Karter Khan GORD - ПОРОГ

Я оглядел комнату. Даже в темноте каждая тень была знакома. Даже во мраке я мог найти верный путь. Встав, я понял, что левая нога не слушается и отказывается быть мне опорой. В ушах стоял резкий звон, слева ныл затылок, а в глазах плыли белые блики. И только тогда я понял: не дышу.

— Стабилизируй дыхание, — голос пришёл из ниоткуда. Как приказ.

На мгновение я просто стоял посреди комнаты, а сознание искало что-то в темноте.

В голове закрадывалось чувство, что я тут не один.

Я медленно задышал, как при приступах астмы, которые одолевали всё моё детство. Сознание начало возвращаться. Волоча левую ногу, я пошёл на кухню, задевая плечом косяки.

Два поворота.

Кухня.

Кран.

Я жадно пил воду прямо из-под крана. Звон не утихал. Намочив голову, я открыл окно. Было свежо. Градусов десять. Холодный ветер обдал лицо.

Закурил.

Где-то далеко на востоке начиналось зарево. Когда я закрыл глаза, мне пришли образы. Что это было? Мне нужно вспомнить.

— Ты не забывал. Ты давно забыл, — голос яркой вспышкой мелькнул в голове.

Слеза пошла по щеке.

Брат? У меня никогда не было брата.

Захар? Забавное имя. У меня нет таких друзей.

Фу-у-у. Фу-у-у. Выдох вырывался из груди, нутро пыталось что-то переварить.

— Артём, всё нормально? — Голос раздался в тёмном коридоре, и родные знакомые шаги с шарканьем тапочек приближались ко мне.

— Не знаю, мам. Похоже, переработал. Посплю — отпустит.

— Подожди, ты что, куришь!?

— Не начинай. Это временно. Я обязательно брошу.

Я обернулся и в свете ночной лампы в её глазах увидел разочарование.

— А ну немедленно сядь! Что случилось?

Я отвернулся и вытер лицо.

— Не знаю, мам. Во сне тридцать три было не возрастом, а цифрой на закрытой двери. Я почему-то решил, что за неё не пройду. — Я сел рядом и поставил пепельницу. Сигарета продолжала едко дымить.

Она взяла пачку со стола и трясущимися руками закурила.

Мать никогда не курила.

— Ну приснилось и приснилось. Всем всякая ерунда снится.

— Ты не понимаешь. Я помню то, чего помнить не должен. Происходят события, которые я уже видел. Мне кажется, я помню, как я родился.

— Не говори…

— Глупостей? Мне кажется, я даже знаю, чем закончится этот диалог.

— Тут даже экстрасенсом быть не надо. — Она затянулась и отправила дым в потолок.

— На третий день отец приехал к роддому. Он бросал снежки не в то окно. Он был в коричневой кожаной куртке и шапке из енота. Я помню, как он расхаживал слева направо вместе со своим другом, высматривая окна.

Мать прищурилась, но своим видом не выдавала волнения.

— Ты подняла меня, и он начал махать руками. Я помню это. А потом — всё своё детство: каждый тяжёлый вдох и чёртову «Санта-Барбару» по телевизору.

Перед глазами всплыло удивлённое лицо Николаса Костера. Я невольно хмыкнул.

— И при этом начал курить… Я с твоей астмой всё детство промучилась. Скотина.

— Меня пугает не это. Меня пугает то, что будет. Мне кажется, что будет война.

Она тяжело вздохнула. Вопреки ожиданиям, не стала говорить, что это «глупости».

Я рассказал ей про свои сны, что с миром что-то не так.

— Война, — повторила она. — Ну что за ерунда?

Не докурила, потушила бычок и сказала:

— Артём, ложись спать. Завтра, нет, сегодня на работу.

Она ушла в коридор. Тапочки ещё немного прошаркали по полу и затихли.

Я остался у окна. Во дворе было пусто. Через пятнадцать лет мне будет тридцать три. Я пересчитал ещё раз, зачем-то на пальцах, и затушил сигарету.

Запись «Порога»: ЦЕРН, 10 сентября 2008 года

Маркус Талл вышел из пустого зала ЦЕРНа. В журнале системы не было предупреждений об аномалии. Среди штатных показаний оставался один необъяснённый результат.

ГЛАВА 2. РАСХОЖДЕНИЯ

Я прикурил. Медленный вдох.

— История любопытная. Но одних детских кошмаров было бы мало, чтобы мы встретились. Продолжайте.

Я сдвинул стул, освобождая место для локтя. Мужчина напротив следил за мной так внимательно, что я пожалел, что вообще пошевелился.

Короткая военная стрижка, морщины у рта. Он ждал продолжения и, похоже, мог просидеть так до закрытия ресторана.

— Посмотрим, что вы записали.

«Первый год»

Шесть дней в неделю я работал, в субботу учился. Вечером, если оставались силы, доставал из-под старых счетов тетрадь и записывал, что за день не сошлось. У аптеки вывеска вдруг оказалась по другую сторону входа. Преподаватель снял очки, а на мой вопрос ответил, что никогда их не носил. На станции метро пропал мраморный шов, через который я привык перешагивать. Я ставил дату и оставлял место для объяснения. К концу года таких пустых мест набралось двенадцать.

После института я бегал с наушниками по ночному городу. Возвращался вымотанный и иногда даже засыпал до утра. В один из вечеров свернул на знакомую улицу и остановился перед белой церковью. Я не помнил её здесь.

«Вспомни».

Я видел пустырь. У дороги стояла расстрелянная машина, рядом лежали люди. Чья-то рука подхватила меня под мышки, усадила на мотоцикл. Я отступил от ограды церкви. Озябшие пальцы не попадали по кнопке плеера.

Мать звонила изредка. Разговоры получались короткими.

— Ешь?

— Да.

— Спишь?

— Всё хорошо. Стараюсь.

Я врал. Она помолчала и попрощалась. Ночью снова был синий свет. Проснувшись, я растирал онемевшие пальцы и пытался удержать в памяти родильную палату, брата. А потом вспоминал отражение в вагонном стекле и шёл в ванную — убедиться, что лицо у меня прежнее.

«Расхождения. 2010. Год второй».

На второй год стало хуже. На переходе мужчина смотрел в телефон, а я уже знал, что он сейчас шагнёт под машину. Протянул руку, ухватил воздух. Взвизгнули тормоза. Я так и остался стоять с вытянутой рукой: это тоже помнил.

Я открыл тетрадь. Записал: «Расхождение №7: доверяй своим чувствам».

Я попробовал гипноз. Хотел добраться до памяти, которая не желала всплывать сама.

В девяносто четвёртом я попал в детское инфекционное отделение в Москве. После тяжёлой гнойной ангины врачи вскрыли абсцесс возле миндалины и оставили меня на десять дней под наблюдением.

Это были одноместные палаты два на три метра. Вместо стен — стёкла. За каждым стеклом по обе стороны коридора были такие же дети, как я. В тот год была какая-то инфекционная болезнь. Что-то связанное с нервной системой детей. Можно сказать, эпидемия. Если не ошибаюсь, говорили об эпидемии кори.

Помню, как еду нам давали, как зэкам, через маленькое окошко. По утрам была манка. Днём — картошка с каким-то рагу, которое невозможно было прожевать. Голод не проходил.

Дети за стёклами рыдали навзрыд. Я шлёпал маленькой ладошкой по стеклу и просил не плакать, потому что уже начинала болеть голова от истошных криков с двух сторон. Я вставал, разговаривал, показывал своего плюшевого зайку — того самого из «Спокойной ночи, малыши». Дети очень боялись темноты, когда гас свет. Укутанные местными простынями, они лежали на сырых подушках. Сам помню свою первую ночь: моя была сырой не меньше.

В больнице что-то происходило. Спустя годы я пытался восстановить те ночи поминутно. По ночам по тёмным коридорам шли врач и медсестра. Они светили фонарём в окна, выбирали детей. Часто те, кого выбирали, обратно не возвращались. Часто забирали тех, кто плакал, и я договаривался со своими соседями по стёклам не плакать или делать вид, что мы спим.

Через три дня приехала мать. Ей меня показали через стекло, а мне передали книжку, фломастеры и связку бананов. Я попросил отдать один мальчишке за стеной, который смотрел на них голодными глазами. Мать улыбнулась, оторвала банан от связки, и его передали мальчику.

Пятница была, я это прекрасно помню. Объелся я тех самых бананов. Съел сразу два. Мальчик стоял, шлёпал ладошкой по стеклу, отрывал кусочки и с набитыми щеками улыбался.

— Спасибо, — говорил он, и банан вываливался из его рта.

За три дня мы с ним подружились. Его лицо отложилось в моей памяти: он такой тёмненький был, и глаза карие, только не как у меня — у него они совсем чёрные были.

Запомнил я его по другой причине. За ним пришли глубокой ночью. Я не спал, слушал шаги и слышал каталку. Тогда ещё была большая яркая луна, и её свет так неудачно падал в окна с нашей стороны. Его положили спящего на каталку и увезли.

Наутро у меня был уже новый сосед. На этот раз — девочка. Рыдала она, так звонко, что уши закладывало. Она не переставала звать отца. Ломилась в дверь в слезах, пока не уставала от собственного крика, падала на месте от истерики, засыпала на полчаса, вставала и рыдала снова.

В те стёкла теперь стучали все: даже из соседних палат, из коридора напротив. Успокоить её было невозможно, даже моим плюшевым зайкой. Пришлось показывать ей свои раскраски. Мы так и играли. Я спрашивал, каким цветом мне закрасить принцессу, и раскрашивал для неё. Жёлтая корона. Она хотела розовое платье. Но розового у меня не было. Помню, как аккуратно водил красным по рисунку: он как раз давал розовый оттенок, тем более фломастер заканчивался.

На вторую ночь после того, как она появилась, пришли и за мной. Все дети рассказывали ей, что нужно делать по ночам. Мы накрывали головы простынями и делали вид, что спим.

За мной пришли, но не как за остальными. Никаких каталок, никакого фонаря в окна. Только глухие шаги. Дверь открылась с засова. Ко мне подошёл врач и сказал:

— Артём, тебе пора. Пошли.

Странно. Мужчина был без маски, вроде как инфекционное отделение. Я надел шорты, майку и мокасины. Меня вывели и повели по длинному коридору. Я точно помню: из палаты мы повернули направо. В конце — распашные двери, затем вторые. Все дети всегда думали, что там, за вторыми дверьми, после которых не возвращаются.

Меня завели в операционную с одной большой лампой и старой каталкой. Лиц я не помню. Только два мужских голоса: один говорил из-за очков, второй пытался шутить. Меня уложили на стол, сделали укол, подключили капельницу, а затем один удерживал, пока второй вводил иглу в затылок.

Что это была за процедура? Спустя почти двадцать лет я всё ещё задаю себе этот вопрос.

Очнулся я на каталке, уже в другой стерильной комнате. Меня успокаивали и говорили:

— Тебя вылечили, всё хорошо. Про процедуру маме не говори и никому не рассказывай. Через несколько часов мама за тобой приедет, а пока посиди тут.

Я сидел и смотрел на анатомический макет в углу.

Потом меня вывели и оставили на скамейке. Отвели к матери только через несколько часов. Вещи отдавать отказались; я требовал вернуть мои фломастеры, моего зайку и мои раскраски. На выходе из больницы я закатил истерику и заявил, что без зайца не уйду.

После всех уговоров мне вынесли только раскраску с той самой принцессой.

По пути домой я получил свой успокаивающий комикс с Черепашками-ниндзя. Шрам на затылке спустя восемнадцать лет всё ещё оставался для меня загадкой.

Детский рисунок, который я хранил все эти годы, я вклеил в тетрадь «Расхождения».

Он был частью моей несостоявшейся памяти и подтверждением, что всё было правдой.

«Год третий»

На третий год сил на бег не осталось. Я записался к врачу, дошёл до двери и ушёл: признать вслух, что не справляюсь, оказалось страшнее диагноза.

«Четвёртый год. День П.»

21 декабря 2012 года

Люди покупали новогодние подарки и одновременно дожидались конца света. Я брёл до офиса по московской слякоти.

Навстречу мне шёл коллега. Приятный молодой человек лет двадцати шести, укутанный шарфом до подбородка и неспешно куривший сигарету.

— Привет, Дим, с ночной смены?

— Бр-р-р, — пробурчал он. — Доброе утро, Тём. Покурим?

— Да, конечно. Я не тороплюсь.

— А ты это… ты тоже, как все?

— В смысле?!

— Ну а как же. Все тётки в магазине с ума сходят. Нибиру летит, конец света ждут. Ей-богу, сумасшедшие.

Я улыбнулся: сегодня будет весело.

— Так… конец света уже наступил, — отрезал я и с умным видом стал ждать его реакции.

— Как это наступил? Говорили же, что… ну это… в девять вечера же.

— А ты это Мурманску скажи.

Повисла нелёгкая пауза. По лицу Димы было видно: мысль медленно тронулась с места.

— А-а-а… А-а-а-а-а…

— Ахахаха.

Мурманск. Полярная ночь. Раннее утро. Взвод молодых новобранцев шёл три километра до столовой по глубоким сугробам и напевал строевую песню: «Двенадцать месяцев — зима, а остальное — лето».

Мы ещё посмеялись, перебивая друг друга.

— Ох, Тём, ну ты как всегда. Рассмешил. Ну всё, почапал я. Высыпаться буду.

— Хорошо тебе отдохнуть.

16:37. Кредитный отдел. До конца рабочего дня оставалось немного.

На мониторе Philips был открыт ежедневный отчёт. Я сверял ячейки B34 и C34. Справа бубнило радио «Сити FM»; ведущие смеялись, а я никак не мог свести две суммы.

Тогда я даже не поднял головы.

Продолжал проверять таблицу и слушал вполуха. Потом их разговор заставил меня оторваться от цифр.

— …Ну что, Настя, официально заявляю: до конца света осталось несколько часов.

— Прекрасно. А я как раз не успела заплатить кредит.

— Зато люди, кажется, решили подготовиться серьёзно. В магазинах снова сметают тушёнку, свечи, крупы и батарейки.

— И ЦЕРН, конечно. Без ЦЕРНа конец света уже не тот.

Я открыл архивную сводку ЦЕРНа. Первый пучок протонов благополучно прошёл кольцо. Перечитал дату, вернулся к началу сообщения.

А я помнил другую новость — с другой датой и другой формулировкой.

Я открыл тетрадь.

Сегодняшний день был обведён красным. Рядом стояли координаты Женевы.

Цифры были знакомы до внутреннего холода. Я четыре года называл спокойствием привычку не смотреть в нужную сторону; теперь данные перестали сходиться.

Я точно помнил: десятое сентября.

⁂

— А вчерашний день? — спросил мужчина напротив.

— Вчерашний день. Почему вчерашний день помечен как «День П»?

— Вижу, вы всё-таки решили продолжить, — сказал он.

— По лицу вижу: вы уже жалеете, что спросили.

Он неожиданно взял меня за запястье, развернул ладонь вверх и большим пальцем провёл по венам, словно проверял не пульс, а что-то совсем другое.

— Так почему День П?

Он отпустил руку.

— Всё просто. — Я помолчал. — Именно вчера всё пошло по пизде.

ГЛАВА 3. КАЛИБРОВКА НОСИТЕЛЯ

Вчера вечером я заснул только тогда, когда сил уже не осталось. Сознание ещё работало, а тяжёлое тело перестало отвечать — знакомый сонный паралич, при котором остаётся ждать, пока дыхание выровняется или страх окончательно вытолкнет тебя наружу.

«Калибровка».

Кто-то произнёс это у самого уха. Я попытался ответить. Язык не отлипал от нёба, во рту скопилась солёная слюна.

Я слышал часы и трамвай за окном. Дождался следующего тиканья — его не было. Попробовал выдохнуть. Грудь не опускалась.

Я лежал в темноте и не мог пошевелить даже пальцем. Взгляд цеплялся за пятно напротив кровати. Оно становилось отчётливее, хотя света в комнате не прибавилось.

Пятно сдвинулось. Я следил за ним, пока оно не остановилось прямо передо мной.

На лице я почувствовал холод, как от близко поднесённого металла.

Слова повторились с такой силой, что заболело в ушах:

Вспомни всех, кого ты потерял.

Я вздрогнул. Тут же толкнуло ещё раз.

Под рёбрами жгло. При каждом ударе сердца перед глазами вспыхивали светлые полосы.

Полосы закручивались в спирали, уходили по стенам. Между ними проступили прутья.

За решёткой сидел тот, кого я называл стражем.

Страж не двигался.

На месте глаз загорелись две синие точки. Теперь я различал тяжёлые плечи и неровную чёрную поверхность, похожую на базальт. От спины к стенам тянулись провода и трубы. По ним бежали знаки; среди незнакомых символов я узнавал двойные спирали ДНК.

— Калибровка, — раздался голос в темноте.

На языке появился солёный металлический привкус. Язык был тяжёлым. Мне с трудом удалось проглотить ком в горле. Было чувство, что я только учился говорить.

— Калибровка носителя, — прогудел голос в голове и ушах. Он был древним. Словно не имел возраста. — Конечная точка Леви.

Уши заложило, словно рядом прогудела судовая труба. Я открыл глаза уже в стальном отсеке вертолёта. Вдоль бортов сидели люди в потрёпанной форме: на локтях и коленях заплаты поверх старых заплат.

Один мужчина сидел в военной панамке, укутанный плащом. В руках — ржавая снайперская винтовка. Коренастый, невысокий, на глаз метр шестьдесят. Он откинул голову и нагло улыбнулся. В улыбке сверкнул золотой клык.

— Очнулся, салага?

— Не трогай его, — сказала рыжеволосая девушка. — Это его первый вылет.

Рыжеволосая девушка ковыряла планшет, не отводя взгляда. Тёмно-бордовый шарф прикрывал лицо. На руках — дырявые перчатки без пальцев. Наверняка так она спасалась от холода, но всё равно продолжала работать.

— Где мы?

Я судорожно сжимал автомат явно не российского производства. Весь чёрный, с подствольным гранатомётом.

— Инструктаж через двадцать минут. Приготовься и уйми дрожь.

Рядом со мной сидел лысый мужчина лет тридцати пяти. Было чувство, что тут все носят бороды, кроме меня. У этого вояки борода была словно у викинга.

На плече — нашивка: щит, окружённый куполом. На щите лежал меч. Надпись я не смог разобрать.

— Тебе пора прекращать заботиться о пушечном мясе. Новички в восьмидесяти процентах случаев не выживают в первый боевой вылет.

Я понимал, что речь идёт обо мне.

Крепкий мужчина сидел напротив и подкидывал два ножа обеими руками. Глаза у него были разного цвета. Гетерохромия, подумал я. А может, он просто был слеп на один глаз. На плече виднелся белый череп, проткнутый ножом. Вторая половина нашивки уходила в тень.

— Занимайся своим взводом, а в наши дела не лезь.

— В ваши дела? Опять будете в потёмках воевать с тенями?

Он посмотрел на меня и одним движением кинул что-то из подсумка.

— Молодой, держи фонарик. Чтобы не обделаться в темноте.

— Не надо.

Я уже собирался кинуть его обратно.

— Оставь, — сказал лысый. — Хрен его знает, что нам может потребоваться.

— Леви, до высадки осталось двадцать минут, — сказала рыжеволосая девушка.

У закрытой двери стоял крупный парень. Лицо не выглядело старым, но виски подёрнулись сединой. Рука была из чёрного металла. Он медленно постукивал пальцами по стальной стенке.

— Ваша задача — найти частицу. Мы будем удерживать разлом. И запомни: жертвы уже не важны.

— Так точно, капитан.

Большая металлическая дверь вертолёта начала раскрываться.

На мгновение я закрыл глаза. В голове вспыхнуло: взвод — десять человек.

— Да пусть сияет! — крикнул мужчина с металлической рукой.

— Да пусть сияет! — ответил взвод.

— А вам удачи, чёртов звёздный десант. Увидимся на той стороне, — сказал крупный мужчина и убрал ножи в кобуру.

— Увидимся на той стороне, — ответил мужчина с металлической рукой.

Бойцы десантировались один за другим.

Леви посмотрел на меня. В его глазах горел свет.

— Вспомни! — крикнул Леви.

От этого крика я снова оказался в своей чёрной клетке.

Чёрная жидкость поднималась по стенам. Я дёрнул подбородком и наконец смог выговорить:

— Я не давал согласия.

Боль согнула меня пополам. Разогнуться я уже не смог.

Тварь оказалась перед самым лицом. Я не видел, как она подошла.

«Загрузка».

— Помогите. Кто-нибудь.

Последнее слово вернулось долгим эхом. За клеткой уходили вверх своды огромного зала.

— Я здесь, чтобы помочь. Вспомни.

Я ударил её, куда смог дотянуться.

И оказался на кровати с кулаком у бетонной стены. Костяшки саднило. Я прижал отбитую руку к животу, пытаясь понять, когда успел замахнуться.

Несколько раз вдохнул, не открывая глаз. Голос заговорил снова.

— Тебя никто не учил, — сказал Леви.

Я резко обернулся. У кровати никого.

— А ударить сумел, — продолжал Леви. — Ты уже делал это. До того, как тебе помогли забыть.

Я тёр руку и смотрел на пустой край кровати. После удара должно было стать легче, но от голоса Леви снова тошнило.

«Что я потерял?»

«Почему так тошно?» — билось в голове.

Поднёс руку к свету.

На коже проступила отметина. Я потёр её большим пальцем — не стёрлась.

Ключ моих кошмаров.

Осталось найти только дверь.

Рывок. Вдох. Веки распахнулись.

Я открыл глаза.

Тело отказывалось слушаться. Мизинец и безымянный палец на правой руке не сгибались. Через несколько минут я стоял на балконе и хватал ночной зимний воздух.

Голову заполнили мысли:

Почему всё, что для других естественно, мне приходится собирать по кускам? Может, я всегда был таким. Может, сломался где-то по дороге. Люди смеются, злятся, любят, теряют — и не спрашивают себя, как именно это делается.

Я сначала пытаюсь понять, что должен почувствовать, и только потом позволяю чувству случиться. Иногда оно приходит слишком поздно, иногда не приходит вовсе, поэтому снаружи всё это легко принять за безразличие.

Внутри тишины не было. Кто-то всё время требовал: встать, сделать, исправить.

Мир не слышал этого крика. Он замечал поступки.

Поэтому я молчал.

Мне было что сказать, но я так и не научился говорить так, чтобы меня услышали.

Одиночество становится привычкой, если слишком долго разговариваешь только с собой.

Квартира отвечала бытовыми звуками: щёлкнул остывающий холодильник, в батарее прошла вода, за стеной сосед передвинул стул. Раньше этого хватало, чтобы вернуться в обычную жизнь. Теперь каждый звук приходилось проверять, потому что часть меня уже знала другие помещения — ангары, палаты, коридоры под аварийным светом — и принимала их за дом увереннее, чем эту комнату. Я мог назвать цену стола, вспомнить, где купил чашку, найти выключатель в темноте. Только доказательством это больше не служило.

Чьи мысли были у меня в голове? Я обернулся на полупустую квартиру.

Всё было на месте. Кроме меня.

ГЛАВА 4. ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА

Утро 22 декабря 2012 года

Телефон завибрировал на краю стола, и первым моим вопросом было не «кто звонит», а какое животное решило делать это в девять утра в субботу.

Номер не определился. Я смотрел на экран до последнего сигнала, пока палец словно без моего участия не нажал «Принять».

— Слушаю.

— Артём Соболев?

— Ну допустим. А вы?

— Нам нужно встретиться. Таганская. В десять вечера.

— С какого перепугу?

— У меня есть ответ на то, что вы ищете уже четыре года. Расхождения. Их становится больше.

Во время этого разговора я стоял и курил на балконе. Под окнами две вороны с любопытством ковыряли мусорку. Вот они, падальщики во фраках, подумал я.

В заведение на Таганской я вошёл ровно в десять. Колокольчик звякнул, бариста поздоровался. У окна, за овальным столиком, ждал человек в чёрном костюме-тройке. Пиджак расстёгнут, усы и борода подстрижены безупречно.

— Вот он, падальщик, как те две хитрые вороны, которые рвали пакеты в поисках тухля…

— Достаточно, Артём, — он закрыл папку. — Оставим воронов в покое и поговорим по делу.

Семён смотрел прямо, оценивая. Я улыбнулся той кривой улыбкой, которая обычно сбивала спесь с людей его породы.

— А что ж не позаигрывать? Вы уже час играете на моих скелетах в шкафу, как на ксилофоне.

Незнакомец прищурился. На лице мелькнуло раздражение, но быстро исчезло.

— Меня зовут Семён Игоревич.

— Артём Соболев, друзья называют Соболь.

— Вы не первый, кто с этим столкнулся, да и с ума вы не сходите, — сказал он без предисловий. — Запомните это сразу.

— Спасибо. А то я думал, за таким заключением надо в поликлинику. — Я повернулся к окну, потом снова к нему. — Вы кто вообще?

— Психотерапевт?

— Артём, как думаешь, почему мир не такой, каким ты его помнишь?

— Сейчас ещё брошюру дадите? — Я уже жалел, что пришёл. — Семён, что тебе нужно?

Он прищурился, открыл папку и что-то записал.

— Что вы пишете?

— К субординации не приучен.

— Я у вас не служу. Вы сами меня сюда позвали. Если нужны ответы, объясните зачем.

— Это зависит от ваших ответов. Начнём с простого: почему мир не совпадает с вашей памятью?

— Да откуда я знаю? Переписывают, подменяют. Открываешь учебник — уже другая история. Почему со мной не могло случиться то же самое?

Я хотел усмехнуться, но не получилось.

— Есть детали, о которых вам пока неоткуда знать. И ваши реакции не похожи на обычные ошибки памяти. Поэтому «Порог» пометил вас как аномалию.

Он не закончил. И не надо было.

— И что вы предлагаете?