ANDREW K. Мирвальд

Проводник вел их через потайные переходы пристройки, где пахло плесенью и сухой травой, пока они не оказались в крошечном, заваленном старыми бочками внутреннем дворике. Отсюда, петляя по грязным, заколоченным тупикам старых верфей, громила уверенно забирал всё глубже в те кварталы, где дома очень плотно лепились друг к другу.

Наконец, миновав зловонный тупик у полуразрушенного причала, где туман стоял особенно плотно, они вышли к покосившемуся зданию заброшенного рыбного пакгауза. Изнутри пахло солью и гнилым деревом. Проводник уверенно прошагал мимо пустых чанов для засолки к дальней стене, заваленной ржавыми обручами от бочек. Там, замаскированная под грудой старого хлама, темнела низкая, обитая толстой кожей дверь, врезанная прямо в каменный фундамент.

Громила подошел вплотную, перехватил дубинку левой рукой, а правой дважды тяжело, размеренно ударил по кованой защелке. Глухой стук отозвался внутри здания короткой пустотой.

Дверь открылась не сразу. Послышался скрежет смотрового окошка, скрытого в складках кожи. Проводник, не дожидаясь, пока его спросят, он громко, хрипло произнес в сырую темноту щели:

— Семь футов под килем.

Внутри что-то щелкнуло, в вязкой тишине проскрежетал тяжелый засов, и дверь медленно подалась внутрь. Громила коротко кивнул и первым шагнул в зев открывшегося прохода, уходящего круто вниз. Диби и Хейн двинулись за ним.

Каменные ступени, покрытые склизким мхом и влагой, вели глубоко под землю — туда, где когда-то располагались старые дренажные каналы и сухие подвалы портовых складов. Но то, что открылось перед ними внизу, вовсе не было мрачной, заброшенной норой.

Это было огромное подпольное логово, скрытое от глаз городской стражи. Диби удивленно замерла на последней ступени. Перед ними раскинулся настоящий подземный воровской склад и черный рынок. По обе стороны широкого, выложенного серым камнем коридора стояли тяжелые сундуки, тюки с контрабандным сукном и ящики с оружием. В полумраке, разгоняемом редкими факелами в железных кольцах, шныряли хмурые люди. Здесь шел свой, скрытый от закона торг: портовые перекупщики вполголоса спорили из-за цены на ворованное оружие, менялы перебирали монеты, а у стен стояли молчаливые, широкоплечие охранники с дубинками и короткими тесаками на поясах.

Сопровождающий уверенно шел вперед, расталкивая плечами редких прохожих. Он вел их мимо ящиков с портовой контрабандой в самый конец подземного зала, к обособленной, чисто выметенной нише, огороженной прочной железной решеткой. Там не пахло дегтем или дешевым суслом — оттуда тянуло сухим теплом, тонким ароматом канифоли, кисловатым запахом чистящих масел и едва уловимым духом каленой стали.

За длинным верстаком, заваленным странными тонкими инструментами — крошечными резцами, зубильцами и полировальными камнями — сидел мастер. Вопреки ожиданиям Диби, это не был огромный, покрытый копотью кузнец с пудовым молотом и шрамами от ожогов. На высоком стуле сидел поджарый, очень аккуратный мужчина в чистом фартуке из плотной кожи. На его переносице поблескивали диковинные для Нижнего города очки в тонкой медной оправе с двойными стеклами, которые делали его глаза огромными и внимательными. Он сосредоточенно, не обращая внимания на шум черного рынка, выводил тончайшую линию на стальной гарде короткого кинжала, подсвечивая себе масляной лампой.

— Мастер, — Громила остановился у решетки и глухо кашлянул. — Киль прислал гостей. Сказал, дело верное. Покажи им, что к чему.

Человек в очках плавно отложил тонкий резец, аккуратно снял увеличительные стекла, протер тряпицей, водрузил их обратно на переносицу и внимательно оглядел гостей. В его спокойном, грамотном взгляде не было страха или алчности портового сброда — лишь холодный интерес ремесленника.

— Чем могу помочь? — негромко, ровным голосом спросил он, откладывая кинжал в сторону.

Диби сделала полшага вперед к верстаку. Пальцы под плащом уверенно скользнули в карман передника, нащупали матовую каменную поверхность и вытащили диск наружу. Она молча положила руну на чистое сукно верстака, прямо под свет масляной лампы. В тусклом подземном полумраке голубоватый рунический знак едва заметно перелился.

Кузнец прищурился. Он медленно потянулся к диску своими длинными, тонкими пальцами, бережно подхватил его за края и поднес к самым глазам. Мастер несколько раз повернул руну в руках, разглядывая глубину резных линий сквозь увеличительные стекла, и на его бледном лбу пролегла глубокая морщина.

— Нечасто мне с таким приходится работать, — тихо, почти про себя пробормотал он, осторожно опустив диск обратно на сукно. — Знак подлинный. Работа столичных мастеров Ордена, причем старая, качественная. Куда нужно нанести? На клинок? На гарду?

— На лук, — твердо произнесла Диби, глядя ему прямо в глаза.

Мастер удивленно приподнял густые брови и на секунду замер, словно переваривая услышанное. Он обвел глазами ее простое серое платье служанки, заглянул в пустые руки и хмыкнул.

— Ну... и где он? — спросил кузнец, выразительно разведя руками в чистом фартуке.

— Не с оружием же нам по городу ходить, когда стража на каждом перекрестке лютует, — хмуро пробасил из тени Хейн, сильнее упираясь своей суковатой палкой в каменный пол.

— И то правда, — спокойно согласился мастер, даже не повернув головы в сторону старика. Его внимание по-прежнему было приковано к матовому диску. Мастер коротко постучал ногтем по верстаку, прикидывая цену.

— Тридцать серебряных монет за работу. Меньше не возьму — дерево капризнее стали, придется попотеть, чтобы камень сел ровно и не потерял силу. Пятнадцать монет отдаете сейчас, еще пятнадцать — после выполнения. Сами сюда лук не тащите. Я приду к вам вечером, когда туман сгустится. С собой у меня будет весь походный инструмент.

Диби не стала спорить. Она аккуратно забрала руну обратно с сукна верстака, спрятав её в глубокий карман передника, достала мешочек с серебром, отсчитала ровно пятнадцать потёртых монет и выложила их перед кузнецом.

Старик Хейн кивнул, соглашаясь на условия, и уже открыл было рот, собираясь объяснить дорогу:

— Ладно. Живу я на самой окраине, у старой...

— Я знаю, где ты живешь, Хейн, — сухо прервал его мастер, легким движением сгребая задаток в ящик стола и снова беря в руки тонкий резец. — Ждите. И приготовьте чистое место у очага.

Разговор был окончен. Громила сделал знак рукой, увлекая их обратно в полумрак подземного зала.

Они двинулись назад тем же путем, мимо тяжелых сундуков и хмурых перекупщиков черного рынка. Напряжение потихоньку отпускало Диби, но уходить сразу она не спешила, внимательно разглядывая разложенные на лотках товары. Охотничий взгляд цеплялся за редкое оружие, ткани и воровской инструмент, пока на одном из дальних прилавков, заваленном старой сбруей и кожаным хламом, она резко не остановилась.

Среди грязных ремней лежали отличные черные кожаные наручи. Они были выполнены из плотной, превосходно выделанной кожи и украшены по краям тонким, едва заметным витым узором. Диби завороженно шагнула к лотку. Кожа выглядела мягкой, но прочной — как раз такой, чтобы защитить предплечье от жесткого удара тетивы ясеневого лука.

Торговец — худощавый портовый пройдоха с бегающими глазками — мгновенно заметил её интерес. Он придвинулся ближе, заискивающе ухмыляясь и потирая руки:

— Приглянулась вещица, красавица? О глаз у тебя алмаз, сразу видно, толк в добром снаряжении знаешь. Это ведь не просто удобная вещь для охотника, которую в любой деревенской кузнице из сыромятины сошьют. Это настоящая работа мастеров из самой столицы. Погляди на швы, на этот узор. В них секрет есть: рука в таких наручах более твердо держит лук, не дрожит при натяжении, что позволяет куда точнее стрелять. Забирай, дешево отдам!

Диби провела пальцами по гладкой черной коже. Наручи действительно были хороши — плотные, без единого перекоса в стежках, а тонкий витой узор по краям мягко переливался в колеблющемся свете факела. Они идеально сели бы на ее предплечья, защищая кожу от безжалостного удара тяжелой тетивы.

— И сколько ты хочешь за эту столичную роскошь? — сухо спросила Диби, не поднимая глаз на торговца и стараясь, чтобы её голос прозвучал как можно равнодушнее.

Пройдоха за лотком лихорадочно потер ладони, оценивая бледное, но каменно-холодное лицо девчонки, и заговорщицки понизил голос:

— Только для тебя, красавица, от сердца отрываю! Тридцать пять серебряных монет. За настоящую столичную работу — это считай даром! В Торговом посаде за такие купцы все пятьдесят сдерут, и глазом не моргнут.

Старик Хейн, стоявший чуть позади, яростно хмыкнул и со стуком опустил свою суковатую палку на каменный пол.

— Тридцать пять серебряников за пару наручей? — громыхнул псарь, сурово сведя седые брови. — Да ты совсем страх потерял, портовая твоя душа! За такие деньги на Торговом посаде можно корову купить! Пошли, девонька, пусть этот вор сам свои обрезки носит.

Торговец испуганно всплеснул руками, загораживая лоток:

— Эй, почтенный, зачем так шуметь? Какая корова, ты на узор посмотри! Это же не просто кусок кожи, это артефакт столичных мастеров! В доках такой хрен найдешь. Наручи руку держат так, что тетива не дрогнет, стрела точно в цель летит. Человеку, который с луком живет, эта вещь жизнь спасет! Ладно, ладно... уступлю ради старого друга Хейна. Тридцать монет! Меньше не могу, сам в убыток уйду!

Диби молча посмотрела на наручи, затем перевела свой немигающий взгляд на торгаша. Она запустила руку в карман плаща, где глухо и весомо звякнул кошель, достала монеты, и спокойно произнесла:

— Двадцать пять монет. И я забираю их прямо сейчас.

Торговец при виде её двадцати пяти монет буквально изменился в лице. Он картинно схватился за голову, принялся заламывать свои худые, грязные пальцы и испуганно запричитал на весь подземный ряд, косясь на угрюмых амбалов с дубинками:

— Двадцать пять?! О пощади, бесшабашная девка! Ты же меня по миру пустишь! Да у меня в портовой лачуге семеро детей голодных по лавкам сидят, сухую корку со слезами делят! Куда я эти гроши дену? Мастера в столице меня самого на ремни порежут, если узнают, за сколько я их сокровище отдал! Двадцать семь! Двадцать семь монет, святыми угодниками заклинаю, и я закрою глаза, пока ты будешь грабить честного человека!

Диби даже не шелохнулась, лишь едва заметно скосила глаза на Хейна. Старик в ответ глухо и иронично хмыкнул в свои седые усы — портовый пройдоха про проклятых голодных детей врал так же безбожно, как и про святых угодников.

Охотница спорить не стала. Она молча отсчитала из кошелька ещё две потертые серебряные монеты, звякнула ими о прилавок и резким движением притянула черные наручи к себе.

Торговец мгновенно забыл про голодное потомство. Его пальцы со скоростью молнии сгребли серебро со стола, и он тут же заискивающе заулыбался, обнажая гнилые зубы:

— Носи на здоровье, красавица! Рука как каменная будет, ни одна птица от стрелы не уйдет! Заходи еще, для друзей Хейна у меня всегда лучший товар припрятан!

Диби не стала слушать его причитания. Она отошла на пару шагов в тень факела и примерила черную столичную кожу прямо поверх рукавов своего серого женского платья. Наручи сели как влитые, плотно обхватив предплечья. Она крепко затянула прочные кожаные шнурки, сжала пальцы в кулак и сделала короткое, привычное движение рукой, словно проверяя натяжение тетивы ясеневого лука. Ощущение было удивительным: в запястьях и суставах мгновенно проступила странная, концентрированная твердость, словно невидимый упор зафиксировал мышцы, убирая малейшую дрожь. Это действительно была не простая вещь. Лесная уверенность охотника, которую у нее так жестоко отобрал Мидден, на секунду вернулась в грудь теплой волной.

Громила, до этого молча стоявший у решетки кузнеца, коротко мотнул головой в сторону каменного спуска, призывая уходить.

Они двинулись обратно, мимо рядов воровского склада и хмурых контрабандистов черного рынка. На выходе из пакгауза проводник аккуратно приоткрыл тяжелую, обитую кожей дверь, проверил сырой полуденный туман и хмуро буркнул на прощание:

— Всё, бывайте. Обратно дорогу сами найдете, не маленькие. На глаза страже не лезьте.

До дома Хейна они добрались без приключений. Нижний город постепенно заволакивало вечерним, тяжелым туманом, пахнущим дымом и сыростью доков. Оставшуюся часть дня они провели в томительном ожидании. Сайгар, почуяв возвращение хозяйки, лениво перебрался с кровати к её ногам, обнюхал новые наручи и одобрительно боднул её руку тяжелым лбом. Хейн ненадолго отлучился. Старик ушел на псарню и вскоре вернулся, бережно пряча под широким засаленным плащом длинный, завернутый в грубую рогожу сверток. Когда он развернул ткань, на стол лег её тяжелый ясеневый лук — верный лесной напарник, по которому Диби успела истосковаться. Дерево было сухим, гладким, сохранившим родное тепло.

Кузнец пришел точно после третьих храмовых колоколов, когда город за окном окончательно погрузился в глухую ночную тишину. Он постучал тихо, дважды. Хейн впустил его без лишних слов.

Мастер в очках был все в том же чистом кожаном фартуке, но теперь за его плечами висел тяжелый походный мешок. Он не стал тратить время на приветствия. Оглядев горницу, кузнец сухо бросил: — Нужна колода. Крепкая.

Хейн молча притащил из сеней тяжелый дубовый чурбак, на котором обычно колол щепу для очага, и установил его посреди комнаты. Мастер опустил мешок на пол и принялся споро доставать свои инструменты. Диби с интересом разглядывала диковинные вещицы: небольшие, но очень массивные стальные тиски, щипцы с длинными губками и аккуратный, необычной формы молоток с гладким, отполированным до блеска бойком.

Кузнец установил тиски прямо на колоду, намертво закрепив их болтами, а затем бережно зажал в них среднюю часть ясеневого лука.

Диби сразу же протянула ему руну, мастер подцепил её длинными щипцами и аккуратно опустил в самый центр горящих в очаге углей. Несколько минут они сидели в полной тишине. Было слышно только, как трещит лучина и тяжело дышит у двери Сайгар, который настороженно следил за каждым движением незнакомца.

Наконец, когда камень в углях едва заметно начал отдавать изнутри глубоким бордовым теплом, кузнец подхватил его щипцами. Он аккуратно приложил раскаленную руну к гладкому дереву лука, прямо над рукоятью. Дерево жалобно зашипело, в воздух поднялась тонкая струйка пахучего белого дыма.

Мастер отложил щипцы, взял в правую руку свой необычный молоток и на секунду закрыл глаза, глубоко вздохнув.

Диби подалась вперед, едва дыша. Она отчетливо увидела, как по пальцам кузнеца, сжимающим рукоять инструмента, вдруг пробежало короткое, едва заметное теплое свечение. Это не было яркой вспышкой — просто воздух вокруг его ладони на миг стал живым и дрожащим, словно над раскаленной мостовой в летний полдень. Обычный человек не смог бы даже удержать этот молоток, не то, что завершить работу.

Кузнец открыл глаза. Его взгляд за стеклами очков стал мертвым, сфокусированным.

Он нанес всего один точный, выверенный удар. Боёк молотка с глухим стуком опустился точно в центр каменного диска.

В ту же секунду горницу прорезала резкая, ослепительная вспышка света. Она была точно такого же переливчатого голубоватого цвета, каким знак светился на столе у Хромого Киля. Свет на мгновение озарил испуганное лицо Хейна, блеснул в округлившихся глазах Сайгара и тут же погас, растворившись в полумраке комнаты.

Когда дым рассеялся, Диби увидела, что матовый каменный диск остался лежать на дереве, но теперь он выглядел блеклым, серым и совершенно мертвым. Артефакт полностью отдал свою внутреннюю силу. Камень превратился в обычную пустую болванку, зато на самом луке, прямо в том месте, куда его прижимали щипцами, остался выжженный, идеально ровный голубоватый узор руны. Её сила перетекла в древесину ясеня.

Мастер аккуратно ослабил винты тисков, снял мертвый серый камень и протянул готовое оружие охотнице. — Готово, — сухо произнес он, смахивая тыльной стороной ладони пот со лба. — Сила села чисто, дерево приняло знак. С тебя вторая половина серебра, девонька. И я ухожу.

Диби молча отдала пятнадцать заранее заготовленных серебряных монет. Кузнец сгреб их в карман, убрал инструменты в походный мешок и, коротко кивнув на прощание, растворился в ночной сырости за дверью.

Охотница бережно провела ладонью по гладкому ясеню лука. Выжженный голубоватый узор руны Лозы теперь казался родной частью древесины. Ей нетерпелось выйти во двор, вскинуть оружие и проверить, как столичная кожа наручей держит руку при натяжении, но тишину дома разорвал внезапный, судорожный стук в дверь.

Хейн едва успел отодвинуть тяжелый засов, как в горницу буквально ввалилась Лира.

Она тяжело, загнанно дышала, а её лицо было залито слезами. Диби мгновенно похолодела, сделав шаг вперед. Левый рукав серого шерстяного платья служанки был грубо надорван у самого плеча, обнажая бледную кожу. На щеках Лиры горел неестественный, яркий и стыдливый румянец — тот самый красящий лицо жар, который появляется у человека не от тепла очага, а от пережитого унижения и грязного страха. Девушка судорожно прижимала к груди растерзанный воротник, тщетно пытаясь скрыться от сочувствующего взгляда старика и испуганных глаз подруги.

— Лира... — хрипло выдохнула Диби, выпуская лук из рук. — Кто?

Призывательница не ответила. Подбежав к охотнице, она уткнулась лицом в её плечо, содрогаясь от беззвучных, ломающих грудную клетку рыданий. Сайгар у порога мгновенно уловил запах чужой ярости и страха: барс вскочил на лапы, его дымчатая шерсть встала дыбом, а из пасти вырвался низкий, вибрирующий рокот.