту же партию по пятьдесят раз подряд. Я выжму из тебя всё, ясно?

Итан лишь довольно хмыкнул, проигнорировав мой выпад. Он по-хозяйски потянулся к радио, выкручивая ручку настройки, будто эта машина и этот вечер уже принадлежали ему.

𝄞 𝄞 𝄞 𝄞

Я сидела в кабинете, застыв как изваяние. Руки лежали на клавишах, но я не чувствовала их тепла — только тяжесть. Я смотрела на ноты, не мигая, а в голове набатом бил голос отца. Каждое его слово, произнесенное за эти годы, сейчас превратилось в гулкий звон: «Бездарность», «Глухой звук», «Ты позоришь фамилию, Миа».

Я тяжело, почти со стоном, выдохнула и заставила себя нажать на первые клавиши. Начало сонаты. Но звуки выходили какими-то дохлыми, картонными. Пальцы заплетались, и фальшь проскальзывала в каждом такте, резала слух, как лезвие по стеклу.

В какой-то момент внутри всё просто оборвалось. Весь накопленный за день гнев — на флаеры, на отца, на этот дурацкий контракт с Боди и на парня, который сидел сейчас в паре метров от меня — выплеснулся наружу. Я сорвалась. Сжала руки в кулаки и с глухим яростным стуком обрушила их на клавиши. Рояль ответил болезненным, хаотичным стоном.

Я снова замерла, глядя на свои дрожащие руки. Тишина в кабинете стала невыносимой.

Итан сидел на стуле напротив, скрестив руки на груди. Его глаза были буквально выпучены — он явно не ожидал такого перформанса от «принцессы».

— Это... финал такой был? — осторожно подал он голос, нарушая оцепенение. — Или чего? Ты извини, Роудс, я просто в классике полный ноль, может, так у Бетховена и задумано — кулаками по лицу рояля?

Я медленно повернула к нему голову. Злость на него внезапно сменилась опустошением.

— Задумано, Итан. Это называется «симфония моей жизни». Очень популярный жанр в доме Роудсов.

Итан не обиделся. Он только усмехнулся, и подойдя, поудобнее устраился на банкетке рядом со мной, и начал бесцеремонно лупить по клавишам всеми десятью пальцами сразу. Дикий, нестройный гул заполнил кабинет.

— Как ты там говорила? — передразнил он мой наставнический тон, нажимая всё подряд. — Выше, ниже, бла-бла... Сама так же попробуй!

Он резко пробежался ладонью по всей октаве, выдавая такую белиберду, что у любого профессора консерватории случился бы инфаркт. Звук был грязным, хаотичным и... странно живым.

— Ты с ума сошел? — я не выдержала и толкнула его плечом. — За такую игру отец будет читать нотации неделю. Это святотатство для него. Иди уже отсюда!

Я практически спихнула его с лавки, отвоевывая свое рабочее пространство. Итан, едва удержав равновесие, заржал и оперся локтем о край рояля.

— Ладно-ладно, ухожу в тень, — он шутливо поднял руки.

— Хотел со мной репетировать — вот и страдай теперь.

Я снова положила руки на клавиши, чувствуя, как внутри всё еще кипит раздражение.— Я, знаешь ли, тот еще игрок, Браун. Если я начну «воспитывать» твой слух, ты взвоешь через час.

Итан внезапно посерьезнел. Он заглянул мне прямо в глаза, и в этом взгляде не было привычной издевки.

— Уверен, ты способна на большее, Роудс. Ты просто не хочешь, — его голос звучал пугающе спокойно. — Тебе страшно, что если ты перестанешь подыгрывать отцу и фальшивить, твоя собственная музыка станет слишком громкой.

Я замерла. Эти слова вонзились точно в цель, прямо под ребра, выбивая из легких остатки воздуха.

— Поучи меня еще! — шикнула я на него, но в голосе уже не было той колючей, защитной ярости. Остался только горький азарт.

Я чувствовала как внутри всё дрожит от правды, которую я никогда не произносила вслух: — Я боюсь не таланта, Итан. Ты ничего не понимаешь. Я боюсь, что как только отец увидит мою настоящую игру, как только я покажу свой максимум — он окончательно затащит меня в свой мир. Он перекроет мне кислород и ограничит от всего, что мне дорого. Он сделает из меня идеальный инструмент для своих амбиций, и тогда пути назад не будет. А я люблю другоймотив. Совсем другой. И я не позволю ему его уничтожить.

Я посмотрела на свои пальцы, которые так привыкли скрывать истинную силу. Итан молчал, и в этой тишине студии мой секрет наконец-то перестал быть только моим.

Я поудобнее устроилась на банкетке, выпрямила спину и на мгновение прикрыла глаза. К черту ноты. К черту отца. Я представила, что сижу в своей комнате глубокой ночью, когда весь мир спит, и передо мной только чистый лист блокнота. Я представила, как вливаю в эти клавиши всё, что прятала за фальшивыми улыбками и лезвиями коньков. Свою душу, свою тишину и свой крик.

Пальцы, до этого деревянные, вдруг стали мягкими и послушными. Я коснулась первой клавиши — звук вышел нежным, почти призрачным, как первый иней на льду. Потом вторая, третья... Мелодия потекла сама собой, сплетаясь в сложный, искренний узор.

Я вошла в эту эйфорию, в этот странный транс, где время замирает. Больше не было кабинета, не было страха ошибиться. Был только резонанс дерева и вибрация в кончиках пальцев. Я сама удивилась, как чисто и глубоко зазвучал инструмент, который я еще десять минут назад хотела разбить кувалдой. Рояль перестал быть врагом — он стал моим голосом.

Я чувствовала, как Итан замер у меня за спиной. Его насмешливое дыхание стихло. Он боялся даже пошевелиться, чтобы не разрушить этот хрупкий момент истины.

Я вела тему всё выше, добавляя динамики, пока музыка не заполнила всё пространство от пола до высокого потолка.

Когда я взяла последний, затихающий аккорд, в комнате повисла такая густая тишина, что её можно было потрогать руками. Я не открывала глаз, боясь расплескать это чувство.

— Ну... — голос Итана прозвучал непривычно хрипло. — Кажется, «колхозник» официально берет свои слова назад. Ты не играешь, Роудс. Ты чертовски горишь этим.

— Ничего я не горю, — я резко отдернула руки от клавиш, будто они обожгли меня. — Просто кое-что представила, и всё. Мимолетная мысль, не более.

Я попыталась вернуть себе ту самую маску «ледяной принцессы», которую так старательно выстраивала годами. Но пульс в кончиках пальцев всё еще предательски частил.

— А что, здесь только классику можно играть? — Итан прищурился, облокотившись на крышку рояля. В его взгляде читался вызов.

— Конечно нет, — фыркнула я. — Глупо думать, что я ограничена только восемнадцатым веком.

И, чтобы окончательно сбить с него спесь, я снова опустила руки на клавиши. Но на этот раз звук был другим — резким, современным, с тем самым надрывным ритмом, который я знала наизусть. Я начала играть мелодию той самой песни, которую он пел в студии. Ту, которую я написала сама под псевдонимом. Я могла сыграть её на любом инструменте, хоть во сне, хоть с завязанными глазами. Каждая нота была впечатана в мою память.

Итан тут же присвиснул, и его глаза округлились еще сильнее. — Ты сказала «отстой», а сама играешь её? — он выдал короткий смешок, полный триумфа. — Она ведь тебе тоже нравится, да? Признайся, Роудс. Она не может не нравиться. Это же хит, её поет вся страна.

Я продолжала играть, стараясь не смотреть на него.

— Она популярная, Браун. Это просто бизнес. Мой отец говорит, что нужно знать врага в лицо... или на слух. Эта песня — качественный продукт для масс. Это не значит, что я от неё в восторге. Она просто прилипчивая, как жвачка.

— Врешь и не краснеешь, — Итан подошел ближе, почти вплотную к банкетке. — Ты играешь её так, будто сама её написала. Слишком много чувств для «просто бизнеса».

Я чуть не сбилась с ритма. Сердце пропустило удар.

— Не мели чуши, Итан. Ты слишком много на себя берешь для парня, который только что узнал, что такое педаль сустейна.

— Ну-ну, — он вдруг выхватил свою гитару и быстро подстроил струну. — Раз уж ты так хорошо её знаешь... давай второй куплет вместе? Посмотрим, чей «продукт» окажется круче.

Гитара Итана ворвалась в пространство кабинета — дерзко, с легким перегрузом, который моментально преобразил чистый звук рояля. Он не просто подыгрывал, он вел за собой, заставляя меня ускорять темп, пока наши пальцы не слились в едином бешеном ритме.

А потом он запел.

Черт, этот голос... Я чуть не сбилась, пальцы на мгновение онемели, едва не смазав переход в припеве. В его исполнении мои слова, которые я выплескивала на бумагу в моменты самого черного отчаяния, обрели плоть и кровь. Он пел так, будто это его собственная кожа горела под софитами, а не моя.