Karter Khan GORD - ПОРОГ

— Скоро вам понадобится защита. Взамен я готов дать информацию.

— Информацию?

— Да. Можете отказаться. Тогда останетесь с этим один.

Он выдержал паузу.

— И я не уверен, что в одиночку вы долго продержитесь.

— Звучит как угроза. Но красиво упакованная.

Семён даже не моргнул.

— Система выбрала вас. Не первого и, боюсь, не последнего.

— Ну давайте, рассказывайте. За спрос не бьют. Хотя и для этого у вас наверняка есть отдельный отдел.

Он перечислял расхождения. Одни давно лежали в моей тетради, о других я слышал впервые. Всего я заметить не мог.

— Два месяца назад дежурный на северной станции увидел в коридоре женщину, которая умерла за неделю до смены, — сказал Семён. — Он решил, что устал, и никому не сообщил. Наутро камера показала пустой коридор, но система контроля доступа зарегистрировала её карту. Карта лежала в опечатанном сейфе. Через три дня дежурный исчез, а в личном деле появилась запись о переводе, которой никто не оформлял.

— Мы не считаем каждый сбой вторжением и не хватаем людей за плохую память. Проверяем часы, записи, показания свидетелей. В случае с дежурным камера и журнал доступа дали разные ответы, а потом изменилось его личное дело. Вы четыре года собираете похожие случаи. При этом допускаете, что могли ошибиться. С такими записями можно работать.

— Прекрасно. Повысили из психа в полезные психи.

— Я бы сказал: в наблюдательные.

Я резко наклонился и схватил его за запястье.

Семён дёрнулся, но руку не вырвал.

— Что вы делаете?

— Подождите. Я читал про вашу контору. «Порог», пропавшие люди… У ваших татуировка на руке. Покажите.

Семён закатал рукав.

Чисто.

— Я не полевой. Администратор.

— Ага. Ловко придумано.

Я отпустил его руку.

— Проверку прошли. Но сути это не меняет.

За окном машины тормозили перед переходом. Люди перебегали дорогу, придерживая капюшоны. Я выпустил рукав Семёна и посмотрел на свою остывшую чашку.

— Я не до конца понимаю, под что подписываюсь.

Семён не ответил сразу. Подвинул к стене сахарницу, хотя она никому не мешала, и разгладил салфетку возле папки.

— Вы называете это защитой, но пока я вижу папку, слежку и человека, который заранее решил, каким ответам доверять без моего участия.

— Пока я вижу человека, укравшего мою папку и проверявшего запястье незнакомца посреди кафе.

— Уже знакомы.

— Едва ли. Вы представились фамилией, которой пользовались в банке, назвали детское прозвище и трижды сменили обращение ко мне. Это не знакомство, а контроль дистанции.

Я посмотрел на его галстук. Узел был безупречным, зато правая манжета застёгнута не на ту пуговицу. Утро у Семёна Игоревича тоже началось не по инструкции.

— А вы заметили манжету и теперь ждёте, когда я спрошу. Не дождётесь.

— Уже спросили.

Он опустил глаза на рукав, перестегнул пуговицу и впервые улыбнулся без заготовки.

— Мне нужен свидетель, который спорит с собственным воспоминанием, проверяет детали и не превращает первый испуг в готовую религию для остальных.

— Свидетель чего?

— Пока этого мы не знаем.

— Прекрасная вакансия. Обязанности неизвестны, зарплаты нет, начальство наблюдает, а в графе «перспективы» написано: возможно, сойдёте с ума не один.

Официантка подошла забрать пустую чашку. Семён прикрыл папку ладонью, дождался, пока она уйдёт, и тихо спросил:

— Станция «Авиамоторная» всегда была для вас такой?

Я перестал улыбаться.

— Какой?

— С жёлтыми колоннами и светлым полом. В вашей тетради за март две тысячи девятого записаны красный камень, тёмные своды и барельефы лётчиков.

— Вы читали тетрадь?

— Фотографию страницы. Вы оставили её открытой в банке, когда охрана проверяла камеру после ложного вызова.

— Это вы устроили вызов?

— Нет. Но ваши привычки приходится изучать по тому, что остаётся после чужих ошибок.

Я вспомнил тот день: мигающий свет, охранника с простуженным голосом, свою тетрадь возле клавиатуры. Никакой тревоги тогда не было. Или была.

— Барельефы я мог перепутать с другой станцией.

— Могли. Поэтому рядом вы нарисовали схему перехода и отметили место, где раньше стоял киоск с мороженым. Схема совпадает с архивом, которого официально нет.

— Архивом какой реальности?

Семён постучал ногтем по папке.

— Реальность — это то, что выдерживает проверку несколькими людьми, приборами и временем, хотя иногда все три свидетеля ошибаются вместе по одной причине.

— Надёжное определение. Если факты не совпали, виновата общая причина, а ваша теория остаётся чистой.

— Вы хотите вывести меня из равновесия.

— Хочу узнать, есть ли оно у вас.

— Есть. Просто находится не там, где вы ищете.

Я откинулся на спинку. За соседним столом женщина крошила булочку в блюдце и выбирала из изюма тёмные кусочки. Её сын строил башню из пакетиков сахара.

— Ладно, без протокола. Что случилось с первым человеком, которого вы нашли?

Семён посмотрел на ребёнка, потом перевёл взгляд на свои руки.

— Он отказался работать с нами.

— И?

— Через одиннадцать дней его жена перестала помнить их старшую дочь. Фотографии остались, школьные документы тоже. Мать смотрела на девочку и видела незнакомого ребёнка.

— А он?

— Помнил. Пытался доказать жене, что дочь настоящая. Потом исчезла девочка, а вместе с ней документы и фотографии. Его память не изменилась.

Семён замолчал. Я ждал продолжения, но он следил, как мальчик за соседним столом ставит последний пакетик на вершину сахарной башни.

— Вы его нашли?

— Через полгода. Он жил под другим именем и каждый вечер накрывал стол на троих, хотя соседи знали его как одинокого человека.

— Слишком гладкая история для вербовки.

— Когда у человека меняется прошлое, он сначала защищает себя, потом любимых, а правду вспоминает уже возле чужой могилы, если успевает.

— И вы предлагаете доверить вам могилу заранее.

— Предлагаю оставить копию памяти там, где её нельзя исправить одним нажатием.

Он открыл папку на пустом листе. Внизу стояли только дата и два поля для подписи. Моё имя не было напечатано.

— Даже договор не подготовили?

— Это согласие на независимую фиксацию показаний. Договор появится после проверки. Если появится.

— А если я сейчас напишу, что Семён Игоревич — агент рептилоидов и плохо выбирает галстуки?

— Галстук оставим как подтверждённый факт. Рептилоидов проверим отдельно.

Я рассмеялся громче, чем хотел. Семён позволил себе короткую паузу, затем снова стал серьёзным.

— Значит, вы ищете не правду, Семён Игоревич, а людей, которые согласятся считать вашу версию единственной безопасной реальностью для всех нас.

— Я ищу человека, способного заметить момент, когда моя версия станет убедительнее фактов, и достаточно злого, чтобы сказать об этом вслух.

— Нашли. Теперь попробуйте пережить собеседование.

— Именно этим и занят.

Он повернул пустой лист ко мне, но ручку не подал.

— Почему без подписи?

— Потому что человек, которого приходится торопить перед первой записью, потом считает каждое своё слово показанием против себя.

— А разве не так?

— Иногда. Но мне нужен ваш рассказ до того, как вы начнёте угадывать, какой ответ позволит выйти отсюда быстрее.

Я провёл пальцем по краю листа. Бумага была дешёвой, чуть серой. Для секретной организации могли бы найти что-нибудь убедительнее.

— Вы всё время говорите «мне нужен». А что нужно вашему «Заслону»?

— Предсказуемость.

— И вы пришли к человеку с дырками в памяти.

— Поэтому я здесь от себя, а не от системы.

Фраза прозвучала тише остальных. Я посмотрел на Семёна внимательнее. Он уже не изображал администратора, который знает следующий пункт разговора.

— Система вас не посылала?

— Система рекомендовала наблюдение. Без контакта.

— Вы нарушили рекомендацию ради меня. Трогательно.

— Ради несостыковки. Вы четыре года записывали изменения и ни разу не пытались объявить себя пророком. Для нашей работы это редкое качество.

— Просто не люблю конкуренцию.

— И боитесь, что вам поверят.

Я хотел ответить шуткой, но Семён попал слишком близко. Сын за соседним столом толкнул сахарную башню, пакетики рассыпались, мать автоматически собрала их в ладонь.

— Если люди поверят, придётся отвечать за то, что они сделают с моими словами.

— Теперь вы понимаете половину моей работы.

— А вторая половина?

— Исправлять последствия первой.

Мы посидели молча. За окном загорелся зелёный сигнал, толпа перешла улицу и исчезла за остановкой. Семён убрал пустой лист обратно.

— Вы не дали ручку.

— Вы не попросили.

— Всё-таки проверка.

— Всё ещё разговор.

Я подтянул к себе остывшую чашку и обнаружил на дне нерастворившийся сахар. Я не клал сахар.

— Допустим, я расскажу. Вы признаете, если моя память разрушит вашу красивую схему?

— Признаю наедине. Потом потрачу неделю, чтобы заставить остальных прочитать отчёт без слова «ошибка» в заголовке.

— Наконец-то честный ответ.

Семён открыл папку на новой странице и положил ручку поперёк полей, не протягивая её мне.

— Как давно вы начали замечать? — Семён наклонился ближе. — Это важно.

Я тяжело вздохнул.

— Если серьёзно — четыре года. Мелочи. Монополия, Элвис, станция метро, которая выглядит иначе. Такое легко объяснить. Мозг врёт. Память врёт. Интернет врёт. Государство врёт. Люди вообще любят врать, особенно когда сами себе верят. Но меня это не сильно заботит.

— Мы — «Заслон».

Я встрепенулся.

Название подходило человеку с папкой слишком хорошо.

— «Заслон», — повторил он. — Мы ищем людей, которые замечают эти расхождения. Аномалии.

— Много нашли?

— В основном случайные совпадения. Забытые сны. Но есть другие. Один учёный. Он видел будущее. Вы — такой же.

— Что значит «видел»?

— Пока не знаем. Поэтому собираем тех, кто замечает расхождения. Чем больше наблюдений, тем точнее расчёт. А нынешний расчёт неутешителен.

Я думал…

— Семён, я не учёный. Я считаю чужие долги.

— Вы замечаете то, чего не замечают другие. Этого достаточно. Остальному научим.

— И чему вы меня собрались учить?

Семён едва заметно усмехнулся уголком губ.

— Военная и ментальная подготовка. Нейтрализация угроз.

— А платить будут?

— Зарплата не предусмотрена.

— Мы не чиним мир. Мы удерживаем то, что ещё не развалилось: стабилизируем зоны, вытаскиваем людей, иногда изолируем их. Бывает, приходится делать хуже.

Он посмотрел прямо на меня.

— Нейтрализовать угрозу, которая проходит через человека.

На стол лёг белый прямоугольник с номером телефона.

— Возьмите двадцать четыре часа, — сказал Семён. — Мы проверим ваш рассказ. После этого решим, идти вместе или дальше по отдельности.

Он собрался уходить, но заметил бледный узор на тыльной стороне руки.

Лицо Семёна впервые дрогнуло.

— Что вы сделали? — спросил он тише. Будто боялся ответа.

— Не знаю, о чём вы.

Я машинально прикрыл руку.

Семён открыл папку, достал лист бумаги. На нём — такая же отметина, как на моей руке.

— Артём, мы давно вас ищем. «Порог» поймал две сигнатуры: вашу, в Москве, и вторую — у побережья Таиланда. Она исчезла раньше, чем мы нашли точку. Узор на руке может их связывать.

— Что вы сделали?

— Не знаю, блядь. Ко мне приходят чужие воспоминания, — начал я.

Семён перестал листать папку и зажал её большим пальцем, сохраняя место.

— Я вижу чужой мир. Там всё уничтожено. Слышу людей, которых никогда не знал, вижу базу во льдах. Их почти не осталось. Я должен что-то исправить, только не понимаю, что. Кошмар, короче. Но…

Голос сорвался.

— Сегодня я помнил всё подряд. Как пахло порохом, как от металла сводило рот. Передо мной была карта Тихого океана. У побережья что-то просыпалось, мы не успевали его остановить. Я приказал эвакуировать базу. Потом позвал на помощь. Ничего не произнёс, а сигнал ушёл. Я…

В виске кольнуло. Я прижал к нему пальцы.

— Не знаю, чьими глазами я смотрел на эту карту. Но позвать решил сам.

Семён слушал молча, но следил за каждым жестом.

— Мрак, — прошептал я. — Он движется к нам. Сквозь что-то… не отсюда. Оно смотрит внутрь меня. Ищет.

Кофемашина за стойкой продолжала мерзко дребезжать.

— Если всё было так, мы уже вовлечены в войну, — сказал Семён. — Вы могли перенести сюда след другой ветви. Тот сигнал у Таиланда… Похоже, он был вашим. По нему то, что вы называете мраком, могло найти и этот мир.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Оно ищет источник. Теперь ты здесь.

— По расчётам «Порога», вы можете запустить событие и сами же попасть под удар. Значит, вы при… — Семён смотрел на мою руку, когда звякнул дверной колокольчик. Вошедший мужчина первым же шагом задел вешалку.

Я ещё смотрел на Семёна, когда перестал слышать улицу. Кофемашина тоже умолкла. Вешалка падала медленно; я ждал грохота, но она легла на пол без звука.

Губы Семёна двигались, но голоса не было. Метка на руке заныла резкой болью.

Кофе перелился через край чашки и стекал со стойки. Я слышал только собственный пульс. Ступни покалывало, будто отсидел обе ноги.

Я огляделся.

Бариста держал тряпку над стойкой. У стены посетитель не отрывал телефон от уха. Даже женщина за окном застыла посреди шага, прижимая к ноге пакет.

Я переводил взгляд с одного на другого. Никто не шевелился.

Мужчина у двери медленно опускал телефон.

На вид — около сорока. Зимняя куртка, шарф, уставшее лицо. Мужчина смотрел прямо на меня. Я шагнул в сторону; его взгляд сдвинулся следом.

— Семён, — сказал я тихо. — Что это?

Он тоже смотрел на мужчину. Рука ушла под пиджак.

— Не смотрите ему в глаза.

— Кому?

Мужчина повернул голову ко мне.

Он повернулся без обычной задержки между мыслью и движением, как камера на приводе.

И тогда я почувствовал.

Холод прошёл по коже изнутри, словно по проступившему знаку провели металлическим пальцем. Ладонь сама сжалась в кулак, и я вскочил.

— Отличные у вас попутчики, Семён. Ипотеку уже можно оформлять?

Мужчина у стены произнёс:

— Носитель.

Речь была не похожа на человеческую. Словно человек булькает гортанью и пытается произнести что-то понятное в первый раз.

Семён напрягся, рука ушла под пиджак. На лице было негодование.

Человек с телефоном сорвался с места и в несколько шагов подлетел к нам, протягивая свои руки.

— Не смотри ему в глаза, — крикнул Семён.

— Не очень-то и хотелось, — огрызнулся я.

Мужчина вцепился мне в плечи. В памяти всплыл приём, которым я не пользовался десять лет: захват за плечо и рукав, шаг назад, рывок на себя. Я завалился на спину, упёр ногу ему в грудь и пустил через себя. Мужчина пролетел метра три и врезался в шкаф с посудой.

Я успел только поднять голову. Бариста уже шёл к нам; лицо дёргалось, будто под кожу забралось что-то живое.

— Немедленно уходим! — крикнул Семён Игоревич.

Два пистолетных хлопка заложили уши. Семён врал: для администратора он стрелял слишком уверенно. Бариста качнулся назад, изогнувшись дугой, но не упал. На груди расползлись два красных пятна.

— Почему он не падает? — Я уже был на ногах.

— Потому что он больше не человек.

— У вас какой-то неправильный конец света.

Семён отчаянно собирал документы; папка была открыта. Я увидел торчащее досье с фамилией Каннингем.

— Кто они такие?

Семён направил пистолет на приходящего в себя мужчину.

— Нужно уходить. Это Рой.

Пока он отвлёкся, папка с документами упала в мою сумку рядом с тетрадью.

— Спасибо за презентацию. Мы вам перезвоним, — я сорвал с вешалки куртку и выбил запасную дверь. — Про баристу не забудьте. Кажется, он хочет приготовить вам кофе.

— Артём, стой! — крикнул Семён.

Два выстрела прозвучали почти одновременно.

Обернулся уже в дверях. Простреленный мужчина стоял на ногах. Из-за стойки поднимался бариста, а женщина за стеклом уронила пакет. Я захлопнул дверь, когда все трое повернулись ко мне.

Я побежал.

— Не останавливайся, — сказал голос в голове.

— Заткнись.

Идущий навстречу мужик шарахнулся:

— Чего?

— Не вам.

Пришлось перейти на шаг. У ларька смеялись, мужчина с телефоном перекрикивал шум машин. Я протиснулся мимо него, почувствовал запах горячего теста из пекарни и едва не свернул туда. За стеклом стояла очередь. Слишком много людей.

На перекрёстке сразу несколько прохожих обернулись мне вслед.

Семён дал мне двадцать четыре часа. Я посмотрел на часы и убрал руку, даже не разобрав цифр.

До метро я дошёл, несколько раз порываясь побежать. Две станции до Авиамоторной, потом дворами в Лефортово. Ключ долго не попадал в замок подъезда.

Третий этаж. Три оборота замка.

Щёлк.

Щёлк.

Щёлк.

Только оказавшись внутри, я навалился спиной на дверь. Колени подогнулись, и я съехал на пол.

Нужно было понять, что Семён от меня утаил.

Я раскрыл его папку прямо на полу и выложил листы в ряд. В заголовках стояли фамилии: Соболев, Каннингем, Окамото, Талл.

К листу Талла я вернулся.

Фамилию я уже встречал — где-то среди статей о «Пороге» и старых споров вокруг ЦЕРНа.

Пока загружался ноутбук, я пытался вспомнить статью. Набрал в поиске:

«Маркус Талл ЦЕРН физик 2008».

В результатах нашлись список технических сотрудников и две статьи. Фотографий не было.

На третьей странице я открыл форумную ветку, заброшенную в январе 2012 года. CERN_whistle, последний участник разговора, приложил снимки внутреннего меморандума. Документ фотографировали с монитора: строки двоились, по буквам шли тёмные полосы. Я увеличил первый снимок.

Дата — 19 сентября 2008 года.

Ответственный за диагностику — M. Thall.

На полях кто-то написал от руки:

«Расхождение 8,4σ. Первичные данные не совпадают с симуляцией. Ошибка калибровки или артефакт иного порядка?»

Ниже стояла ещё одна пометка:

«Создать комиссию. Гриф „Эхо“».

От запуска до даты меморандума прошло девять дней. Талл сообщил об аномалии. Позже в доступных данных её уже не было, а о самом Талле мне удалось найти только фамилию и должность.

Я сохранил сканы, распечатал самый чёткий и сунул лист во внутренний карман рядом с визиткой Семёна.

Когда потянулся за портфелем, заметил оставшееся на полу досье.

Каннингем.

С фотографии смотрела девушка со светло-каштановыми волосами. Лика. То самое лицо, которое преследовало меня во сне, только здесь оно было обычным: усталым, живым и немного раздражённым камерой.

Я пробежал глазами первую страницу.

Элизабет Александра Каннингем.

Используемое имя: Лика.

Двадцать два года.

Группа крови: B(III) Rh−.

Гражданство: Россия / Франция.

Медицинский оператор SIGMA.

Последняя съёмка — Лондон, 17 октября 2012 года, камера 07. На левом запястье шрам. В психологическом профиле отмечены высокая эмпатическая устойчивость и сопротивляемость алгоритмическому наблюдению.

Дальше было хуже.

Подозрение на контакт с Артёмом Соболевым.

Мы никогда не встречались. Во всяком случае, в этой жизни.

Внизу стоял статус:

Пропала без вести. Вероятность сохранения жизни не установлена.

К досье прикрепили записку, сделанную красными чернилами:

Исчезла в октябре 2012 года.

Сейчас был декабрь.

Я продолжал смотреть на фотографию, пока лицо Лики не начало расплываться. Только тогда понял, что держу лист слишком близко и почти не дышу.

Телефон подал короткий сигнал.

Неизвестный номер.

«Соверши паломничество по тропам памяти.»

ГЛАВА 5. ПАЛОМНИЧЕСТВО

ЛИКА

В старой библиотеке пахло сырой древесиной и пылью. Окон было слишком много, батареи едва грели, а высокие стеллажи делили зал на узкие проходы. Для засады — почти идеал: из одного конца не видно, что происходит в другом.

Ночное сообщение привело Лику сюда.

Начни паломничество. Чавин. Spirit Cave.

Лика вошла через служебную дверь и не сразу направилась к археологии: проверила стеллажи, сдвинутые книги и оставленные между страницами листки. Знака не было.

Раздел археологии находился в дальнем крыле. Судя по пыли, сюда заходили реже, чем меняли воду в цветах у стойки библиотекаря.

Свет из высоких окон оставлял проходы в полутьме, и человек появлялся сначала отражением в стекле шкафа, а потом шагами. Лика выбрала место, откуда видела оба входа.

Запись «Порога»: «Артём заметил бы камеры и пожарную дверь; Лика замечала людей, которые слишком долго стояли без книги в руках».

Нужная книга стояла за собранием работ по Древнему Востоку. Потёртый том без библиотечной наклейки:

«Археология XX века. Экспедиционные отчёты и закрытые материалы».

Лика выбрала стол у стены. Отсюда просматривался вход, а в стекле книжного шкафа отражались проходы за спиной.

Книгой уже пользовались. На полях стояли даты, координаты и пометки, сделанные разными руками.

Первая запись:

1919. Чавин-де-Уантар.

Рядом была фотография четырёхметрового каменного монолита — клыки ягуара, змеи вместо волос, слишком много глаз. Под снимком карандашная надпись:

«Не идол. Узел входа. Храм построен вокруг него».

Следующая карточка относилась к Долине царей.

1903. KV20. Фрагменты Амдуата. Седьмой час.

Изображение змея, перекрывающего путь солнечной ладье, кто-то обвёл красным. На полях оставили четыре слова:

«Он не пожирает солнце. Останавливает».

Лика закрыла книгу и посмотрела на отражение в шкафу.

Мужчина стоял в проходе между стеллажами и смотрел ей в спину. На вид — лет двадцать пять. Крупный, с тяжёлым подбородком; плечом он почти касался полки. Лика поймала его взгляд в отражении.

⁂

АРТЁМ

Я ещё раз перечитал сообщение про «паломничество». Хотелось ответить, что ошиблись адресом. Но в досье был Маркус Талл и пометка о Женеве, а больше идти мне было не к кому.

У «Китай-города» нашёл библиотеку. Постоял у входа, проверяя адрес, и всё-таки вошёл.

Она была у дальнего стола. Положила папку, осмотрела зал и задержала взгляд на шкафу. Я остановился между полками.

Невысокая, худая. Лицо я узнал сразу, хотя во сне свет падал иначе. Здесь глаза были серыми, с голубизной у радужки. Я смотрел, забыв, что собирался сказать.

Она потёрла переносицу. Я заметил, что теперь она наблюдает за мной в стекле шкафа, и опустил глаза на корешки книг.

Она закрыла книгу. Сказала, не поднимая головы:

— Вы так смотрите, как если бы я у вас что-то украла.

Отводить взгляд было глупо. Уже заметила.

— А как же паломничество? — я улыбнулся.

Девушка нахмурила брови и осуждающе произнесла:

— Понятно. Ты ж мамино разочарование. И часто это помогает?

— Иногда.

— Мне такое не нравится.

Она оценила меня холодно и быстро — так, что оправдываться захотелось раньше обвинения.

Я выдохнул.

— Извините.

Она задумчиво и внимательно изучала меня — дольше, чем обычно позволяют себе незнакомые люди.