Karter Khan GORD - Ковчег 98-2

Глава 10 ТРИ ДНЯ ТИШИНЫ

В Петербург я въехала лицом к окну.

Ночь отступала медленно. Под низкими облаками лежал серый свет, в котором снег терял белизну и становился голубым. Между домами появлялась вода. Сначала узкая полоса, потом широкая тёмная река с ломкими пластинами льда у берегов.

Над Невой летели чайки. Ветер сносил их к мосту, они разворачивались и снова шли против потока, почти не двигая крыльями. Ниже, на ледяной кромке, две серые вороны делили корку хлеба. Одна держала добычу лапой, вторая ждала, отвернув голову. Терпеливо. У птиц всё было понятнее.

Артём проснулся перед вокзалом. Сел, посмотрел на часы, проверил рюкзак.

— Приехали?

— Почти.

Он перевёл взгляд за окно.

— Чайки зимой. Я думал, они только у моря.

— Здесь море близко.

— Значит, не потерялись.

На платформе ветер пробрался под шарф с первого шага. Он пах снегом, железом и водой. Я давно не чувствовала такого холода: влажного, цепкого, проходящего сквозь одежду без спешки.

Артём поднял воротник.

— Где квартира?

— Петроградская сторона. Двадцать минут.

— Пешком?

— С пересадкой.

— Отличный город.

Квартиру сдавал мужчина, которого интересовали только наличные. Верхний этаж старого дома, узкая лестница, окна на Большую Невку. Рамы рассохлись. В щель над подоконником проходил тонкий воздух и шевелил край занавески.

Артём первым делом проверил замок. Потом окно во двор, пожарную лестницу и розетки.

— Один выход, — сказал он. — Плохо.

Я открыла форточку. Над крышей прошла стая голубей, плотная и тёмная. На повороте птицы разом показали светлые животы, и стая на секунду исчезла в небе.

— Река рядом, — сказала я.

— Она дверь не откроет.

На этом осмотр закончился.

Двадцать седьмого декабря темнота пришла раньше, чем мы успели поесть. Артём разложил на столе карту, тетрадь и распечатки. Я перебирала документы и увидела дату в его паспорте.

28.12.1994.

Он уже спал, когда в нижнем ящике комода нашлась жестяная коробка с нитками. Хозяйка держала там иглы, пуговицы, напёрсток и обрезки тесьмы. Синяя нить была самой крепкой. Серая подходила к ней по толщине. Золотистую пришлось вытянуть из старой бахромы.

Я села у окна. Внизу ветер гнал по тротуару сухой снег. В свете фонаря снежинки двигались почти горизонтально, задевали стекло и пропадали. На противоположной крыше сидела ворона. Она втянула голову в плечи и пережидала ночь вместе со мной.

Узлы получались неровными. Я распускала ряд и начинала заново. Потом ещё раз. Работа была бессмысленная, медленная и поэтому полезная: пальцы заняты, мысли стоят в очереди.

Подарки требуют будущего. Человек берёт вещь, носит её, однажды находит в кармане или в ящике и вспоминает того, кто подарил. Последние годы я ничего не делала руками именно поэтому: слишком многие вещи пережили своих владельцев и остались лежать в коробках, ожидая людей, которые не вернутся. Нитки были безопаснее памяти. Их можно затянуть, проверить, распустить и начать снова, если рисунок ушёл в сторону.

Золотистую полосу я оставила одну. Она получилась тоньше остальных и дважды рвалась возле края, зато без неё браслет выглядел правильным и совершенно чужим. Пришлось связать концы изнутри. Узел остался заметен только тому, кто знает, где искать.

К трём часам получилась фенечка. Синяя, серая, с одной золотистой полосой. Концы я спрятала под узел и положила её возле паспорта.

Утром Артём открыл глаза, увидел меня на подоконнике и сразу посмотрел на дверь.

— Всё тихо, — сказала я.

— Доброе утро.

— Сегодня двадцать восьмое декабря.

— И?

— У тебя день рождения.

Он нахмурился, посчитал что-то про себя.

— Точно.

Я протянула фенечку.

— Нормального подарка здесь не найти.

— А это ненормальный?

— Самодельный.

Артём взял её двумя пальцами. Рассмотрел узор, потянул концы.

— Крепкая.

— Дай руку.

Он протянул левое запястье. Я завязала два узла и проверила, чтобы нить не давила на кожу.

— Не жмёт?

— Нет.

— Тогда с днём рождения.

— Спасибо.

Он произнёс это без привычной насмешки, и я вдруг не знала, куда деть руки. Артём спас меня тем, что первым натянул рукав и сразу начал проверять, не цепляется ли нить за манжету. Подарок превратился в практическую задачу. С такими вещами он обращался лучше, чем с благодарностью.

Больше он ничего не сказал. Натянул свитер осторожно, придерживая подарок большим пальцем, чтобы рукав не зацепил золотистую нить.

После полудня облака разошлись. Мы вышли за продуктами и пошли дворами, избегая широких улиц. Петербург скрипел под ногами песком и солью. В водосточных трубах стоял лёд. С крыш свисали прозрачные наросты; внутри каждого медленно двигался пузырёк воздуха.

В Лопухинском саду на голых ветках прыгали воробьи. Они держались ближе к земле, подбирали семена из-под снега и разлетались при каждом резком звуке. Над рекой птиц было меньше. Там ветер не оставлял им спокойного места.

Я вышла к парапету. Воздух ударил в лицо, выжал влагу из глаз. На открытой воде свет лежал длинной медной полосой. Льдины входили в неё и на несколько секунд становились прозрачными по краям.

Артём остановился рядом. Солнце вышло из-за облака, низкое, зимнее.

— У тебя волосы рыжие, — сказал он.

— Мы их красили.

— В комнате они тёмные. Здесь рыжие.

Он поправил пустую оправу и снова посмотрел на реку.

— Ветер сильный.

— Это ты сейчас сменил тему?

— Да.

Я убрала волосы под шапку. Улыбаться не стала. Ветер всё равно заметил бы.

К вечеру Артём подключил ноутбук к открытой сети кафе на первом этаже. Старую страницу сообщений открыл через браузер. Мать написала ещё утром:

«Ты куда пропал? Почему не звонишь?»

Он набрал ответ:

«Мам, прости. Со мной всё нормально. Я не один».

Ответ пришёл почти сразу:

«Покажи».

Артём посмотрел на меня.

— Мать не верит.

— В то, что ты жив?

— Что я не один.

Он развернул ноутбук и посадил меня у пустой стены. В кадре остались только я, белая штукатурка и край спинки стула. Ни окна, ни реки, ни улицы.

— Можно? — спросил он.

Я кивнула.

Артём сделал снимок встроенной камерой, обрезал край стула и отправил.

Мать ответила:

«Ну ты и зараза. Сам хоть цел? Девушке привет. И чтобы ел нормально».

— Она всегда так пишет? — спросила я.

— Когда волнуется.

— Хорошо.

— Утомительно.

— Всё равно хорошо.

Он закрыл страницу и удалил снимок с ноутбука.

— А тебе кто-нибудь пишет? — спросил Артём.

— Нет.

— Совсем?

Я посмотрела на выключенный экран.

— У меня никого не осталось.

Он не стал расспрашивать.

— Можешь писать мне, — сказал он.

— Ты сидишь в двух метрах.

— Значит, отвечу быстро.

— Зараза.

— Семейное прозвище.

Вечером мы работали с тетрадью. Артём выписывал даты и координаты без комментариев. Я проверяла расчёты, искала повторяющиеся интервалы. Между записями 2008 и 2039 годами обнаруживался сдвиг в одиннадцать минут, но только после упоминаний ядра ARK-01. Этого было мало для вывода и достаточно, чтобы не уснуть.

Второй день прошёл без новостей. Снег прекратился. Вороны спустились во двор и ходили между машинами, проверяя пакеты у мусорных баков. По утрам над рекой висел пар. К полудню его разрывал ветер, и на другой стороне проступали красные стены домов.

Артём почти не говорил. Ел, считал маршруты, иногда засыпал прямо над тетрадью. Фенечку не снял. Когда мыл руки, держал запястье выше воды.

На третье утро я проснулась одна.

Сначала услышала комнату: дребезжание рамы, трубу в стене, шаги этажом ниже. Потом увидела пустой стул. Куртки Артёма не было. Обуви у двери тоже.

Я проверила ванную и кухню. Вернулась к окну. Двор был пуст, только ветер двигал чёрный пакет вдоль ограды.

Пальцы сами нашли внутренний карман. Я удержала их там и досчитала до двадцати. Потом до сорока.

Замок щёлкнул на сорок шестом.

Артём вошёл с двумя стаканами кофе и бумажным пакетом. Увидел меня, остановился.

— Надо было оставить записку, — сказал он.

— Да.

— Я выходил за завтраком.

— Вижу.

Он поставил всё на стол.

— Пирожки с вишней. Других не было.

— Подойдут.

Я взяла его за левое запястье. Под пальцами были нитки, узел и ровный пульс.

Артём не отдёрнул руку.

— Не потерял, — сказал он.

— Я проверяла не подарок.

— Знаю.

Я отпустила.

Мы завтракали у окна. Кофе быстро остыл. Вишнёвая начинка вытекала на бумагу, и Артём собирал её краем корки, сосредоточенно, без единой крошки на столе.

Три дня никто не стучал в дверь. Не звонил телефон. По ночам Артём больше не вскакивал от чужих команд, а я не спрашивала, почему.

Вечером третьего дня ветер сменился. Чайки ушли с открытой воды, вороны расселись на антеннах, повернувшись к западу. Над городом собирался новый снег.

Артём долго смотрел на карту, потом сложил её по старым линиям. Золотистая нить на его запястье на секунду поймала свет лампы.

Тишина закончилась раньше, чем он успел это сказать.

Глава 11 МАРШРУТ БЕЗ ВОЗВРАТА

Я достал из кармана два билета.

— Лика, нам пора.

Она посмотрела на часы. Потом на окно. За стеклом уже зажглись фонари, и новый снег стирал следы во дворе.

— Сегодня?

— Отправление в восемнадцать двадцать шесть.

— Я думала, у нас осталось ещё пару дней.

— Осталось два часа.

Тишина закончилась.

До вокзала мы успели сделать всё, что обычно делают люди перед очень плохим решением. Сняли деньги в трёх банкоматах, купили бинты, батарейки, дешёвый фонарь и две бутылки воды. В ломбарде возле Сенной я оставил золотую цепь.

Приёмщик взвесил её, проверил застёжку и назвал сумму вдвое ниже нормальной.

— Давайте.

На улице Лика посмотрела на пустую шею.

— Жалко?

— Да.

— Потом выкупим.

— У нас маршрут без обратного билета.

— Это не значит, что обратной дороги нет.

Я спрятал деньги во внутренний карман. Фенечка на запястье зацепилась за молнию. Лика поправила золотистую нить и отпустила мою руку.

— Теперь не порвётся.

— Уверена?

— Я делала.

На Витебском вокзале людей было больше, чем камер. Семьи тащили коробки с подарками, дети спали на чемоданах, мужчины в мятых куртках уже праздновали наступающий год. Проводница посмотрела на наши документы, на пустую оправу моих очков и пропустила в вагон.

Поезд шёл до Бреста. Дальше начиналась импровизация.

Лика уложила рюкзак под нижнюю полку и села у окна.

— Сколько дней до Женевы?

— По расписанию — два.

— А у нас?

— Шесть. Если повезёт.

— Очень обнадёживает.

— Я стараюсь.

Состав дёрнулся. Петербург поплыл назад: жёлтые окна, промышленные заборы, чёрные каналы между сугробами. Потом город кончился. В стекле остались мы и редкие огни вдоль путей.

Беларусь. Ночь.

Границу республики поезд прошёл до Витебска. Снег лежал ровно, без петербургской серой корки. За станциями начинались поля, перелески и деревни с одним фонарём на всю улицу. Дома стояли окнами к дороге. Во дворах темнели сложенные дрова, колодезные журавли, старые тракторы под брезентом.

Плацкарт пах дезинфекцией, курицей в фольге и табаком, который тянуло из тамбура. Напротив нас ехал пожилой мужчина в шерстяной безрукавке. Он сел в Орше, поставил под стол клетчатую сумку и долго устраивал на полке чёрную шапку.

— Куды путь держите? — спросил он.

— В Брест, — ответил я.

— Так и я до Барановичей. Значит, соседи.

Он представился Павлом Степановичем, бывшим путейцем. Ехал к дочери встречать Новый год. Дочь жила в Минске, но праздновала у сватов под Барановичами. Объяснение заняло минут пять и включало людей, которых мы никогда не увидим.

Павел Степанович достал свёрток в полотняной салфетке. Чёрный хлеб, сало, чеснок, два солёных огурца.

— Берите. У дороге голодным быть нельзя.

— Спасибо, мы ели, — сказала Лика.

— А я ж не спрашивал, ели вы чи не. Я кажу: берите.

Она посмотрела на меня.

— Спорить бесполезно, — сказал я.

— Во. Хлопец разумный.

Хлеб был плотный, чеснок тёртый, сало холодное. Я откусил и вспомнил поле, которого здесь не было.

Мне двенадцать. Июль. Дед ведёт меня за деревню, туда, где дорога сначала проходит мимо старого кладбища, потом ныряет в лес. На нём белая кепка, резиновые сапоги до колен и папироса, прилипшая к нижней губе.

Утром я пытался развернуть телегу. Взялся за оглоблю, дёрнул и чуть не оставил поясницу во дворе.

Дед посмотрел, придавил тапком брошенные грабли.

— Пороха в тебе мало, сынку.

— Она тяжёлая.

— А шо ты хотев? Там триста кило. Треба спину иметь, а не гонор один.

Он взял оглоблю одной рукой и развернул телегу.

— Грабли бери. Покосимо — поглядишь, откуль сила берётся.

К обеду ноги у меня гудели. Мы дошли до дальнего поля, выгнали из леса упрямую корову и свалились на покрывало. Я попросил «Сникерс». Дед сказал, что всё предусмотрел.

В чёрном платке лежал бородинский хлеб, натёртый чесноком, и сало.

— Это не «Сникерс».

— Поверь, сынку. В моём детстве оно слаще было.

Тогда я не поверил. Сейчас жевал тот же хлеб в ночном поезде и понимал: дед знал, что говорил.

— Не нравится? — спросил Павел Степанович.

— Нравится.

— То-то. Городские сперва нос воротят, а после крошки собирают.

Лика ела медленно. На последнем куске попросила Павла Степановича повторить слово «у дороге».

— Почему не «в дороге»?

— А якая разница? Дорога та же.

— Мне интересно, как речь сохраняет место.

— Речь ничего не сохраняет. Люди сохраняют. Пока говорят — оно и живое.

Он затянул салфетку узлом и убрал остатки в сумку.

В соседнем отсеке праздновали заранее. После одиннадцати двое мужчин пришли искать стаканы и увидели Лику.

— Девушка, а вы чего одна скучаете?

Я встал между ними и столом.

— Она не одна.

Тот, что был выше, качнулся вперёд. Я не двигался. Тело уже выбрало стойку, хотя я его не просил.

Павел Степанович высунулся из-за моей спины.

— Хлопцы, не туды пришли. Идите, пока праздник добрый.

— Дед, тебя не спросили.

— Так и я разрешения не брал.

Проводница появилась раньше, чем разговор успел испортиться. Мужчины ушли, пообещав вернуться. Не вернулись.

Павел Степанович посмотрел на меня и хмыкнул.

— Гляди який. Молчит, а всё сказал.

— Он умеет, — сказала Лика.

— Не умею.

— Вот и договорились.

Перед Барановичами старик надел шапку, пожал мне руку и Лике кивнул отдельно.

— Шоб дорога вывела. И не спешите там, где не знаете броду.

— Спасибо за хлеб, — сказала Лика.

— Хлеб вернёте другому. Мне не треба.

Новый год. Граница.

В 00:09 поезд стоял перед Брестом. За окном тянулось чёрное поле, мокрый снег пересекал свет прожекторов. Пограничники шли вдоль вагонов. В соседнем купе тихо звякнули стаканы, кто-то сказал: «С Новым годом», и никто не ответил хором.

Лика спала, подложив куртку под щёку. Будить её я не стал.

Пограничник взял паспорт, посмотрел на фотографию, потом на меня. Снял пустую оправу.

— Зачем без линз?

— Так дешевле.

Он не оценил. Проверил страницу на свет, провёл пальцем по шву, сравнил подбородок, уши, расстояние между глазами.

Человек в руках системы занимал одну страницу.

Фамилия. Дата рождения. Номер. Лицо.

Я смотрел на его пальцы и вспомнил другие.

Длинные, сухие, шершавые. Прадед Адам лежал на печи в старом доме под Гомелем. Глаза затянула мутная плёнка, и лица он узнавал ладонями.

Дед посадил меня к себе на колено.

— Внука привёз.

Прадед повернул голову на голос.

— Можно потрогать?

Дед рассмеялся:

— А коль не можно?

Адам провёл руками по моим щекам, лбу, волосам.

— Большой уже.

— Так не большой. Чуть больше года.

На запястье прадеда были выбиты цифры.

06724.

В детстве я не понимал, что они означают. Позже спрашивать было некого.

Пограничник вернул паспорт.

— Счастливого пути.

Я надел очки.

За окном Беларусь медленно уходила назад. Я вспомнил ещё одну семейную фразу — дед говорил её над ватным одеялом, когда забирал меня из роддома. Это тоже было чужое воспоминание, собранное из фотографии и рассказов.

— Гарные мужики будут.

Поезд дёрнулся. Впереди зажглись огни Тересполя.

Польша. Рассвет.

В Тересполе нас проверили ещё раз. Польский пограничник говорил по-русски медленно, выбирая слова. Спросил цель поездки, адрес гостиницы, сколько денег везём.

— Туризм, — ответил я.

Он посмотрел на наши рюкзаки.

— Зимой?

— Дешевле.

Это объяснение ему понравилось больше очков.

Мы сошли после границы и не поехали дальше на том же составе. У вокзала уже работал маленький буфет. За стеклом стояли бутерброды с ветчиной, яйца, сыр и тарелка пончиков в сахарной пудре. Купили чай и горячий журек в пластиковых мисках. Кислый суп пах копчёной колбасой и майораном.

— Соль, жир, горячая жидкость, — сказала Лика. — Правильная еда после бессонной ночи.

— Можно просто сказать, что вкусно.

— Вкусно.

Из Тересполя ушли местным автобусом. Дальше ехали короткими отрезками и платили наличными. Польша за окном была плоской и влажной. На полях стояла вода, в канавах лежал старый снег. Между голыми ивами появлялись придорожные каплички: белые, голубые, кирпичные. Внутри — Мадонна, цветы из ткани, лампада под стеклом.

— Их ставят возле домов, перекрёстков, полей, — сказала Лика. — Частные точки памяти.

— Камеры тоже ставят на перекрёстках.

— Ты умеешь испортить любой пейзаж.

— Работа такая.

Под Бялой-Подляской автобус высадил нас у заправки. До следующего транспорта пришлось идти семь километров вдоль просёлочной дороги. Ветер шёл по полю без препятствий. Снег превратился в дождь и быстро промочил обувь.

Лика начала прихрамывать, но сказала об этом только тогда, когда мы остановились под навесом закрытого магазина.

— Сними кроссовок, — сказал я.

— Я сама.

— Я не лечить собираюсь. Посмотреть.

— Тем более сама.

На обеих пятках кожа была стёрта до крови. Лика промыла ссадины, высушила ноги бумажными салфетками и заклеила пластырем.

— Врач, который пошёл через Европу в городской обуви, — сказал я.

— Аналитик, который не включил обувь в список рисков.

— Один — один.

До Варшавы нас довёз курьер на белом фургоне. Город обошли по окружной дороге. Я видел только высотки за шумозащитными экранами, красно-белые флаги у заправок и мокрые трамвайные провода. К вечеру добрались до стоянки грузовиков западнее Лодзи.

Ночевали в круглосуточном кафе. Лика сидела, положив ноги на рюкзак. Я караулил по два часа, потом она заставила меня лечь.

— Если не поспишь, начнёшь ошибаться.

— Уже начал.

— Тогда тем более.

Под утро польский дальнобойщик нашёл нам машину до немецкой границы. За услугу взял половину наличных, которые мы собирались потратить за день. Торговаться я не стал.

Германия. Дождь.

Граница осталась дорожным знаком. Ни шлагбаума, ни людей в форме. Только язык на указателях сменился, асфальт стал темнее, а вдоль полей появились ветровые турбины.

На стоянке под Лейпцигом нас подобрал Рудольф — баварец лет пятидесяти на старом грузовом «Мерседесе». Он возвращался с сельскохозяйственной ярмарки и вёз пустые ящики, рулоны сетки и запах сена, въевшийся в кабину.

Рудольф говорил по-английски громко, будто громкость помогала грамматике. Лика отвечала спокойно и переводила мне, когда он слишком увлекался.

За окном шли города с красными черепичными крышами, поля рапса под зимней стернёй, склады, шпили и целые скаты солнечных панелей.

— Старые дома, новая энергетика, — сказала Лика. — Они не снесли одно ради другого.

Рудольф услышал слово «энергетика» и спросил, инженеры ли мы.

— Биофизик, — ответила Лика. — Он работает с числами.

— Банковскими, — добавил я.

— Тоже опасная наука, — решил Рудольф.

Он рассказал о ферме, где три поколения его семьи выращивали яблоки и держали коров. Каждый год погода ломала расчёты по-новому. Лика спросила о почве, периодах цветения и болезнях деревьев. Через полчаса они обсуждали датчики влажности и почему модель не отличает поздний заморозок от обычной холодной ночи.

Я слушал. Лика впервые за несколько дней говорила дольше двух предложений подряд. Не о снах, не о «Пороге», не обо мне.

На парковке южнее Франкфурта Рудольф разложил спальник за сиденьями, а нам отдал два старых одеяла.

Дождь барабанил по крыше кабины. Фуры приходили и уходили, двигатели запускались один за другим. Мы сидели в кузове между пустыми ящиками.

— Спасибо, — сказала Лика.

— За одеяло?

— За то, что представил меня биофизиком.

— Ты биофизик.

— В последние месяцы об этом легко забыть.

— Тогда запиши в тетрадь.

Она прислонилась затылком к борту.

— Ты всё превращаешь в запись?

— Так меньше шансов, что оно исчезнет.

— А если запись останется, а человек изменится?

— Значит, будет доказательство, что раньше он был другим.

Лика долго слушала дождь.

— Твой дед говорил так же?

— Дед не записывал. Он делал.

— Ты вспоминал его в поезде.

— Было заметно?

— Ты произнёс «пороха мало» вслух.

— Хорошо, что не весь разговор.

— Расскажешь?

Я рассказал про телегу и дальнее поле, про хлеб с салом вместо шоколада, про прадеда Адама и цифры на его руке.

Лика не перебивала.

— Ты уверен, что был в том доме? — спросила она.

— Нет. Мне было чуть больше года. Часть рассказали, часть я увидел на фотографиях. Остальное мозг собрал сам.

— Тогда почему считаешь это памятью?

— Потому что, когда вспоминаю его руки, у меня чешется щека.

Она кивнула.

— Для мозга источник воспоминания важен. Для человека — не всегда.

— Иногда память вообще живёт не в картинке, — продолжила Лика. — Она остаётся в том, как человек поворачивает ключ, режет хлеб или проверяет окно перед сном. Ты можешь забыть голос деда и всё равно повторять движение его рук. Это не делает воспоминание ложным. Просто тело хранит его без подписи.

Я посмотрел на собственные пальцы. Они держали кружку так же, как дед держал алюминиевую чашку на фотографии: большой палец сверху, два снизу, остальные свободны. Раньше я этого не замечал.

— Теперь звучит менее научно.

— Я стараюсь.

— Очень научно.

— Это была попытка тебя поддержать.

— Попробуй ещё раз потом.

— Непременно.

Утром Рудольф свернул к своей деревне у северной кромки Шварцвальда. Виноградники поднимались по склонам ровными голыми рядами. Между ними лежал туман. Дома стояли тесно, белые стены пересекали тёмные деревянные балки.

Мать Рудольфа, фрау Хильда, накормила нас картофельным супом и заставила снять мокрую обувь. Узнав о стёртых пятках, принесла ботинки, оставшиеся после старшего сына.

— Велики, — сказала Лика.

— Носки, — ответила Хильда и положила рядом две шерстяные пары.

Перевод не понадобился.

До вечера мы спали в сарае на сухом сене. Проснулся я от света, прошедшего по щели в воротах.

На дороге стоял чёрный микроавтобус. Фары выключены. Двое мужчин разговаривали с Рудольфом у калитки. Один держал планшет, второй показывал распечатанные фотографии.