Иван Быков Бездна

- Но получилось, - насупился Вадик.

- Шиллер, Шлегель, Паулюс, Энгельс… Поэты, музыканты, генералы, ученые всех мастей. Одних королей, курфюрстов и кайзеров – целый сонм. Но как только Фридрих, так сразу – Ницше. О, это замечательно, молодой человек, - поспешил примиряюще улыбнуться Фридрих (под усами улыбка почти спряталась). – Философия – наука всех наук, основа знаний, труды по философии - своеобразная исповедь ее автора, нечто вроде невольных и бессознательных мемуаров, а потому философ и выныривает первым из лимба Вашей памяти.

- Значит, Вы все-таки философ?

- Да какой философ? – Фридрих даже отмахнулся и пренебрежительно отвернулся от подобного несостоятельного утверждения. – Философы лишь играют с человеческими предрассудками, преувеличивают их по своей воле. А мы с Вами в настоящий момент заглянули в глубь самой мироотрицающей из всех возможных философий – по ту сторону добра и зла. Так что нам с Вами нужно научиться смотреть с высоты в каждую даль, из глубины в каждую высь, из-за угла в каждое пространство.

- Так Вы не Ницше? – Вадик слушал невнимательно. «Зачем прыгал? Куда прыгнул?» - крутилось у него в голове.

- Давайте договоримся так, - подумав, предложил собеседник. – Фридрих – имя древнегерманское, многозначное. Можно распаковать его семантику как «мирный правитель», а можно и как «правитель мира». Настоящие же философы – это и есть повелители и законодатели. Их «познание» есть творчество, их творчество – законодательство, их воля к истине есть воля к власти. Пусть я буду для Вас просто Фридрихом - со всеми значениями, вытекающими из моего имени. Мирным правителем мира.

- А я для Вас – просто Вадиком, - почти огрызнулся Вадик, он еще таил обиду на Вакха за «вадить» и «наводить смуту». – И не нужно мне распаковывать никаких семантик. Скажите лучше, куда мы падаем, раз уж Вы правитель этого мира.

- В ад! – Фридрих сдвинул мохнатые брови и сделал грозное лицо.

Но не смог выдержать паузу и снова громко рассмеялся. Пришлось доставать из внутреннего кармана сюртука синий платок и в который раз промакивать усы.

– Сами виноваты, молодой человек, - пожурил собеседника Фридрих. - Вы же только что недвусмысленно сравнили себя с Данте, а меня с Вергилием. Помните: в «Божественной комедии» Вергилий был экскурсоводом автора? О послеполуденное время моей жизни! Вы, кстати, земную жизнь прошли до половины, раз оказались в этом сумрачном лесу?

- Значит, в ад, - подытожил Вадик, игнорируя вопрос о возрасте.

- Не ерничайте, - Фридрих даже рукой махнул на такие пустяки. – Во-первых, почему Вы решили, что мы падаем?

- Движение вниз называют падением.

- Да где ж тут низ? – Фридрих развел руками. – Все умеют говорить, никто не умеет понимать. Все падает в воду, ничто уже не падает в глубокие родники. Падают с вершин. А разве мы на вершине?

- Я абсолютно не понимаю, где мы, - признался Вадик.

- Точно не на вершине, - заключил Фридрих, осмотревшись. - Смотреть вниз на самого себя и даже на свои звезды – лишь это назвал бы я своей вершиной. Где Вы в этой бездне видите низ? Или верх? Или право-лево? В этой бездне, как и в любой другой, - ни дна, ни потолка, ни стен. Бездонье. Безстенье. Все направления равны. Сами себе их выбираем, назначаем, называем, сами прокладываем дороги, ставим цели и стремимся к ним, опираясь на самовнушенные – или навязанные, что хуже, - ценности. И стены тоже сами себе строим. И дно сами определяем, чтобы было обо что расшибиться. И небо тоже придумываем, чтобы было куда голову задирать. Ах, есть так много вещей между небом и землей, мечтать о которых позволяли себе только поэты!

- Есть и другие бездны?

- Да сколько угодно! – радостно заявил Фридрих. – У Вас вот – одна, а у Вакха, например, – другая. Кстати, Вы знали, что прежде в народе всех актеров, всех этих комедиантов, в которых нет ничего натурального, называли «льстецами Вакха». Помню, он немало смеялся над этим прозвищем.

- Где он, кстати? – вспомнил Вадик. – Мы вместе прыгали, на «раз-два-три». Я тут, а его нет. Обманул?

- Вакх? Обманул? Что Вы! Не наговаривайте. Честнейший человечище. Вакх только задает тему, подсказывает направление и создает настроение, а обманывают люди себя совершенно самостоятельно. А про «раз-два-три» Вы очень верно подметили – он всех так опрокидывает, его любимая фишка. И поверьте: он таки прыгнул, он это дело – прыгать в бездну - любит, ценит, уважает, а главное – умеет. Просто, повторю, у него бездна своя. Там он ныне и пребывает. Он, честно говоря, всегда в своей бездне. Выбирается иногда, на мир посмотреть и чтобы таких, как Вы, на «раз-два-три» опрокинуть.

- Таких, как я? – Вадик приготовился к новой обиде.

- Это комплимент, - заверил Фридрих. – Не каждому выпадает счастье обрести свою бездну. Да и с Вакхом запросто поболтать – это редкое везение. Тем более сыграть в его «раз-два-три».

- Велико счастье, - Вадик саркастически скривил губы.

- Счастье мужчины называется «Я хочу». Раз вы прыгнули, пусть и подстрекаемые Вакхом, его игривым «раз-два-три», значит, все же хотели сюда, в свою бездну.

- А счастье женщины как называется?

- Счастье женщины называется «Он хочет», - с готовностью ответил Фридрих. – Такова жизнь. Вы просто еще не осознали, насколько Вам повезло. Не обрели свой дао.

- Дао? – Вадику это слово казалось крайне избитым. – Нет, Вы точно не Ницше. Нестыковка по терминам.

И снова громкий смех. Фридрих определенно был настроен позитивно.

- Вы об этике Конфуция? Или о великом пределе Лао-цзы? Или в целом – о так называемом «пути вещей»? Вы думаете, из уст экзистенциалиста и постконструктивиста подобные философемы звучат пошло? – спросил Фридрих сквозь усы и синий платок. – А знаете, я согласен! Что такого ценного даосские идеи могли бы дать нам? Давайте поскорее сбежим от этих клинобородых старцев, чтобы не взять у них ничего лишнего!

И Фридрих действительно довольно бодро поднялся со своего воздушного невидимого стула. Вадику пришлось последовать примеру своего наставника в мире бездны.

- И куда мы побежим? – спросил Вадик, оглядываясь по пустым сторонам.

Фридрих заметил растерянность собеседника и снова улыбнулся.

- Для Вас, молодой человек, в этой бездне открыты все пути, осталось выбрать свой.

- Ага, свой дао, - съязвил Вадик.

- Да хоть бы и дао, - не стал спорить Фридрих. - Какая разница, как назвать направление, в котором совершаешь движение: путь, призвание, судьба, карма, дао. Вы попробуйте осознать безграничность открывшихся возможностей. В своей бездне Вы…

- Всемогущий?

- Ну, почти. Всемогущество – это не о том, что Вы можете. Даже у богов свои ограничения. А для Вас здесь ограничений нет. Во всяком случае, нет границ в принятии решений. С колодезной рыбешкой нельзя толковать о великом, так как она ограничена пространством. С летними насекомыми нельзя толковать о холодах, так как они ограничены временем. И даже с изворотливым ученым, - Фридрих самодовольно погладил, ровняя, свои моржовые усы, - нельзя толковать о совершенном дао, так как он связан расхожим мнением, на нем путы учения. На Вас есть путы учения?

- Школа, институт, работа. Как у всех, - Вадик пожал плечами.

- Я не об этом, - отмахнулся Фридрих.

- Вы опять про дао, - поморщился Вадик.

- Чтобы закрыть тему, - успокоил Фридрих. - Дао подобно чаше с вином, что стоит на перекрестке дорог: проходящие пьют кто много, кто мало – по-разному, но каждый столько, сколько ему нужно.

- Вам не идет, - констатировал Вадик. – Все эти притчи и назидательные сравнения притянуты за уши.

- А что мне идет? – прищурился Фридрих.

Вадик побродил меж полок памяти, поискал все, что мог найти на литеру «Н» - «Ницше», но сумел вспомнить только одно:

- Что-нибудь о сверхчеловеке.

- Современный сверхчеловек живет в смутное время, прячет в себе добродетели, таит в себе дао, скрывает беспредельный свой ум, сковывает уста, прекращает речи, - откликнулся Фридрих с готовностью. – Вместо того, чтобы без слов проникаться благом, в спокойной радости, не зная гордыни, обретать гармонию. В природе все согласуется с дао без усилий, но вместо естественного люди создали человеческое дао, которое служит интересам одних, но причиняет зло другим.

- Нужно что-то делать, - Вадик снова осмотрелся, но глазу по-прежнему не за что было зацепиться. – Мы так и будем стоять во мраке и вести бестолковые разговоры?

- Вы переживаете свой Великий полдень, молодой человек. Великий полдень – когда человек стоит посреди своего пути между животным и сверхчеловеком и празднует свой путь к закату как свою высшую надежду: ибо это есть путь к новому утру. Дао не обретается собственными усилиями и не от них утрачивается, - наставительно сказал Фридрих, подняв указательный палец.

- Думаю, Вы сейчас шутите, - сказал Вадик серьезно. – Вы предлагаете мне искать свой дао, словно сказочный царь, что посылает Ивана сходить туда, не знамо куда, и принести то, не знамо что.

- Дао, которое можно выразить словами, не есть истинное дао, - Фридрих дал очередное наставление и захихикал.

- Идемте, - настаивал Вадик. – Нельзя же стоять на месте.

- Не выходя со двора, можно познать мир. Не выглядывая из окна, можно видеть естественное дао. Чем дальше идешь, тем меньше познаешь. Поэтому совершенномудрый не ходит, но познает всё. Не видя вещей, он проникает в их сущность. Не действуя, он добивается успеха, - начал Фридрих с наставническим пафосом, но увидев, что Вадик закипает, сжалился и стал серьезен. - Вижу, Вам все же необходимы ориентиры. Так создайте их. Как вы привыкли ходить? Как выбирать направление?

- Ногами, - Вадик пожал плечами. – По дороге. Куда дорога ведет, туда ноги и идут.

Они уже шли по тенистой аллее сада.

- Вот видите, как все просто, - Фридрих сделал приглашающий жест, и странная парочка неспешно двинулась по грунтовой дороге меж кленов, кипарисов, яблонь и олив.

Глава 3. Лицей

Человек, опирающийся исключительно

на свои чувства и ум, видит мир

как нечто чрезвычайно дробное, хаотическое,

множественное, изменчивое и непрочное.

Наоборот, перед внутренним взором мудреца

мир предстает как нечто единое, целостное,

взаимосвязанное и покоящееся на прочной основе.

«Хуайнаньдзы»

- Пропало ощущение падения? – заботливо спросил Фридрих.

- Какое же теперь падение? – удивился Вадик. – Это аллея какого-то парка. Теперь понятно, что мы идем прямо, вот право, вот лево, вот верх, вот низ, все встало на свои места.

- Но тем не менее мы по-прежнему падаем, - возразил Фридрих с улыбкой. – Или взлетаем.

Вадик даже поморщился от такого противоречия. Заметив это, Фридрих со своей неизменной улыбкой сквозь усы предложил:

- Представьте себе такую забавную ситуацию, когда кто-то старательно карабкается вверх, а кто-то стремительно падает вниз. И вот встречаются где-то посередине бесконечности, здороваются: «Привет!» - «Привет!». «Ты куда?» - спрашивает тот, кто лезет вверх. «Я вверх!» - отвечает тот, кто летит вниз. У обоих - радостная улыбка и полное ощущение счастья. Так что, когда карабкаешься вверх, для других ты вполне можешь лететь вниз. Кого слушать – себя или того, кто навстречу? Кто из них настоящий альпинист? Кто верно ощущает не настроение, а направление?

- Без понятия, - сказал Вадик раздраженно.

- Мы по-прежнему в пределах, а вернее – в беспределье Вашей бездны, - продолжил Фридрих. - То, что Вам захотелось падать и при этом двигаться прямо, - всего лишь Ваше решение. Когда Вы приняли такое решение, Вы тут же создали под него необходимый сеттинг, фон, антураж, начиная от тропы под ногами, заканчивая вот этими деревьями, растущими в довольно-таки эклектичном сочетании.

- Как такое может быть?

- О, может быть и не такое! А на вопрос «как» тоже никто, кроме Вас, ответа не даст. Это же Ваша бездна. Но для сравнения… Вы читали роман Афанасия Писемского с многообещающим названием «Масоны»?

- Нет, не читал, - признался Вадик. – И не собираюсь.

- Мудрое решение, - похвалил Фридрих. – Наивные сантименты в пяти частях. В основном, о том, как полувековые мужчины влюбляют в себя юных дам. Дамы отдаются мудрым мужам сиим, ибо те многознающие и добрые масоны. Но есть и другая группа героев – молодые картежники, шулера, трнжиры и пропойцы. Эти персонажи гнилы и развратны, ибо они не масоны. Но юные дамы все равно увлекаются ими, поскольку крайне редко из женщины может выйти истинная масонка, а значит, порокам девы отданы. И вот так несколько сотен страниц масонские доброта и мудрость борются с глупостью, грехом и распутством.

- Я в восхищении, - съязвил Вадик. – Но так и не понял, как бездонная пустота вокруг нас внезапно превратилась в парковые насаждения.

- Роман «Масоны», - Фридрих не обратил внимания на сарказм собеседника, - повествует о чем угодно, только не о масонах. Нет в нем никаких разъяснений «по существу». Автор, в меру ограниченного понимания своего, видит суть масонства исключительно в самосовершенствовании, и то – в каком-то однобоком самосовершенствовании, в сторону фасадной религиозности и бестолкового абстрактного мудрствования, «умного делания». Ах, да! еще обрядовая сторона описана довольно подробно. Догматы, каноны, обряды – словно начинающий художник провел по холсту синей краской и сказал: «Вот такой он – океан». Но сам океан – с его глубинами, рельефом дна, подводными течениями, обитателями и тайнами – все это осталось вне холста, поскольку сам художник обо всем этом не имеет никакого представления.

- Я все еще в недоумении.

- Вы спросили, как такое может быть, - Фридрих сделал акцент на слове «как». – Вот и ответьте себе сами на вопрос, как Вы создали парковую аллею в собственной бездне. Ответ Ваш может оказаться мазком дилетанта, а может сложить подробнейшую «безднологию», которая станет учебником для будущих поколений. Хотя одно не исключает другое.

- О чем Вы?

- О том, что можно поставить точку, из точек сложить линию, из линий изобразить плоскость, из плоскостей создать любую фигуру. Так что все многообразие мира в итоге сводится лишь к одной точке.

- То есть Вы хотите сказать, что я создал этот парк силой собственной мысли? – Вадик снова поморщился – теперь уже от «матричного» предположения, но собеседник поспешил разубедить его.

- Что Вы! – воскликнул Фридрих. – Это же солипсизм чистейшей воды, какая-то крайняя форма субъективизма. Неужели вы могли подумать, что я втяну Вас в такое бессовестное картезианство? Нет, если Вам комфортно озирать окружающий мир именно в таком формате, то кто ж запретит? Но, на мой взгляд, вопрос не в том, что человек, состязаясь с богами, созидает новые миры, а в том, что человек живет в мире своих мыслей. Каковы мысли – таков и мир. Понимаете?

- Не вижу особой разницы, - признался Вадик.

- Не беда, - беззаботно отмахнулся Фридрих. – Мы с Вами, как и все прочие, невольно сосредотачиваем свое внимание на словах, а не на самой сути вещей. А суть не передать словами.

- Просто Вы не хотите четко и толково отвечать на мои вопросы, - возмутился Вадик. – Мудрствуете, уводите в дебри зауми.

- Хочу! – горячо воспротивился Фридрих такому обвинению. – И стараюсь изо всех сил. Но возможности слов ограничены. Значения слов, даже самых простых, мы с Вами понимаем по-разному. А некоторые смыслы и вовсе так отстранены от обыденности, что их вообще невозможно облечь в слова.

- Как мое низвержение в бездну?

- Например, - быстро согласился Фридрих. – Или вот. Представьте, что вы увидели Бога. Вокруг вас толпа народа – требуют, просят, умоляют: расскажи, каков он. И вы, подумав минут пять-шесть, выдаете: он совершенно не похож на муравьеда.

- А он похож? – спросил Вадик с интересом.

Фридрих задумался на мгновенье, даже приостановился, но морщинка меж бровями недолго украшала его чело.

- Нет, конечно, - с веселой уверенностью ответствовал он. – С чего Вы взяли? А с другой стороны, откуда мне знать? У каждого свои боги. Весьма вероятно, что пред шумерами, ацтеками или древними египтянами боги представали именно в таком обличье. А уж для муравьев лучшего бога, чем муравьед, и придумать сложно.

- Тогда о чем Вы?

- Я о том, что мы, утверждая собственную исключительность, неповторимость, эксклюзивность, избранность, всего лишь определяем, что мы не похожи на муравьедов. А любая попытка конкретизировать наши уникальные качества оказывается беспомощной, потому что каждым «уникальным» качеством, кроме нас, обладают еще сотни тысяч человек.

- Никогда не думал об этом, - признался Вадик.

- Так всегда бывает со словами и смыслами, - утешил собеседника Фридрих. – Нам проще сравнивать, отталкиваться от привычных образов, чем создавать образы новые. При атрибуции абстрактных представлений возникают именно такие сложности.

- Уточните.

- Собственно, в моем примере сложности у говорящего две: субъективная и объективная. Почему, уповая на свою «непохожесть», мы легко отталкиваемся от других, но теряемся и мямлим, пытаясь определить себя без каких-либо сравнений?

- Почему? – эхом отозвался Вадик.

- Либо мы просто не хотим признавать нашей «серийности», «фабричности», «массовости», при том, что на самом деле являемся лишь вариантами сборки конструктора, состоящего из типовых деталей. И в этом наша субъективная причина.

- Либо?

- Либо слово со всем его семантическим веером – слишком грубый инструмент, чтобы дефинировать такие исключительные понятия, как «Бог» или «Я», а других понятийных инструментов мы не имеем, ибо с раннего детства приучены быть рабами слов.

- Мы ходим кругами, - заметил Вадик.

- Вы о беседе или о нашей прогулке? – улыбнулся в ответ Фридрих.

- О том и о другом.

- Такова Ваша воля, - Фридрих пожал плечами. – Вы сами выбрали эту локацию. И эту тему разговора.

- О чем Вы? – снова не понял Вадик, слишком часто он не понимал Фридриха, либо собеседник был слишком умен, либо сам Вадик оставил ум в питейном подвале.

- То место, где мы с Вами имеем счастье прогуливаться, - Фридрих указал на здание в просвете меж кипарисов и олиф. – Разве Вы не узнаете это строение?

- Ряды колонн и крыша домиком, - заметил Вадик без всякого пиетета. – Что-то в греческом стиле.

- А в каком же еще стиле может быть построено святилище Аполлона Ликийского близ древних Афин? – объявил Фридрих, выдержав интригующую паузу.

- И почему мы здесь? – растерялся Вадик.

- О, я знал, знал, что Вы не так просты, как хотите казаться, молодой человек! – радовался Фридрих. – Бездна извлекает конструкты из Вашего подсознания. Видимо, читали когда-то, хоть сами и не помните. Или помните? Почему, например, Аполлон получил прозвание Ликийский?

- Понятия не имею, - не соврал Вадик.

- Это занятная история, - Фридрих мечтательно возвел очи горе, как учитель, упоенный любимым предметом. – Аполлон, скорее всего, в Древнюю Грецию перебрался из Малой Азии, из Ликии.

- Понятно, - Вадик не обнаружил в этой истории ничего занятного.

- Еще не все, - продолжил Фридрих. – В Европу праиндоевропейский «влкос» пришел в разных фонетических формах: «волк», «вилкас», «вольф», «вук». В древнегреческой фонетической вариации «волк» превратился в «ликос», он же «люпус» в Древнем Риме. Так что прозвище «Ликийский» может с равным успехом обозначать и «выходец из Ликии», и «волчий».

- Действительно занятная история, - согласился Вадик.

- И снова не все, - улыбнулся Фридрих. – «Ликийский» может обозначать также «Светоносный», от «люкс» - «свет». И все это можно смешать в одно фонетико-семантическое рагу, поскольку эллины связывали волков с лунным сиянием.

- Потому что волки воют на Луну, - догадался Вадик.

- И раз пред нами столь известный храм, - Фридрих вернулся к спрятавшимися за деревьями строениям, — значит, где-то рядом гимназия Аристотеля. А если быть точным – знаменитый Ликей, или Лицей в римском прочтении.

- Гимназия и лицей – это разные учебные заведения, - буркнул Вадик, который действительно не помнил, когда и что читал о некоем Аполлоне Ликийском.

- Да, но не эта, - возразил Фридрих. – Эта гимназия Аристотеля близ Ликийского храма, в честь которого и получила второе название. Так что это первая и единственная гимназия Лицей в истории. А мы с Вами гуляем в этом славном саду, как истинные перипатетики! – Фридрих был в почтительном восторге.

- Мы с Вами кто? – переспросил Вадик.

- Перипатетики, - повторил Фридрих и тут же любезно пояснил. – По-гречески – те, кто прохаживаются по кругу. Была у Аристотеля такая привычка – прогуливаться с учениками и делиться мудростью на ходу.

- Рядом с колоннами целая группа зданий, - разглядел Вадик и невольно направил стопы свои на новые ориентиры. – Кампус? Учебные корпуса? Общежитие лицеистов?

- Не думаю, - улыбнулся Фридрих. – Скорее всего, Ваше сознание соорудило некий коктейль из обрывков знаний, объединив Лицей Аристотеля и Академию Платона.

- Я и не предполагал, что у меня в этой области есть хоть какие-то обрывки знаний, - признался Вадик.

- Как видите есть, но колонны Ваших знаний не столь стройны, как в храме Аполлона. И не мудрено, - Фридрих тут же нашел оправдание. – Жили философы в одно время, дружили, Аристотель даже учился у Платона в его Академии. Правда, закончилась их дружба легендарным «Amicus Plato, sed magis amica veritas».

- Переведите! – потребовал Вадик.

- Это уже латинская калька с греческого, - пояснил Фридрих. - В переводе означает: «Платон мой друг, но истина дороже».

- Что же не поделили эти мудрецы? – усмехнулся Вадик.

- Как водится у мудрецов, они не поделили истину. Поспорили об эйдосах. Об идеях, проще говоря. Платон считал, что идея абстрактна, витает, так сказать в воздухе, Аристотель же утверждал, что идея конкретна и содержится в каждой вещи.

- Какой кошмар! – посочувствовал Вадик. – В наше время за такое поубивали бы друг друга.

- И не говорите! – согласился Фридрих. - Однако по многим философским позициям учитель и ученик имели схожие взгляды. Например, их отношение к государству…

- Протестно-критическое? – усмехнулся Вадик, который сам видел в государственных институциях многие беды и немалые ограничения личностных свобод.

- Напротив! – горячо возразил Фридрих. – Аристотель вообще не представлял себе жизнь человека вне государства. Считал: если человек хочет жить вне государства, то он и не человек вовсе, а существо, недоразвитое в нравственном отношении.

- Сам он недоразвитый, - неожиданно обозлился Вадик на ни в чем не повинного Аристотеля.

- Животное, - подтвердил Фридрих и тут же пояснил. – Не Аристотель, конечно, а человек вне государства - животное. Или божество. Сверхчеловек, - и улыбнулся более привычному термину. - А Платон – так тот был совсем категоричен. Он считал, что если кто юностью, неразумием и наглостью распаляет свою душу так, что считает, будто ему уже не нужен ни правитель, ни руководитель, но будто он сам годится в руководители другим, - такой человек остается позади, будучи лишен бога.

- У нас каждый второй убежден, что все люди как люди, а он один такой – бог! – усмехнулся Вадик.

- Если человек считает, что он бог, значит, так оно и есть, - Фридрих небрежно пожал плечами.

- Как же! – возмутился Вадик. – Особенно эти эксперты хреновые, что всюду лезут со своими советами.

- Прошу прощения, - переспросил Фридрих, - Вы сказали «хренОвые» или «хрЕновые»?

- А есть разница?

- Безусловно, - серьезно подтвердил Фридрих. - Если поставить ударение на второй слог, вот так – «хренОвый», то слово обретает значение «эксперт низкого качества, плохой эксперт».

- О них и говорю.

- Врач, который не вылечит; педагог, который не научит; водитель, поездка с которым будет не удобством, а пыткой; пивовар, который вместо янтарной радости наполнит Вашу кружку химической мочой, и так далее…

- Совершенно верно, я о них.

- А вот если поставить ударение на слог первый, «хрЕновый», - не смутившись, продолжил Фридрих, - то мы получим полное отрицание качества, «антиэксперт», человек, который вмешивается в те области, где его знания, умения и навыки не только не принесут пользы, но и могут нанести немалый вред.

- Пока не вижу особой разницы, - признался Вадик. – Вы уж, Фридрих, не обессудьте, но я по-прежнему не понимаю, что происходит. Сплю я, а может, уже опрокинулся там, в подвальчике, умер и теперь в аду.

Фридрих вдруг раздвинул усы так, что они легли не единой щетиной, а узкими полосками по обеим сторонам носа, словно вырос на голову, округлил глаза и, нависая над перепуганным Вадиком, заговорил командно-грозным криком:

- Ад! – кричал Фридрих (или уже не Фридрих?) прямо во вспотевший лоб обомлевшему Вадику. - Знаешь ли ты – ад?.. В пустошной вселенной над твердью сотворен… Бездна преглубокая (при слове «бездна» Фридрих подмигнул или дернул круглым глазом), мрак и тартарары. Планеты его кругом обтекают, там студень лютый и нестерпимый… Там огонь негасимый… Черви и жупел! Смола горящая… Царство антихриста! Туда хочешь?