Иван Быков Бездна

Бездна

(путеводитель по низвержению в себя)

Но так как мы не дали миру потомства,

То с бездною адской свели мы знакомство.

«Махабхарата»

Кто сражается с чудовищами,

тому следует остерегаться,

чтобы самому при этом не стать чудовищем.

И если ты долго смотришь в бездну,

то бездна тоже смотрит в тебя.

Фридрих Ницше «По ту сторону добра и зла»

Глава1. Разговор в подвальчике

Мастер выглядит немного безумным.

Он прыгает от одного пункта к другому,

не создавая систематической философии.

Но мастер обладает реальным сокровищем,

учитель же только слышал о нем,

и как он ни талантлив, все равно остается бедняком.

Ошо. «Рассуждения о преображении интеллектуала в просветленного»

Это был один из тех в малом количестве сохранившихся до наших дней подвальчиков, где посетителя прежде с первой же ступеньки встречал кисловатый запах винного погреба. Смесь ароматов перебродивших ягод, земли, сырых стен, винного уксуса, прелой пробки и, конечно же, перегара. Целомудренные дамы всенепременно наморщили бы брезгливо изящные носики. Но целомудренных дам тут не было. И нецеломудренных тоже.

Лет сто назад, когда город был более юн и менее щепетилен, такие подвальчики были полны синюшных завсегдатаев, нескладно горланящих песни, здесь царили тухлые выдохи отхожего места, заплесневевшие остатки вчерашних продуктов, неряшливые куски сыра, хлеба и колбас, засаленные от многократного употребления глиняные плошки, сонный храп сдавшихся служителей Диониса, осоловелые взгляды самых стойких.

Да-да, именно такая атмосфера царила в итальянских, греческих и французских винных погребах в Одессе во второй половине девятнадцатого века. По улицам Греческой, Дерибасовской, Ришельевской под жилыми строениями протянулись извилистые «мины» - так называли прежде подземные лазы и туннели. Ежевечерне уставшие актеры антреприз, уличные музыканты, исписавшиеся журналисты, невеликие чиновники, домашние учителя спускались по крутым лестницам в прохладные зевы питейных заведений Отона, Лателэ, Картуа, Каррет, Корэ…

Дорогие привозные вина подавали в ресторациях «на поверхности», а внизу, в подземельях, наливали местные бессарабские аккерманские шабские (без запятой, потому что все суть одно и то же). Вина и песни лились рекой, играли в «марру», выбрасывая пальцы (бабушка нашей «камстри»), кто-то из музыкантов расчехлял инструмент и…

А утром, похмелившись, шли наши вчерашние пьяницы играть роли в театрах и цирках, развлекать праздный люд на бульварной ярмарке, давать уроки недорослям из семей домовладельцев, отправлялись на службу в мэрию или брались за острое журналистское перо. И пусть нынешние эмансипированные дамы продолжают брезгливо морщить носики, но скажем честно: сидели бы и мы в тех винных погребках, пропивали бы жизнь свою да успевали бы и дело делать. Попробуйте сейчас с перегаром на службу прийти – не поймут, похмельную стопку не нальют, компанию не поддержат. Эх…

В «марру» играть за чашей шабского – занятие бестолковое, но мирное. А если и поссорятся грек с арнаутом, распустят руки, раскровавят друг другу носы, так к утру омоют синяки студеной водой, хлебнут из чаши для поправки здоровья и не вспомнят за вчерашние обиды. Тихий прелый кисловатый запах винного погреба – вот оно, решение всех недоразумений и глобальных противостояний.

Нынче же ароматизаторы и кондиционеры избавляли подвальчик от всех милых сердцу ароматов – ни тебе кислых, ни тебе пряных, ни тебе перегарных живых духов, а лишь неоновое мерцание ламп в полутьме да фоновая музыка на краю слуха. Цивилизации стало больше, а вот колорит остался только на импрессионистских миниатюрах местных художников, что были разбросаны по голокирпичным стенам. Вина – ни местного, ни заморского - здесь было бы не допроситься, вместо вина предлагало заведение пару сортов пива и целую батарею крепких напитков и коктейльных сочетаний.

Не было здесь и посетителей в этот ранний час. Вадик знал это место, забрел сюда целенаправленно после утреннего визита в поликлинику. На круглых часах на стене в тот момент, когда Вадик сделал первый свой заказ, не было еще и полудня. Всегда удивлялся Вадик этим архаичным настенным часам. Зачем они в питейном подвале? За рюмкой да кружкой время течет незаметно, незачем держать его, время, на контроле. По солнцу в подвале не сориентируешься. Не будешь знать, который час, дольше посидишь и больше выпьешь. А значит, и доход заведения в плюсе. Но, видимо, хозяин или дизайнер помещений, найдя древние часы на Староконной барахолке, решили непременно вписать их в интерьер.

- Давайте смоделируем ситуацию, - неожиданно предложил довольно испитого вида сосед по барной стойке.

- Давайте, - согласился Вадик, которому пить в одиночку было скучно, а самому подсесть к единственному здесь собутыльнику (бармен был еще слишком молод, чтобы пить на работе и составить компанию посетителям) было стыдно.

Вадик сидел в баре уже второй час и не заметил, когда в подвальчике появился новый клиент. Поэтому так и не понял, успел ли незнакомец так наглюкаться здесь или пришел уже в таком состоянии. Да это было и не важно – Вадик и незнакомец пребывали на одной алкогольной волне. Здравый смысл тянул за рукав – пора, мол, домой, а то заругает девушка, но Вадик не торопился, он нашел себе оправдание, даже два: во-первых, девушка – не жена, а во-вторых, здесь, в питейном подвальчике, Вадик выполнял рекомендации врача.

Вадик решил сегодня утром пройти медицинское обследование. Не глубинное, до самых что ни на есть клеточных основ, а такое, по верхам, для самоуспокоения – общие анализы и такая же общая картинка внутреннего содержания. Не души, конечно, кто ж врачам душу-то раскрывает, а бренных внутренних органов. Модно нынче стало по врачам ходить и пугать свое мировоззрение их коммерческими диагнозами.

Мастерица, вооруженная ультразвуковым датчиком, была из тех врачей, которые видят в пациенте тварь дрожащую, каждого входящего приговаривают к неминуемым мучениям, а на благожелательное «Всего доброго» откликаются требовательным «Сидеть! Я вас не отпускала!». Этакая фея смерти, сухая, высокая, с выбеленной короткой мужской стрижкой, с суровым острым лицом, исполненном справедливой брезгливости и осененным печатью окончательного приговора.

Нет, Вадик не был мастером психологических портретов «с первого взгляда». Когда он переступал порог кабинета, то не знал, что нужно оставить в коридоре надежду и курточку, от всего этого избавлялся уже внутри, за что тут же получил строгий выговор с занесением в медицинскую карту.

- На живот жалуетесь? – вкрадчиво спросила хозяйка кабинета.

- Бурчит иногда, как у всех, - весело ответил Вадик, не подозревая, что уже нарвался.

- Почему? – потребовала объяснить доктор.

- Бурчит? Так откуда я знаю? – удивился Вадик. – Поешь-выпьешь – вот и бурчит. Но бурчит тихо, ненавязчиво, - добавил пациент в оправдание себя и живота.

- Любите выпить? – услышала главное, по ее мнению, врач.

- Не без этого, а кто ж не пьет? - ляпнул Вадик, подписывая себе смертный приговор.

Все дальнейшие медицинские манипуляции уже не несли никакой смысловой нагрузки и являлись, по сути, ритуальным танцем шамана. Доктор получила весь анамнез в одном коротком ответе бестолкового пациента. Умный ультразвуковой прибор не обнаружил особых отличий Вадикиных органов от тех эталонных, что наверняка хранятся в швейцарской палате мер и весов, но это уже не имело никакого значения. В глазах доктора пациент, признавшийся в любви к алкоголю, был скорее мертв, чем жив. Видимо, какая-то травма из прошлого – отец-пьяница, муж-дебошир (если муж вообще имел место в ее жизни) – погрузила хозяйку кабинета в мрачный мир трезвенных кошмаров.

После упомянутого уже «Сидеть! Я вас не отпускала!» прозвучала лекция о вреде алкоголя, нашпигованная множеством шаблонно-избитых посулов о том, что станется с несчастными печенью, селезенкой, желудком, поджелудочной, мозгом (как без этого?) и всеми видами кишечников, если Вадик лишь подумает о праздничном застолье. Вадик уяснил, что впереди у него только боль, воспаления, завороты, новообразования, муки, которые будут вызваны всевозможными заболеваниями – редкими, хроническими, неизлечимыми. Доктор даже улыбнулась в предвкушении, зловеще приподняв левый угол тонких губ.

- Обязательно учту Ваши рекомендации, - облегченно соврал Вадик, когда врач закончила нагнетать.

С рассеянного перепугу Вадик попытался натянуть курточку прямо в кабинете и в тот же момент получил новую порцию нравоучительной ненависти. Заходил Вадик в кабинет УЗИ интеллигентным бодрым, здоровым, только что сдавшим две пробирки крови добрым молодцем, покидал кабинет унылым, подавленным хроническим алкоголиком, не знакомым с правилами поведения в приличном обществе, каковым, безусловно, являлась вся поликлиника в целом и кабинет Узи в частности, наделенным хамскими замашками невежи.

Спасла Вадика подруга-память. Словно из фильмов о монахах Шаолиня, прозвучал в его мятежном разуме голос другого врача, у которого консультировался он в прошлом году:

- Если пьете, то лучше крепкие. Если пьете много, то лучше джин, - сказал врач с пониманием и даже зафиксировал это личной печатью в медицинском рецепте.

«Спасибо, учитель! – Вадик поспешил мысленно поблагодарить специалиста. - Твое у-шу сильнее и правильнее. Немедленно приступлю к медитациям по этой методике. И буду помнить: не всяк тот (та) врач, у кого в руках датчик узи».

Сказано – сделано, и вот Вадик уже второй час накидывается джином в составе классической смеси – со льдом, тоником и лимоном. Дома ждет справедливый нагоняй, может, даже скандал средней весовой категории, а потому домой торопиться не стоит – так решил Вадик, руководствуясь исконной мужской логикой. Сидел, пил, фрустрировал в ожидании неведомого. И вот, видимо, дождался.

Угрозы сосед по барной стойке не излучал, так что почему бы и не «смоделировать ситуацию»? За моделирование выпили по шоту, то есть по стопке граммов в тридцать-сорок. Вадик решительно, с глубоким благодарным вздохом перешел на предложенную собеседником текилу. Бармен подал блюдечко с крупно рубленным лаймом.

- Итак, идете вы по полю, - предложил собеседник.

- Иду, - согласился Вадик.

- И находите яму.

- Легко, - Вадик даже глянул в рюмку, словно нашел яму.

Пришлось выпить снова – за счастливую неожиданную находку ямы в чистом поле.

- Не просто яму, - хитро прищурился собеседник. – Бездну.

- Глубокую? – уточнил Вадик.

- Молодой человек, - собеседник покачал головой с укором. – Вы не знаете значение слова «бездна»?

- Знаю, - уверенно парировал Вадик. – Глубокая яма. Или впадина. В общем, углубление настолько глубокое, что дна не видно.

- Не знаете Вы значения, - поморщился собеседник, словно Вадик разочаровал его в жесточайшей степени. – Бездна на то и бездна, что дна – нет. Без дна, понимаете? Дна не просто не видно, его попросту нет. А вы тут «углубление глубокое», - сосед по барной стойке передразнил так ехидно, что Вадик устыдился очевидной тавтологии.

- Так не бывает, - засомневался Вадик.

- Мы моделируем, - напомнил собеседник, назидательно подняв указательный палец, и снова пришлось выпить за моделирование.

- Договорились, - Вадик потребовал научной четкости. – Я обнаружил условную яму, в которой условно отсутствует дно.

- Пусть так, - не сразу согласился собеседник и вдруг запоздало протянул руку для знакомства. – Вакх.

- Вакх? – Вадик не сразу понял, что собеседник представился.

- Причуда родителей, - подтвердил собеседник. – Они были алкоголики. Беспробудные и неисправимые.

- Осуждаете?

- Горжусь. Интеллигенция же! – Вакх горделиво задрал подбородок. - А Вас, прошу прощения?..

- Вадик, - снова пожали руки; выпили за знакомство.

- Вадик, - собеседник посмаковал послевкусие имени. – Вадим. Сложное имя, сложный характер, сложная судьба.

- Почему? – насторожился Вадик.

- Вадить, - пояснил собеседник. – Обманывать. Обвинять. Клеветать. В конечном итоге, сеять смуту.

- Я не сею смуту, - обиделся Вадик. - Зато Вакх – прям, замечательное имя. И судьбу сулит небывалую – радужную, исполненную счастья, триумфов и прочих радостей.

- Мое имя происходит от латинского «bāca» — это маленький круглый фрукт (Вакх с удовольствием похлопал себя по округлому пузику), ягода, виноград.

- Яма, - напомнил Вадик, уставший от ономастики.

- Бездна, - поправил Вакх. – Итак, Вы нашли бездну. В поле. Каковы будут Ваши действия?

- А есть варианты? – думать Вадик не хотел, он хотел и дальше обижаться на нелестное разоблачение своего имени.

- Много, - обрадованно сообщил Вакх. – Во всяком случае – несколько. И один лучше другого.

- Например?

- Самый простой вариант – Вы безразлично проходите мимо и тут же забываете о находке.

- Не хочу, - честно признался Вадик.

- Не хотите проходить мимо или забывать?

- А есть разница?

- Безусловно, - Вакх даже нахмурил брови для важности. – Если не хотите забывать, то будете раз в неделю, месяц, год возвращаться на брега сии, в задумчивости курить… Вы курите?

- Нет.

- Значит, будете ностальгически распивать бутылку водки, или что Вы там пьете, болтая сандаликами над бездонной темнотой, думать о вечном, гадать, что же там, внизу, в непроглядной тьме небытия, даже камешки иногда бросать в тщетной надежде услышать звук падения, вспоминать Ницше…

- А его зачем?

- Ну, как же? «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя», - с пафосом продекламировал Вакх и добавил бытовым тоном, - «По ту сторону добра и зла».

- Не читал, но что-то такое слышал, - признался Вадик.

- Успеете, - пообещал Вакх. – Так вот, будете вспоминать Ницше и раз за разом все больше сходить с ума. Оно Вам надо?

- Сходить с ума - никак не надо, - Вадик замотал головой, выпили за то, что не надо сходить с ума.

- То-то и оно, - Вакх направил указующий перст в небеса, то есть в низкий потолок подвальной питейной. – А если не хотите проходить мимо бездны, то тут снова алгоритм распадается на несколько веток.

- Каких? – Вадик постарался сделать сосредоточенно-понимающую «морду лица», но вышло плохо: выпитое давало о себе знать.

- Первый, самый тот, что на поверхности: позвонить куда следует и сообщить о находке.

- А куда следует?

- Туда, куда звонят в таких случаях, - Вакх дал исчерпывающий, на его взгляд, ответ. – И тут снова два варианта: либо Вам не поверят, и тогда возвращаемся к ностальгическому Ницше и не менее ностальгической водке, либо поверят, обнесут Вашу бездну пятиметровым забором, накроют куполом, расставят спецназ с пулеметами, запихнут под купол сотню ученых в очках и с лысыми лбами, засекретят все, что те там найдут или не найдут, но тогда это еще больше засекретят. Но что главное?

- Что?

- Что Вас туда больше никогда не пустят. А могут и запереть в спецучреждение, такое, где рукава рубашек завязывают за спиной. В общем, была Ваша бездна – стала их, и снова возвращаемся к пройти мимо и забыть. А могут и кокнуть – для профилактики.

- Не надо кокнуть! – запротестовал Вадик. – И в спецучреждение тоже не хочу.

- Вот и я говорю, что не надо, - выпили за солидарность.

- А что надо?

- Есть вариант, самый верный, самый продуктивный, - протянул Вакх и замолчал, то ли подвесив интригу, то ли потеряв интерес к разговору.

Вадик ждал целых две рюмки, наконец не выдержал:

- Какой вариант? Какой еще есть вариант?

- Прыгнуть, - просто сказал Вакх.

- Куда? – опешил Вадик.

- В бездну.

- Так разобьюсь же.

- Обо что?

- О дно.

- Эх, не слушали Вы, - очень горько, очень искренне расстроился Вакх. - Весь наш разговор насмарку.

- Так подскажите! - взмолился Вадик.

- Это же без-дна, - произнес Вакх медленно, по слогам, как ученику-тугодуму. – Дна нет, разбиваться не о что. Так что надо прыгать.

- Надо? – Вадик испрашивал совета.

- Обязательно! – отрезал Вакх. – Прыгать надо. Лучший вариант. Других нет, даже не ищите.

- Хорошо, - обреченно вздохнул Вадик. – Буду прыгать.

- Так что, на счет «три»? – предложил Вакх.

- На «три»! – решительность взыграла в крови Вадика высокоградусной алкогольной присадкой. – Вы со мной?

- Безусловно! Не оставлю же я друга одного. Да и заблудитесь Вы там без меня, – снова выпили за солидарность. – Если позволите, за руки браться не будем.

- Позволяю! – расщедрился Вадик и даже спрятал руки за спину, отчего скинул рюмку со стойки.

Рюмка разбилась со звоном, осколки разлетелись по плитке, стилизованной под паркет, бармен посмотрел без осуждения и тут же поставил новую. Наполнил.

- Тогда «раз», - Вакх жестом попросил наполнить и свою «тару». – «Два», - чокнулись, расплескав половину текилы по стойке.

- «Три!» - быстро, чтобы опередить собутыльника, объявил Вадик и двое синхронно опрокинули стопки.

Земля ушла из-под ног, часы на стене улыбнулись, отказываясь показывать настоящее время, широко расставив стрелки на без четверти три, (а ведь Вадик пришел в подвальчик еще до полудня) и наступила тьма. Но ненадолго…

Глава 2. Фридрих

Но они отнюдь не занимают

все время еды длинными рассуждениями;

наоборот, они охотно слушают и юношей

и даже нарочно вызывают их на беседу.

Они хотят через это узнать способности

и талантливость каждого, проявляющиеся

в непринужденном застольном общении.

Томас Мор. «Утопия»

Прозрение было долгим, падение было странным. И наоборот. Вадик понимал, что глаза его открыты, что он вполне себе обозревает мир вокруг, но, при отсутствии ориентиров, взгляд беспомощно скользил по сумеречной пустоте. К этому нужно было привыкнуть. Падать же было… некомфортно. Вернее, настолько комфортно, что от этого и возникал дискомфорт.

Вадик не мог четко определить свое состояние – спит он или бодрствует. Сегодня ночью испытывал он подобное. Ему снилось, что небо все полыхает от взрывов, все темно от самолетов, от крылатой смерти – авианалет, весьма и весьма массированный. Рев моторов, дробь зенитных очередей, уханье крупных калибров, тарахтение дронов, вой бомб. Горожане радуются: такое зрелище! Все замерли, задрав головы, устремив в небеса жерла телефонных видеокамер. Ждут. Вадик ждать не стал - проснулся.

Очень тревожный был сон, сон-предчувствие. Лежал на мятых простынях, молча хлопая глазами, как филин в зоопарке, все не мог понять, по какую он сторону сновидения. Пока не пришла жена. Налетела – за выпитый вчера втихаря стакан джина, что и было обнаружено утром, что и было донесено прямо в постель в виде скандала средней прожарки.

Но, как ни странно, получив нагоняй, Вадик успокоился. Вся тревога сонной нави оказалась на проверку предчувствием семейной бытовухи. Как часто мы переносим внутреннее на внешнее, а внешнее – на внутреннее. Поосторожнее бы с этим, а то иногда сбывается, а вот в каком виде сбудется – не предугадаешь.

Вот и сейчас – Вадик падал, понимал, что не спит, но не покидало ощущение нереальности происходящего. Дело в том, что еще со школьной скамьи помнил Вадик про какие-то 9,8 «же», которые, вроде бы, обозначали ускорение в метрах в секунду. Оно, ускорение, возникало при свободном падении тела. Еще помнил он из фильмов про отважных летчиков и космонавтов, что при таком ускорении должны возникать перегрузки. Ну, там, щеки к затылку, пасть к ушам, глаза навыкат и лицо, как ж*па шарпея. Даже в видеороликах наблюдал он такое, в тех, где у девчонок на парковых аттракционах вываливаются сиськи на поворотах.

Так вот, тело было – его, Вадика, тело. Падение тоже имело место быть, о падении шептал ветерок, движение воздуха снизу вверх, словно Вадик спускался по пологой горке водяного аттракциона в аквапарке.

Вадик не любил аквапарки. Не любил неуправляемо нестись вниз, всего несколько секунд, несколько ушибов, на лицах окружающих странная, непонятная Вадику радость неких свершений, бестолковая суета у бортика бассейна и новый подъем по скользкой лестнице к медленно ползущей очереди шумных детей, отстранённых подростков, грузных мужчин и закатных женщин. И вот снова очередь тянется к жерлу яркой трубы. Труба эта становится незатейливым Богом на пустые секунды спуска. Направляет жестко – не свернуть, ничего не разглядеть по сторонам, пока не выплюнет тебя из нижнего раструба в отстойник с хлорированной водой. Метафора их бестолковой жизни.

Нынче не было никаких труб, никакой воды под неприятно промокшими плавками и не было никаких перегрузок. То есть были бы у Вадика сиськи, то никуда бы они не вывалились. Не говоря уже о щеках к затылку. И к этому тоже нужно было привыкнуть. Где этот провокатор Вакх? Прыгали вместе, а падает Вадик в одиночестве.

- Как ощущения? - услышал он насмешливый голос из «мертвой» зоны, откуда-то из-за затылка.

Вадик, маневрируя всеми членами тела, как космонавт в невесомости, перевернулся на другой бок – в направлении голоса. При этом Вадика чуть повело, но легкое головокружение вполне можно было списать на выпитое в подвальчике.

Шагах в трех-четырех сидел человек. Слово «сюртук» само всплыло в памяти, никак нельзя было назвать иначе элегантный, но старомодный костюм незнакомца. Вадика изучали из-под мохнатых бровей глубокие умные глаза. Но самой удивительной деталью в облике человека были усы – крыльями простирались они по обеим сторонам лица и были настолько дремучими, что придавали незнакомцу отчетливое сходство с моржом. От аэродинамического эффекта усы колыхались, отчего казалось, что незнакомец обладает весьма подвижной мимикой.

- Вам удобно? – поинтересовался незнакомец. – Может, присядете?

Действительно, Вадик в необычном падении своем принял одну из поз, естественных для парашютиста, – позу римского патриция, возлежащего за обеденной трапезой. А незнакомец сидел, закинув ногу на ногу, демонстрируя черные лакированные туфли. Сидел без стула, без кресла, без какого-либо предмета мебели - на восходящем потоке воздуха. Выходило, что Вадик либо не уважает собеседника, вальяжно развалясь на воздушной перине, либо же подобострастно пал ниц пред высоким гостем.

- Пробуйте, это не сложно, - подбодрил незнакомец.

Вадик попробовал, это действительно оказалось несложно. Теперь легкий ветерок проникал в штанины джинсов, под полы клетчатой рубашки навыпуск, чуть раздувал рукава курточки, обвевал подбородок свежестью, словно гель после бритья. И вот уже два собеседника сидят друг напротив друга и смотрят друг другу в глаза: незнакомец - с лукавцой, Вадик – с некоторым смущением. Ситуация была, мягко говоря, необычной, даже для нетрезвого человека.

Белой горячкой это видение быть никак не могло. Вадик знал, что алкогольный делирий, он же белая горячка (в простонародье «белочка»), наступает не у пьющего человека, а у того, кто пил-пил да бросил. Настигает где-то на третий-четвертый день. Отец когда-то так объяснил ему механику этого процесса:

- Есть, - говорил отец, - такой жестокий анекдот про мышку и шкварочку. В мышеловку клали шкварку и бритвочку. Работала мышеловка просто. Мышка проходила мимо, видела приманку, говорила: «Ах, какая вкусная шкварочка!», брала бритву и перерезала себе горло. Но по просьбе начальства рационализаторы еще более упростили модель мышеловки – убрали шкварочку. Теперь мышка проходила мимо, удивлялась: «Ах, где моя вкусная шкварочка?», брала бритву и перерезала себе горло. Механика «белочки» приблизительно такая же. Наш мозг – это мышка, алкоголь – это шкварочка. Когда мозг лишают привычного ему алкоголя, он в ужасе произносит: «Ах, где мой вкусный алкоголь?», берет бритву и перерезает связь с действительностью.

- Фридрих, - усач протянул руку, чуть привстав со своего невидимого стула.

- Ницше? – вырвалось у Вадика.

Усач рассмеялся – громко и заразительно. Отсмеявшись, промокнул усы синим платком. Попытался продолжить разговор, но не смог – снова прыснул в усы. Наконец Фридрих справился с приступами веселья, для этого пришлось сменить фривольную позу и выровнять спину.

- Сколько Фридрихов на свете, но почему-то всегда вспоминают Ницше. Поэт – Пушкин, фрукт – яблоко, дерево – дуб. Примитивный круг ассоциаций. Простите, не хотел обидеть.