Karter Khan GORD - Ковчег 98-2

Глава 2 РАСХОЖДЕНИЯ

Сигарета прикурилась. Медленный вдох.

— Очень занимательно, молодой человек. Но мы здесь не для того, чтобы обсуждать ваши детские кошмары. Не буду врать, я нахожу это очень занимательным.

Стены ресторана очень странным образом давили. Проблема была не в пространстве, проблема была в человеке напротив. Он считывал каждое слово, мимику, жест тела как полиграф.

Его морщинистое лицо и военная причёска говорили прямым текстом. Такой разговор он ведёт уже не в первый раз.

— Давайте посмотрим, что вы тут выдумали.

Время шло, и я научился не смотреть на календарь. Он не нужен человеку, который живёт не по расписанию. Шесть дней в неделю я работал, в субботу учился. Зато завёл тетрадь и стал записывать всё, что казалось странным. В разговорах с друзьями ловил себя на мысли, что наши воспоминания чуть-чуть не совпадают, как фотографии, сделанные с разной выдержкой. Тетрадь прятал под стопкой старых счетов, поглубже, чтобы не видеть обложку. Днём считал чужие кредиты, улыбался клиентам, делал вид, что меня волнуют их просрочки. «У МЕНЯ ДЛЯ ВАС ЛУЧШЕЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ». Как банально: одной простой фразой и небольшой манипуляцией в расчётах можно привязать человека к банку на год. Врать не буду: премии были хорошие. Мне начинало хватать на существование.

Вечерами ходил в институт, приходилось зубрить матанализ, который мне никак не давался. Философия была хороша. С ней мысли оказывались где-то далеко. За пределами душных классов. По ночам бегал. Наушники работали на пределе, только тогда мои мысли затихали. Ноги несли сами.

Шаг.

Ещё шаг.

Ритм. Дыхание. Сердце. Иногда я останавливался без сил. Смотрел на время: начало второго. Приходилось оглянуться по сторонам, чтобы понять, куда унесли меня ноги. Лёгкие горели, но астма, мучившая в детстве, теперь умолкла. Тело словно решило: теперь у нас другие проблемы, более насущные.

«Вспомни».

Я стоял на месте, где расположилась церковь: белые стены, купола. Такие церкви распиханы во многих районах Москвы.

«Вспомни».

В голове всплыл образ. Пустырь на этом месте. Тут ничего не было.

Воспоминания из другой жизни. Я повернулся. Та же дорога. Расстрелянный автомобиль. Тела лежат рядом с автомобилем. А меня. Меня сажают на мотоцикл и увозят.

— «Соберись». Этого не могло быть, думал я. — «Тоже мне боевик».

Мать звонила изредка. Разговоры получались короткими.

— Ешь?

— Да.

— Спишь?

— Всё хорошо. Стараюсь.

Я врал. Она знала. Но правду говорить — лишь мучать нас обоих. Когда город затихал, я закрывал глаза и пытался отключиться от системы, в которую меня загоняли чужие ожидания. Веки тяжелели, но сознание не расслаблялось. Каждую ночь во сне возникал синий слепящий свет монитора. Я вглядывался, пытаясь разглядеть, что за ним. И каждый раз сознание выскальзывало из тела.

Сны были рваные, как штыковая рана. Кошмары стали рутиной. Я просыпался, нервно курил в окно, но пальцы не слушались, губы немели, из курения выходила лишь иллюзия такового. В голову лезли осколки чужих воспоминаний. Крик в родильной палате. Я думал о брате, которого у меня никогда не было. Закрывал глаза и представлял, какой была бы жизнь, не будь я один.

Дни, оттенённые другой жизнью, шли друг за другом. Я смирился. «У меня всё в порядке», — хотел я убедить себя, но получалось так себе. Однажды в метро, когда поезд с улицы нырял в тёмный тоннель, я увидел в окне отражение. Не своё. Сознание продолжало играть со мной.

Я продолжал работать, институт — в выходные. Редкие встречи с однокурсниками, которые были для меня чужими. Иногда ловил себя на мысли, что не помню, о чём думал минуту назад. В такие моменты понимал: когда пустота в голове хоть ненадолго, это хоть какой-то выход.

А потом я начал замечать мелочи. Мелкие несостыковки. Вывеска у метро, всегда бывшая зелёной, вдруг стала синей. Сменился оператор, тот же человек стоит в той же позе. Но совсем другой слоган. Ленивые маркетологи, думал я.

Один раз лицо в толпе мелькнуло и исчезло. Всего доля секунды, я развернулся. Мир стал серым, и только человек, знакомый, словно родной, где-то в пятидесяти метрах от меня имел для меня какой-то цвет. Я бежал по улице вслед, но проехала машина, и он исчез.

Я дошёл до того, что стал вспоминать целые сцены из жизни, из фильмов, я понимал, чем они закончатся.

К примеру, шёл мужчина рядом, торопливо перебирал ногами, болтал по телефону. Жёлтый сигнал сменился красным, все остановились, кроме него. В этот момент меня осенило: я уже видел это происшествие, словно в новостях. Протянул руку и не успел. Ритм большого города заставляет торопиться всех. Свист тормозов, автомобиль встретился с человеком, который всю жизнь спешил, но так и не успел пожить. Крики ещё долго раздавались за спиной.

Я открыл тетрадь. Записал: «Расхождение 7: доверяй своим чувствам».

Гипноз — очень интересная вещь. Я попробовал.

В далёком 94-м году я попал в детское инфекционное отделение города Москвы. Наелся холодного, и у меня была гнойная ангина. Сделали операцию, порезав гланду. В итоге оставили на десять дней в больнице.

Это были одноместные палаты два на три метра. Вместо стен — стёкла. А за каждым стеклом, с каждой стороны, были такие же дети, как я. В тот год была какая-то инфекционная болезнь. Что-то связанное с нервной системой детей. Можно сказать, эпидемия.

Помню, как еду нам давали, как зэкам, через маленькое окошко. По утрам была манка. Днём — картошка с каким-то рагу. Чувство голода постоянно преобладало.

Помню, как дети за стёклами рыдали навзрыд. Я шлёпал маленькой ладошкой по стеклу и просил не плакать, потому что уже начинала болеть голова от истошных криков с двух сторон. Я вставал, разговаривал, показывал своего плюшевого зайку — того самого из «Спокойной ночи, малыши». Дети очень боялись темноты, когда гас свет. Укутанные местными простынями, они лежали на сырых подушках. Сам помню ту первую ночь: моя была сырой не меньше.

В этой больнице что-то происходило. То, что я хотел бы вспомнить поминутно. Потому что по ночам по тёмным коридорам шли врач-мужчина и медсестра. Они светили фонарём в окна, выбирали детей. Часто те, кого выбирали, обратно не возвращались. Часто забирали тех, кто плакал, и я договаривался со своими соседями по стёклам не плакать или делать вид, что мы спим.

Как-то через три дня приехала мать. Ей меня показали через это стекло, передали книжку, фломастеры и связку бананов. Перед тем как отдать мне эти бананы, я попросил дать один мальчишке за стеной, который смотрел на них голодными глазами. Мать улыбнулась, оторвала банан, и ему передали.

Пятница была, я это прекрасно помню. Объелся я тех самых бананов. Съел сразу два. Мальчик стоял, шлёпал ладошкой по стеклу, отрывал кусочки и с набитыми щеками улыбался.

— Спасибо, — говорил он, и банан вываливался из его рта.

За три дня мы с ним подружились. Я его прекрасно помню: он такой тёмненький был, и глаза карие, только не как у меня — у него они совсем чёрные были.

Запомнил я его по другой причине. За ним пришли глубокой ночью. Я не спал, слушал шаги и слышал каталку. Тогда ещё была большая яркая луна, и её свет так неудачно падал в окна с нашей стороны. Его положили спящего на каталку и увезли.

Наутро у меня был уже новый сосед. На этот раз — девочка. Рыдала она, так звонко, что уши закладывало. Она ломилась в дверь в слезах, пока не уставала от собственного крика, падала на месте от истерики, засыпала на полчаса, вставала и рыдала снова.

В те стёкла теперь стучали все: даже из соседних палат, из коридора напротив. Успокоить её было невозможно, даже моим плюшевым зайкой. Пришлось показывать ей свои раскраски. Мы так и играли. Я спрашивал, каким цветом мне закрасить принцессу, и раскрашивал для неё. Жёлтая корона. Она хотела розовое платье. Но розового у меня не было. Помню, как аккуратно водил красным по рисунку: он как раз давал розовый оттенок, тем более фломастер заканчивался.

На вторую ночь после того, как она появилась, пришли и за мной. Все дети рассказывали ей, что нужно делать по ночам. Мы накрывали головы простынями и делали вид, что спим.

За мной пришли, но не как за остальными. Никаких каталок, никакого фонаря в окна. Только глухие шаги. Дверь открылась с засова. Ко мне подошёл врач и сказал:

— Артём, тебе пора. Пошли.

Странно. Мужчина был без маски, вроде как инфекционное отделение. Я надел шорты, майку и мокасины. Меня вывели и повели по длинному коридору. Точно помню поворот направо из палаты. В конце — распашные двери, затем вторые. Все дети всегда думали, что там, за вторыми дверьми, после которых не возвращаются.

Меня завели в операционную с одной-единственной большой лампой и классической каталкой. Было два врача. Их внешность не важна: это были мужчины. Один в очках, второй молодой. Меня положили на стол. Сделали укол, потом в вену подключили капельницу, а затем Затем один держал, а второй вставлял иглу мне в затылок.

Что это была за процедура, спустя почти двадцать лет я всё ещё задаю себе вопрос.

Очнулся я на каталке, уже в другой стерильной комнате. Меня успокаивали и говорили:

— Тебя вылечили, всё хорошо. Про процедуру маме не говори и никому не рассказывай. Через несколько часов мама за тобой приедет, а пока посиди тут.

И я сидел. Смотрел на анатомический макет, в этой комнате.

Потом меня вывели и оставили на скамейке. Отвели к матери только через несколько часов. Помню, как я требовал вернуть мои фломастеры, моего зайку и мои раскраски. На выходе из больницы закатил истерику, что без зайца не уйду.

После всех уговоров мне вынесли только раскраску с той самой принцессой.

По пути домой я получил свой успокаивающий комикс с Черепашками-ниндзя и шрам на затылке, который спустя восемнадцать лет остался для меня загадкой.

Детский рисунок, который я хранил все эти годы, я вклеил в тетрадь «Расхождения».

Он был частью моей несостоявшейся памяти и подтверждением, что всё было правдой.

Я перестал бегать по ночам. Сил не осталось. Работа высасывала дни, институт — вечера, а между ними — серая липкая усталость. Ложился в час, вставал в шесть, по кругу. Иногда казалось, что я сплю с открытыми глазами.

В тот год я впервые подумал: а может, это просто болезнь? Шизофрения, раздвоение личности — что-то, что лечится таблетками и покоем. Даже записался к врачу. Дошёл до двери, постоял с минуту, но развернулся и ушёл. Сказать кому-то вслух, признать, что я не справляюсь, — такого я себе позволить не мог. Я ж нормальный. Я ж мужчина. Я вывезу.

21 декабря 2012 года.

Путь до работы занимал всего полчаса. Мелочь в рамках крупного мегаполиса. Я знаю десятки людей, которые проводят в дороге треть своей жизни.

Мне повезло.

На улице стояла зябкая погода. Люди покупали новогодние подарки и одновременно дожидались конца света. Я медленно брёл до офиса по московской слякоти.

Навстречу мне шёл коллега. Приятный молодой человек лет двадцати шести, укутанный шарфом по подбородок и неспешно растягивающий сигарету.

— Привет, Дим, с ночной смены?

— Бр-р-р, — пробурчал он. — Доброе утро, Тём. Покурим?

— Да, конечно. Я не тороплюсь.

— А ты это ты тоже, как все?

— В смысле?!

— Ну а как же. Все тётки в магазине с ума сходят. Нибиру летит, конец света ждут. Ей-богу, сумасшедшие.

На моём лице начала растягиваться придурковатая улыбка. Я всегда удивлялся человеческой глупости и невежеству. В голове мелькнула мысль: сегодня будет весело.

— Так конец света уже наступил, — отрезал я и с умным видом стал ждать его реакции.

— Как это наступил? Говорили же, что ну это в девять вечера же.

— А ты это Мурманску скажи.

Повисла нелёгкая пауза. Я видел, как мыслительные процессы в голове Димы начинают свой ход.

— А-а-а А-а-а-а-а

— Ахахаха.

Мы рассмеялись в унисон.

В это время за три тысячи километров на севере вовсю шла метель. Была полярная ночь. На Северном флоте строем шли новобранцы — три километра на обед, напевая строевую песню: «Двенадцать месяцев зима, а остальное лето».

— Ох, Тём, ну ты как всегда. Рассмешил. Ну всё, почапал я. Высыпаться буду.

— Хорошо тебе отдохнуть.

16:37. Кредитный отдел. День шёл к логическому завершению.

Монитор Philips светился привычной таблицей. Ежедневный финансовый отчёт. Ячейки B34 и C34. Справа тихо играло радио «Сити FM». Диктор говорил тем самым бодрым голосом, каким обычно сообщают о запуске космического корабля, победе сборной или конце очередного кризиса.

Тогда я даже не поднял головы.

Мозг отметил услышанное как ещё одну строчку данных и сразу вернулся к отчёту. Цифры складывались, формулы работали, память не подводила. Я мог воспроизвести таблицу практически целиком, не глядя на экран.

Но сейчас...

Сейчас я понимал, что всё было иначе.

— ...Ну что, Настя, официально заявляю: до конца света осталось несколько часов.

— Прекрасно. А я как раз не успела заплатить кредит.

— Поздно. Банки переживут даже апокалипсис.

— Зато люди, кажется, решили подготовиться серьёзно. В магазинах снова сметают тушёнку, свечи, крупы и батарейки.

— Классика жанра. Календарь майя, Нибиру, вспышки на Солнце, смена полюсов...

— И ЦЕРН, конечно. Без ЦЕРНа конец света уже не тот.

— О да. Большой адронный коллайдер до сих пор обвиняют во всём подряд: чёрные дыры, порталы, параллельные вселенные...

— Некоторые всерьёз боялись, что Землю засосёт внутрь коллайдера.

— Но, как видим, первый пучок протонов благополучно прошёл кольцо, физики выдохнули, а человечество нашло новый повод для паники.

— И, судя по очередям за гречкой, повод людям понравился.

В книге утверждалось, что первый пучок протонов благополучно прошёл кольцо. Именно так и было написано.

А я помнил другую новость.

Другую дату.

Другую формулировку.

Я открыл тетрадь.

Сегодняшний день был обведён красным. Рядом — координаты.

Швейцария.

Женева.

Я долго смотрел на цифры. Они были мне знакомы. Слишком знакомы. От них в голове поднималось что-то тяжёлое, давно забытое. Будто я всё это время знал, что этот день настанет. Просто запрещал себе думать. Не грузился. Не паниковал. Жил так, словно ничего не происходит.

Но теперь данные перестали сходиться.

Я ведь точно помнил.

Десятое сентября

***

— А вчерашний день?

— Вчерашний день. Почему вчерашний день помечен как «День П»?

— Я смотрю, вы всё никак не уймётесь, — усмехнулся Семён Игоревич.

— Хотя выражение вашего лица говорит мне, что мой рассказ уже порядком вас утомил.

Он неожиданно взял меня за запястье, развернул ладонь вверх и большим пальцем медленно провёл по венам, словно проверял не пульс, а что-то совсем другое.

— Так почему День П?

Он отпустил руку.

— Всё просто. — Ненадолго помолчав. — Именно вчера всё пошло по пизде.

Глава 3 КАЛИБРОВКА НОСИТЕЛЯ

Вчерашним вечером я заснул только тогда, когда сил уже не оставалось. Перина давила к кровати, тело становилось тяжелее. Сон пришёл не как обычно. Это мерзкое чувство, когда голова ещё мыслит, но тело ты не контролируешь. Сонный паралич. В эти моменты ты чувствуешь, как дыхание замедляется и ты через силу пытаешься сделать вздох. Глаза закрыты, и перед тобой только мрак. Остаётся только ждать, когда ты отключишься до конца.

«Калибровка».

Я сразу понял: что-то не так. Голос раздался в темноте. Язык прижало к нёбу, рот заполнил солёный вкус. Я с трудом проглотил.

Часы на стене продолжали отсчитывать каждый свой шаг. За окном прошёл трамвай. А потом реальность словно застыла. Я хотел выдохнуть, но вдруг понял, что уже не дышу.

Пространство было тёмным. Я мотал головой в разные стороны, пытаясь разглядеть хоть что-то. Тело налилось тяжестью и было покрыто чем-то вязким. Движения были скованны, словно меня придавило. Я пытался кричать, но как бы я ни пытался — из груди не выходило ни звука. В груди была пустота. Словно смерть.

Был ли я жив? Не знаю.

Чем дольше я всматривался, тем сильнее вглядывался во мрак. Потом понял: эта пустота принадлежит только мне. Это то, чем я полон.

Вы уже слышали такое: чем дольше ты вглядываешься в темноту, тем яростнее темнота начинает вглядываться в тебя. Но я был пуст, так же как и этот мрак. Мы равны.

Когда я понял это, тогда и увидел.

Я увидел этот взгляд.

Злой. Яростный. Требовательный.

Он начал требовать:

Вспомни.

Вспомни всех, кого ты потерял.

Вспомни, для чего ты здесь.

Для чего был проделан этот путь.

Удар.

Бум.

Бум

Бум

ВСПОМНИ

Внутри начало жечь. Комната пульсировала в такт ударам в моей груди.

Сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее.

Бум

Бум

Яркие линии спиралей расходились по комнате от меня. Забирались в стены. Уходили куда-то глубже. Я начал различать силуэты. Силуэты собственной клетки.

Дальше, во мраке, сидел он.

Мой страж.

Чёрный. Древний.

Он сидел на собственном пьедестале и вглядывался, не делая движений.

Его взгляд загорелся синим светом. Он выглядел как древняя машина, созданная из базальта. От спины тянулись чёрные металлические провода и трубы. Спирали ДНК и неизвестные символы бежали по стенам, по этим трубам, становясь его частью.

— Калибровка, — раздался голос в темноте.

На языке появился солёный металлический привкус. Язык был тяжёлым. Мне с трудом удалось проглотить ком в горле. Было чувство, что я только учился говорить.

— Калибровка носителя, — прогудел голос в голове и ушах. Он был древним. Словно не имел возраста. — Конечная точка Леви.

Уши заложило гулом работающего мотора. Открыв глаза, я оказался в стальном помещении. Вдоль бортов сидели люди в военной форме. Они были измотаны — это видно сразу. Форма потрёпанная, латаная не в первый раз.

Один мужчина сидел в военной панамке, укутанный плащом. В руках — ржавая снайперская винтовка. Коренастый, невысокий, на глаз метр шестьдесят. Он откинул голову и нагло улыбнулся. В улыбке сверкнул золотой клык.

— Очнулся, салага?

— Не трогай его. Это его первый вылет.

Рыжеволосая девушка ковыряла планшет, не отводя взгляда. Тёмно-бордовый шарф прикрывал лицо. На руках — дырявые перчатки без пальцев. Наверняка так она спасалась от холода, но всё равно продолжала работать.

— Где мы?

Я судорожно держал автомат, явно не российского производства. Весь чёрный, с дополнительным отсеком под мини-ракетницу.

— Инструктаж через двадцать минут. Приготовься и уйми дрожь.

Рядом со мной сидел лысый мужчина лет тридцати пяти. Было чувство, что тут все носят бороды, кроме меня. У этого вояки борода была словно у викинга.

На плече — нашивка: щит, окружённый куполом. На щите лежал меч. Надпись я не смог разобрать.

— Тебе пора прекращать заботиться о пушечном мясе. Новички в восьмидесяти процентах случаев не выживают в первый боевой вылет.

Я понимал, что речь идёт обо мне.

Крепкий мужчина сидел напротив и подкидывал два ножа обеими руками. Глаза у него были разного цвета. Гетерохромия, подумал я. А может, он просто был слеп на один глаз. На плече виднелся белый череп, проткнутый ножом. Вторая половина нашивки уходила в тень.

— Занимайся своим взводом, а в наши дела не лезь.

— В ваши дела? Опять будете в потёмках воевать с тенями?

Он посмотрел на меня и одним движением кинул что-то из подсумка.

— Молодой, держи фонарик. Чтобы не обделаться в темноте.

— Не надо.

Я уже собирался кинуть его обратно.

— Оставь, — сказал лысый. — Хрен его знает, что нам может потребоваться.

— Леви, до высадки осталось двадцать минут, — сказала рыжеволосая девушка.

В открытую дверь смотрел крупный парень. Лицо не выглядело старым, но виски отдавали сединой. Рука была из чёрного металла. Он медленно перебирал пальцами по стальной стене.

— Ваша задача — найти частицу. Мы будем удерживать разлом. И запомни: жертвы уже не важны.

— Так точно, капитан.

Большая металлическая дверь вертолёта начала раскрываться.

На мгновение я закрыл глаза. В голове вспыхнуло: взвод — десять человек.

— Да пусть сияет! — крикнул мужчина с металлической рукой.

— Да пусть сияет! — ответил взвод.

— А вам удачи, чёртов звёздный десант. Увидимся на той стороне, Леви.

Мужчина убрал ножи в кобуру.

— Увидимся на той стороне, — ответил мужчина с металлической рукой.

Группа десантировалась один за другим.

Леви посмотрел на меня. В его глазах горел свет.

— Вспомни! — крикнул Леви.

От этого крика я снова оказался в своей чёрной клетке.

Комнату заполняла чёрная жидкость, и тогда мне дали произнести первые слова:

— Я не давал согласия.

Боль пришла резко. Такая острая, что тело отказалось шевелиться.

За мгновение тварь оказалась передо мной. Смотрела в упор.

«Загрузка».

— Помогите. Кто-нибудь.

Мой голос раздался эхом в древнем храме.

— Я здесь, чтобы помочь. Вспомни.

Собрав остатки силы и ярости, я нанёс удар.

Через мгновение я сидел на кровати и держал себя за руку, отбитую о бетонную стену. Я не знал, почему мои движения казались мне такими верными. Если я никогда не учился так действовать.

В сознании родились слова.

— Тебя никто не учил, — сказал Леви.

Я вздрогнул, словно кто-то стоял рядом. Но рядом никого не было.

— Но ты всё равно знаешь, — продолжал голос внутри меня. — Это именно то, чего ты боялся. Это то, что ты пытаешься вспомнить.

Я молчал, глядя в темноту. По телу бежали мурашки, волосы были словно наэлектризованы, а дыра в груди не затягивалась.