Karter Khan GORD - Ковчег 98-2

Глава 14 ВАЛЛОРИЯ

Две точки под поверхностью кристалла пульсировали вразнобой.

Я закрыл контейнер. Лепестки сошлись с тихим щелчком, и синий свет остался внутри. Ветер снова гнал снег по склону. Следы вокруг капсулы исчезали быстрее, чем мы успевали их оставить.

Лика затянула ремень рюкзака и посмотрела на мою перевязанную ладонь.

— Пальцы чувствуешь?

— Все пять.

— Фантомная боль?

— Тоже на месте.

Она ждала продолжения. Я поднял контейнер, проверил вес и убрал его во внутреннее отделение рюкзака.

— Мы попытались, — сказал я. — Дальше убегать нет смысла.

— О чём ты?

— О том, что это больше нас. Я думал, мы бежим от конторы, которая считает людей материалом. Теперь у нас кристалл, два голоса из другого времени и оружие, способное принять человека за ошибку. Офисный сотрудник с ножом здесь не поможет.

— Хочешь вернуться к Семёну?

— Хочу воспользоваться тем, что у него есть. Это не одно и то же.

Лика отвела взгляд к границе зоны. За ней облака спускались по склону и закрывали хребет. Погода давала нам час, максимум два.

— Если у «Заслона» есть защита, архивы и люди, которые знают Леви, нам придётся вернуться, — продолжил я. — Маркус увидел бурю раньше остальных. Семён, похоже, строит стену. Мне не нравится ни один из них, но камень с ледорубом мы уже попробовали.

— Ты уверен?

— Нет.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Значит, это твоё решение. Не эффект контакта.

Лика расстегнула парку и достала из шва возле молнии плоскую чёрную пластину. Я видел, как её большой палец задержался над утопленной кнопкой.

— Что это?

— Аварийный канал.

— Чей?

— «Порога».

Холод в левом плече исчез. На его месте осталось вполне моё ощущение.

— Он был у тебя всё время?

— Да.

— И ты молчала.

— Канал односторонний до активации. Он передавал только контрольный импульс раз в сутки. Без координат.

— Очень предусмотрительно.

— Артём

— Нажимай.

Лика не нажала.

— Я должна сказать сначала.

— Не должна. Ты просто решила, что сейчас безопаснее признаться.

Она приняла удар, не стала защищаться.

— Семён велел наблюдать за тобой после встречи. Если ты согласишься на контакт добровольно, я должна была вызвать эвакуацию. Если откажешься — уничтожить пластину и уйти.

— Со мной?

— Если позволишь.

— Поэтому он нас не остановил?

— Поэтому.

— А досье? Люди на вокзалах? Микроавтобус у Рудольфа?

— Не знаю. Я не получала от них ничего с Петербурга.

— Удобно.

— Да.

В её ответе не было просьбы поверить. Лика смотрела прямо и держала пластину открытой ладонью. Я мог взять её и швырнуть вниз. Она бы не помешала.

— Ты знала про капсулу?

— Нет.

— Про Уриила?

— Нет.

— Про Леви?

— Только то, что видела сама.

— А про меня?

Лика помедлила.

— Я знала, что «Порог» считает тебя контактом. Не знала почему. Потом увидела тетрадь.

— И решила довести эксперимент до конца.

— Решила не оставлять тебя одного.

Мы стояли у вскрытой скалы, в снегу по щиколотку, и оба понимали: доказать это она не сможет.

— Активируй, — повторил я.

Лика нажала кнопку. Пластина коротко завибрировала.

— Контакт согласен, — сказала она. — Требуется эвакуация. Два человека. Один артефакт. Медицинский приоритет.

Зелёный индикатор загорелся через семь секунд.

Я смотрел на него и думал, сколько ещё вещей находилось рядом со мной и принадлежало не той истории, которую мне рассказывали.

— Сигнал принят, — сказала Лика. — Точка встречи внизу. Пять часов пешком.

— Быстро работают.

— Они были ближе, чем я думала.

— Или всё-таки знали координаты.

Она убрала пластину. Спорить было не о чем.

Перед спуском я вернулся к скале и закрыл металлическую капсулу. Снег забился в щель, скрывая работу ледоруба. Потом положил ладонь на рюкзак, где лежал кристалл.

— Я тебя не бросаю, — сказал я тихо.

Лика услышала, но ничего не спросила.

Мы вышли из зоны подавления в 16:40.

Первые полчаса шли по собственным следам. Потом начался снег, и склон стал чистым. Лика держала направление по компасу, я проверял опоры ледорубом. Тело выбирало движение раньше, чем я успевал подумать: переносило вес, разворачивало стопу, опускало центр тяжести на рыхлом участке.

На крутом траверсе Лика остановилась.

— Ты раньше ходил по горам?

— Нет.

— Тогда перестань ставить ногу так уверенно. Меня это раздражает.

— Передам Леви.

Она не улыбнулась.

Через час лес поднялся навстречу. Ели закрыли ветер, зато под снегом появились мокрые корни. Лика дважды споткнулась на ровном месте. После второго раза я взял её за локоть.

— Левая нога?

— Иногда не понимаю, где она.

— У него проблема с рукой.

— Канал не обязан соблюдать анатомию.

— Удобно.

— Ты сегодня часто это говоришь.

— День подходящий.

Она высвободила локоть и пошла дальше. Я видел, что шаг стал короче.

В половине шестого над деревьями появился дрон. Маленький, матовый, с четырьмя закрытыми винтами. Он держался высоко и не мигал. Я остановился, дождался, пока аппарат уйдёт за кроны, и посмотрел на Лику.

— Без координат?

— До активации — без.

— А теперь?

— Теперь им известно, где мы.

— Наконец честный ответ.

Она резко развернулась.

— Ты имеешь право злиться. Но не переписывай последние дни так, чтобы тебе стало проще. Петербург не был заданием. Фенечка не была заданием. Я не знала, куда ты меня ведёшь, и всё равно пошла.

Золотистая нить выглядывала из-под моего рукава. Я спрятал руку в карман.

— Почему?

— Потому что в твоей тетради было моё имя. Потому что рядом с тобой я начала помнить. Потому что мне тоже нужны ответы.

— Три причины.

— Выбирай любую.

Она пошла вниз. На этот раз я отстал на несколько шагов.

У ручья сделали привал. Воды осталось на два глотка, еды — плитка шоколада из капсулы. Обёртка ломалась в пальцах, шоколад побелел и пах картоном. Я разломил его пополам.

— Талл переживёт, — сказала Лика, рассматривая кусок.

— Он рассчитывал на людей с меньшими требованиями.

— Или знал, что к этому моменту нам будет всё равно.

Мы съели молча. Через минуту Лика потянулась к левому предплечью и сжала его.

— Опять?

— Прошло.

— Что именно?

— На секунду я знала, что впереди двое.

Я прислушался. Ручей шёл подо льдом, ветви скрипели, снег шуршал по капюшону.

— Никого.

— Я знаю.

— Откуда тогда двое?

— Не отсюда.

Она поднялась раньше меня.

К дороге вышли после девяти. Последний километр шли без фонарей: дрон спустился ниже и отмечал маршрут слабым инфракрасным пятном, видимым только через пластину Лики. У отбойника стояли две тёмные машины. Номеров не было. Фары включились, когда мы подошли на десять метров.

Из первой машины вышли трое. Одинаковые серые куртки, перчатки, короткие стрижки. Оружие они не показывали; кобуры под одеждой читались и без того.

— Соболев. Каннингем, — назвал старший. — Рюкзаки на землю.

— Нет, — сказал я.

Он посмотрел на перевязанную руку, потом на Лику.

— В рюкзаке активный объект.

— Поэтому он останется у меня.

— По протоколу объект перевозится в экранированном контейнере.

— По моему протоколу я не отдаю незнакомым людям вещь, из-за которой шёл через четыре страны.

Мужчина коснулся гарнитуры.

— Первый, запрашиваю решение.

Ответ пришёл сразу. Он выслушал, убрал руку.

— Оставьте у себя. Сядете во вторую машину. Если контейнер откроется — выбросите его наружу и ложитесь на пол.

— Отличный протокол.

— Другого нет.

Леви говорил почти так же.

В машине пахло нагретым пластиком и медицинским спиртом. Между сиденьями стоял ящик с жёлтой маркировкой биологической опасности. Лика обработала мне ладонь, сменила бинт и сделала инъекцию против воспаления.

— Это хотя бы ваше? — спросил я, глядя на шприц.

— Моё.

— Уже легче.

Она убрала ампулу и отвернулась к окну.

Через стекло ничего не было видно, кроме редких фонарей. Машина шла быстро, не останавливалась на перекрёстках и дважды меняла направление в тоннелях. Я считал повороты, пока маршрут не перестал совпадать с дорогой на карте.

— Мы едем не к главному комплексу ЦЕРНа, — сказал я.

Водитель не ответил.

— К «Валлории», — произнесла Лика.

— Знаешь это место?

— Только название из закрытых медицинских реестров. Частная неврологическая клиника. Шесть коек, ни одного врача в открытых списках.

— Удобное место для учёного, которого нет.

— Да.

На этот раз слово осталось за ней.

Через час машина свернула с освещённой дороги к бетонному порталу. Над въездом не было вывески. Камера прочитала метку под капотом, ворота ушли в стену. Мы спустились по спиральному тоннелю на четыре уровня.

На нижней площадке нас ждали.

Сначала забрали верхнюю одежду и обувь. Потом провели через рамку, которая реагировала не на металл, а на кристалл: по стойкам прошли синие полосы, в помещении погас свет. Рюкзак я не отдал. Техник в защитном щитке выругался по-французски и включил ручной контур заземления.

— Он стабилен, — сказала Лика.

— В горах тоже был стабилен, — ответил техник. — Пока перестал.

Нам выдали серые куртки без карманов и пропуска с красной полосой. На моём значилось только СОБОЛЕВ / СОПРОВОЖДЕНИЕ. У Лики — КАННИНГЕМ / МЕДИЦИНСКИЙ ДОПУСК: 2.

Ниже мелким шрифтом стояло:

VALLORIA

Лифт не имел кнопок. Камера сверила лица, двери закрылись. Внутри у меня заложило уши; кабина шла не вниз и не вверх, а в сторону. Через сорок секунд нас выпустили в коридор с белыми стенами и мягким светом.

Валлория не походила на клинику. Не было стойки регистрации, тележек и запаха еды из палат. Воздух очищали до отсутствия запаха. Двери стояли далеко друг от друга, на каждой — номер и маленькое окно из многослойного стекла.

В обычной больнице жизнь выдаёт себя мелочами: чьей-то кружкой на подоконнике, забытым халатом, спором у поста медсестры. Здесь человек не оставлял следов. Даже пол под ногами был матовым, чтобы не сохранять отражение, а свет не имел заметного источника и одинаково ложился на лицо, стену, закрытую дверь. Место проектировали не для выздоровления. Его проектировали так, чтобы любое изменение можно было измерить.

Лика замедлялась возле каждого окна. Она не заглядывала внутрь, но по цифрам на дверях, типу замка и толщине кабеля понимала больше меня. У третьей палаты её рука едва заметно поднялась к левому предплечью, затем опустилась. Я сделал вид, что не заметил. После горы у нас обоих появилось слишком много движений, которым пока не находилось объяснения.

Наши шаги почти не звучали. Под потолком работала система подавления, похожая на горную зону только внешним эффектом: здесь тишину создавали кабели, экраны и сотни датчиков. Кристалл в рюкзаке нагрелся.

Я остановился.

— Что?

— Контейнер.

Лика приложила ладонь к ткани.

— Тёплый. Света нет.

Камера над дверью повернулась в нашу сторону.

— Не открывать, — сказал голос из динамика.

— Даже не собирался.

— Это хорошо, Соболев. Вы быстро обучаетесь.

Я узнал Семёна Игоревича.

Дверь открылась.

Он ждал в небольшой комнате без окон. Стол, четыре стула, экран во всю стену. На столе стояли два стакана воды и запечатанный медицинский пакет для моей руки. Семён сидел в тёмно-синем костюме и делал пометки, как при нашей первой встрече.

— Вы слишком долго гуляли по Европе и горам, — сказал он.

— Мы не гуляли, — ответила Лика.

— Знаю. Присаживайтесь.

Я остался стоять.

— Вы знали, где мы.

— Последние пять часов — да.

— А до этого?

— Мы видели финансовый след до Бреста, камеры в Тересполе и запись с немецкой фермы. Потом потеряли. Ваш маршрут был непрофессиональным, но человеческая помощь плохо прогнозируется.

— Микроавтобус у Рудольфа ваш?

— Нет. Конкурирующее ведомство. Вы ушли раньше, чем они подтвердили личности.

Лика побледнела.

— Кто?

— Позже.

— Удобно, — сказал я.

— Да.

Семён закрыл папку.

— Вы вернулись сами. Сейчас это важнее остального.

— Для протокола?

— Для совместимости. Принуждение повышает сопротивление и снижает синхронизацию, но дело не только в цифрах. Удерживаемое тело выполняет команду до первой возможности сопротивляться; человек, который вернулся сам, хотя бы понимает цену собственного решения. Мне не нужно ваше послушание, Артём. Оно ненадёжно. Мне нужно, чтобы в критический момент вы действовали по той причине, которую выбрали сами, даже если эта причина окажется неудобной для меня и для «Порога».

— Тех, кто не подходит, вы списываете.

— Я стараюсь вывести из протокола тех, кто не подходит. Иногда не успеваю.

Он сказал это ровно. Ни оправдания, ни просьбы понять.

— Где Талл? — спросил я.

— Здесь.

Лика подняла голову.

— Он в сознании?

— Иногда. После активации кристалла — чаще.

— Вы следили за ней?

— Мы следили за фоновым шумом. Шесть минут назад он назвал вашу фамилию, Каннингем.

Лика сжала край стула.

— Откуда он меня знает?

— Спросите у него.

Лика отпустила край стула не сразу. На коже остались белые следы от ногтей. Она смотрела на Семёна спокойно, однако дыхание стало реже — так она делала перед медицинской процедурой, когда нужно было убрать из голоса всё личное.

— Вы произнесли это так, будто встреча была запланирована.

— Она была возможна. Это не одно и то же.

— Для человека по ту сторону двери разница есть?

Семён помолчал, выбирая не красивый ответ, а тот, который сможет защитить документами.

— Талл много лет реагировал только на два типа сигнала. Первый исходил от кристалла. Второй мы не могли воспроизвести. Сегодня появились оба. После этого он назвал вашу фамилию и потребовал открыть палату. Я не знаю, что он собирается вам сказать, Лика. Если бы знал, этот разговор происходил бы иначе.

— Под запись?

— Под наркозом.

Она кивнула. Ответ ей не понравился, зато она ему поверила.

Семён повернулся к экрану. На нём появилась пустая улица небольшого посёлка. Снег лежал нетронутым, в окнах горел свет. На столе в одном из домов стояла чашка, над ней ещё шёл пар.

Следующий кадр: подвал, бетонная стена вскрыта изнутри, на полу тонкие чёрные следы. Не кровь — слишком ровные, с металлическим блеском.

Потом лес. Деревья стояли целыми, но хвоя на них стала белой. У края дороги лежала лисица. Камера приблизила глаз: вместо зрачка — мутная плёнка с повторяющимся узором.

Последней появилась строка:

ЗОНА ОЧИЩЕНА. УГРОЗА ЛОКАЛИЗОВАНА.

— Что это? — спросила Лика.

— Липно. Три недели назад. Сто восемьдесят семь человек исчезли за девять минут.

— Исчезли куда?

— Если бы мы знали, в отчёте было бы другое слово.