Юрий Риц Плут с Эклезона

Часть 1. Доктор. Глава 2

Первый сон на планете оказался беспокойным. Скрипы и шорохи, шум ветра за окном, непривычная тяжесть одеяла — всё это создавало целую гамму новых ощущений, которых не было в каюте на станции.

Утром меня разбудила нейросеть-домашка.

Какого хрена!

Она включила молитву — повезло, что не с самого рассвета. Звук шёл из моего телефона, что было немного странно, ведь обычно сеть запускает музыку через домашнюю аудиосистему. Я приглушил звук и несколько минут валялся, глядя в потолок и с удовольствием осознавая, что проснулся на планете.

Затем я изменил утренний сценарий: выбрал в плейлисте неспешный релакс и краткий обзор новостей. Однако звук упорно продолжал идти через смартбит. Видимо, предыдущий владелец квартиры был скаллфонером — обладателем звукового импланта в черепной кости. Импланты-скаллфоны не только позволяли наслаждаться музыкой прямо в голове, но и заменяли привычные смартбиты.

Правда, непонятно, как ношение этого девайса могло сочетаться с религией. В наше время вообще мало кто признавался в его наличии. Я вспомнил, как техник на станции рассказывал о романтичном моменте: он слушал музыку вместе со своей подругой, прислонившись к ней головой.

Немного повозившись, я перенастроил звук на общий. Завтрак прошёл под приятный микст струнных инструментов и барабанов в сопровождении картинок пляжей и тропических лесов.

— Что желаете ещё? — поинтересовалась сеть, когда я выключил музыку.

— Валяй новости. — я желал узнать, чем живёт планета и её обитатели. Человечество, рассеянное по звёздным системам, утратило единство — глобализация осталась в прошлом. Поэтому каждый новоприбывший неизбежно сталкивался с непривычным укладом жизни.

Домашка тут же подключила новостной эфир:

— Ежегодно наши плантаторы собирают на планете более ста миллионов тонн фруктов, две трети которых составляют разнообразные сорта манго. Компания «Фруктовый рай» уже много лет удерживает лидерство на рынке. Её владелец, Диу Гомерис, заслужил прозвище мангового короля, — диктор зачитывал новости, изображение сменилось кадрами огромных плантаций, а затем показало сортировочный цех, по которому прогуливался элегантный пожилой джентльмен в безупречно сидящем костюме. Камера приблизилась, чтобы показать на лацкане пиджака значок активиста.

— Девяносто процентов всего урожая идёт на экспорт, — продолжила диктор, и экран наполнился изображениями довольных потребителей в дальнем космосе и на других планетах, радостно открывающих упаковки с экзотическими плодами.

Махнув рукой на эту муру, я переключился на другой канал, где оказался в мире животных Эклезона — передача, посвящённая морским млекопитающим. Эти разумные существа внешне напоминали земных китов и за внешнее сходство получили название «косатки».

Я уже собирался идти дальше, когда голос за кадром объявил, что исследование этих существ находится под патронатом губернаторской семьи, а точнее — её старшей дочери, Сары де Лар.

Вот теперь стало интереснее! Может быть, это именно та Сара, которую Анна называла Сэл?! Я сел и стал смотреть внимательнее, надеясь увидеть, как выглядит сестра моей новой знакомой. Но на экране продолжали мелькать лишь подводные съёмки животных, научные экспедиции, репортёры и морские суда. Маститый учёный рассказывал о способности местных косаток разогревать и охлаждать в головном мозге некую малоизученную субстанцию.

Я невольно коснулся лба: «Ёшкины кошки, я ж вчера стал движением! Габ, мать его!» Нужно было обязательно провериться на повторы — ну совсем не хотелось словить это состояние на работе. В габе я совершенно терял себя. Без опоры на привычный мир, полный целей и желаний, я чувствовал себя обнажённым. Движение, становясь частью моей личности, стирало границы времени, дарило удивительное ощущение свободы, но оно было абсолютно недопустимо в операционной. Случись что — я в этом состоянии не сразу и отреагирую!

Опытным путём я открыл надёжный тест на угрозу повторного габа. Для этого подходила любая киберигра, и вчерашняя находка полки с геймерскими девайсами пришлась кстати. Я свернул новости, надел видавший виды VR-шлем и нырнул в теннисный симулятор. Комната растворилась, уступив место корту, а в правой руке появилась ракетка. Напротив пружинила ноги теннисистка — подтянутая, с вызывающей пышностью форм, её мускулы перекатывались под кожей, готовясь к подаче. Замах — и мяч сорвался, рассекая воздух Я вцепился взглядом в траекторию, отбил — она парировала, отправляя обратно. Я ждал, что полёт мяча вовлечет ум в движение, но габ не накрывал.

«Слишком быстро». — мелькнуло у меня в голове.

Вращающийся мяч замедлился вдвое, и ни фига. Я снизил скорость до четверти — и едва не пропустил, отвлекшись на ритмичное движение груди партнёрши. Еще десяток обменов и я поверил в свою стабильность. В удовлетворении вынырнул из симуляции, стянул шлем и зевнул. Пора переключаться на рабочий ритм этой планеты.

— Здравствуйте, доктор Читерев, — профессор поднялся из-за стола и протянул мне руку. — Простите, что вчера не смог принять вас. Просто не было возможности: пришлось бы ждать до самого вечера, а после дороги необходим отдых. Скажите, пожалуйста, как мне к вам обращаться: Никита? Николай? — Добрый день, Франц Иосифович. Пожалуйста, обращайтесь «Ник». Да, по внезапному визиту — я всё понял.

— Хорошо, сегодня у нас достаточно времени, расскажите о себе.

Франц Иосифович Добровеев выглядел коренастым сухеньким стариком с густыми седыми волосами и бородкой.

Я подумал, что к его подвижному лицу и тёмным глазам подошли бы очки из прошлых веков, но тут же понял: Добровеев и так выглядит на все сто процентов по-профессорски. Позже я узнал, что Франц Иосифович принадлежит к династии врачей и возглавляет клинику более двадцати лет. Что в последние годы Добровеев занимается обучением молодых специалистов, проводит консультации, но сам уже не оперирует.

— Итак, Ник, — произнёс он доброжелательным и расслабленным тоном. — Ваш послужной список и профессиональные навыки позволяют занять должность старшего хирурга роботизированной системы. Но прежде чем официально объявить, что эта позиция ваша, я хочу, чтобы вы досконально изучили работу клиники. Поэтому внимательно смотрите, вникайте, постепенно пробуйте выполнять задания. Не стесняйтесь задавать вопросы, даже если они кажутся вам глупыми. Лучше спросить и понять, чем сделать ошибку, которая может стоить кому-то здоровья или жизни. В вашем мастерстве я не сомневаюсь, но у нас здесь не просто РАС-хирургия, а целый комплекс тонких нюансов в лечении.

— Франц Иосифович, я не спешу. Для меня важно не просто занять должность, а стать максимально полезным вам и всей команде. Я понимаю, что здесь всё устроено иначе, чем в медцентрах станций, и готов учиться.

— Отлично, — кивнул Добровеев. — Давайте сначала пройдём в аудиторию. Позже вам покажут клинику. И ещё одно: в пятнадцать часов у меня запланировано выступление перед журналистами. Хочу, чтобы вы присутствовали.

Закончив беседу, мы направились на утреннюю конференцию, где Франц Иосифович представил меня коллективу и предложил показать клинику. Алекс Грегсен, с которым я познакомился накануне, взялся провести экскурсию. Мы обошли оперблок: заглянули в операционные залы и осмотрели палаты восстановительного лечения.

С внедрением робототехники количество персонала уменьшилось в разы. Терапевтические нейросети диагностировали заболевания, назначали необходимые обследования и лечение, а роботизированные системы выполняли операции под контролем хирургов РАС. В сложных случаях врач сам выполнял этапы операции, управляя движением роботов через специальную консоль. За работу анестезиологического блока системы отвечал всё тот же хирург, привлекая при необходимости специалиста по анестезии.

Я представил, как мог выглядеть «Росток жизни» в XX–XXI веках. Широкие высокие коридоры, украшенные арками и колоннами, классические аудитории клиники — всё это способствовало моим фантазиям. Воображаемая картина, где клиника заполнена сотнями врачей и медсестер, а в операционных трудятся бригады из пяти человек, вызывала уважение к архаическому обществу, сумевшему взрастить такое огромное — по современным меркам — число специалистов.

Экскурсия продолжалась около часа. За это время мы посмотрели отделение терапии и диагностики, лабораторию и даже заглянули в кафетерий, где застали группу веселящихся студентов. Поблагодарив доктора Грегсена, я сформировал свой ID в сети операционного блока и отправился слушать выступление профессора.

Клиника «Росток жизни» специализировалась на восстановительной хирургии, основным направлением которой были операции по пересадке стволовых и биопринтированных клеток. Я не обновлял свои знания в этой сфере уже несколько лет и хотел как можно быстрее ознакомиться с опытом коллег.

Добровеева я нашёл в небольшой аудитории с полукруглыми рядами скамей, оформленной в стиле XIX века. Вокруг профессора расположились журналисты. Стараясь никому не мешать, я осторожно прошёл к дальнему ряду.

Проектор посередине аудитории демонстрировал 3D-модель печени. Прозрачная картинка размером с большую тыкву показывала похожие на икебаны сосуды, которые врастали сверху и снизу, переплетаясь своими тонкими верхушками. Когда профессор увеличил изображение, стало видно, что весь орган изнутри пронизан тонкой сетью с разнообразными ячейками.

— Итак, — продолжил Франц Иосифович, — вся эта плетёнка, соединяющая орган, — строма[1]. Она задаёт органу форму и питает его. Вы видите в ней сосуды и протоки? В свободных от них местах расположены собственные клетки печени. Именно сюда мы и пересаживаем трансплантат стромы со стволовыми клетками[2].

Профессор, используя лазерную указку, подробно разъяснял суть проводимых операций. Там, где он касался модели красной точкой, внутри появлялись тонкие светящиеся линии.

— Мы пересаживаем сюда, сюда и сюда, — продолжал он. — В идеале — вдоль родной стромы. Стараемся не задеть сосуды. Работаем, как хороший реставратор: когда мастер наносит новые мазки краски на старую картину, он ведь старается сохранить прежнее.

— Вы знаете, что стволовые клетки уникальны, — Франц Иосифович перевёл взгляд на слушателей. — Они способны быстро делиться и превращаться в клетки того органа, куда их пересадили. Уже более двух веков человечество собирает при рождении индивида его стволовые клетки и сохраняет этот резерв для лечения. Ткань, напечатанная на 3D-принтере, менее эффективна, но в некоторых случаях мы пересаживаем и её.

— Простите, профессор, — прозвучал вопрос с галёрки. — А эти стволовые клетки индивида — они с исправленным геномом?

— Конечно! Весь пул проходит тестирование, и клетки с ошибками генетического кода к пересадке не допускаются.

Слушатели продолжали задавать вопросы. Внезапно раздался сигнал вызова, и Добровеев, извинившись, ответил на звонок. Затем он быстро покинул аудиторию, коротко попрощавшись с присутствующими.

Я остался на галёрке, задумчиво вертя в руках ручку и рассматривая модель. Трансплантация стволовой стромы выглядела более практичной, чем долгое выращивание искусственной печени с теми же стволовыми клетками на напечатанной 3D-строме. В последнем случае пациент был вынужден несколько месяцев таскать с собой новый, развивающийся орган, который подключали к его телу извне.

Журналисты, спустившись вниз, окружили модель и обсуждали презентацию.

— Чудесная технология, — пробасил полный мужчина с густой бородой. — Теперь можно пить, не боясь цирроза!

Окружавшие его дамы рассмеялись, сообщество работников пера оживилось, последовали фантазии на тему других возможностей медицины.

Смартбит мелодично звякнул — пришло сообщение от Добровеева. Глава клиники приглашал меня пройти к операционным.

Видимо, хочет продемонстрировать метод на практике.

Это оказалось весьма кстати: у меня, как у специалиста, накопились вопросы, которые я предпочёл бы задать в ходе реальной операции, а не на пресс-конференции. Я прошёл к лестнице, опережая неторопливых роботов, поднялся на этаж выше и зашёл в операционный блок. Франц Иосифович встретил меня в главном коридоре.

— Взгляните сюда, доктор Читерев, — Добровеев подвел меня к монитору у входа в операционный зал. — Тут возникли проблемы с катетером. Видите? Сможете помочь?

«Значит, пригласили не просто поглядеть», — догадался я. Ну что ж, посмотрим, в чём дело. Операция шла полным ходом, и трансляция велась одновременно с камер робота-хирурга и врача. Робот аккуратно удалял обширную опухоль, локализованную в дне мочевого пузыря, медленно продвигаясь к мочеточнику. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы разглядеть детали и въехать в тему.

— Франц Иосифович, скажите, пожалуйста, почему мочеточник ещё не катетеризирован? Не установлены ли анатомические ограничения для робота? — обратился я к профессору. — Катетеризация ведь поможет сохранить мочеточник.

— В этом-то и суть! МикроМРТ показало, что опухоль не затронула мочеточник, но… — профессор слегка покачнулся и опёрся на стену. — Доктору Грегсену не удаётся найти устье — его прикрывает опухоль! Уже два часа пытаемся разобраться.

— Краску вводили?*[3]

— Обязательно, но, думаю, вымылась. Введем еще. Вы можете нам помочь?

Когда-то хирурги, имея прямой контакт с телом, обязаны были мыть руки и надевать стерильную одежду и перчатки. Теперь всё иначе.

Я вошел в кабину для операторов РАС. Пациент находился за прозрачной стенкой. Он лежал на операционном столе, над которым нависал массивный хирургический робот. Устроившись в кресле, я надел шлем, напоминающий игровой VR, и поместил руки на консоль управления. Шлем мгновенно просканировал биометрические данные глаз и разрешил доступ к операции.

Я оказался в огромном, наполненном водой пространстве. Сверху, подобно розовым тучам, нависало дно пузыря. Откуда-то позади к этим тучам тянулись телескопические мачты, напоминая крепления огромного вантового моста — я видел такой на планете, где вырос. Это работали инструменты робота. Шлем увеличивал реальную картину в десятки раз.

Свой инструмент я видел как нос маленькой красной лодочки. Проверив управление, я начал подниматься наверх, к «тучам»: у хвоста лодочки был закреплён катетер.

Я медленно перемещался вдоль верхней части пузыря, пытаясь обнаружить вход в мочеточник. Работа робота была приостановлена, чтобы он не мешал осмотру. Однако, несмотря на изменение направлений и углов обзора камеры, мочеточник оставался невидимым. Я маневрировал почти десять минут, но вход в мочеточник, словно играя в прятки, скрывался от меня, как ранее от моего коллеги. Осознав, что шансов найти его нет, я сказал:

— Качните стол пациента. Необходимо резко приподнять головной конец. Остатки синьки выйдут из почки в мочеточник и пузырь. Может, успею заметить, где.

— Но изменится гидродинамика. Вас отнесёт волной в сторону! — возразил профессор. Он находился позади меня в кабине и следил за происходящим через монитор.

— Давайте попробуем, — я знал, что тонкий и гибкий инструмент легко отклоняется в разные стороны, но надеялся успеть.

Команду передали роботу-ассистенту. Стол изменил положение, и жидкость начала перемещаться, образуя турбулентность. Стремясь удержаться у верха, я почти вплотную прижался к стенке пузыря. Повезло: рядом, между слизистыми складками-облаками, — я заметил точку, от которой вниз отходил синеющий хвостик. В эту пещеру и нужно было попасть. Я продвинул инструмент вперёд, преодолевая толчки закручивающейся воды, тянущийся сзади катетер парусил и мешал следовать по курсу. Угол входа в устье оказался совершенно неудобным, и я понял, что сейчас потеряю его из виду. Мою камеру качало, но мне удалось отметить направление указателем цели. Нейросеть выставила ориентиры входа относительно рельефа складок.

Слева, у дна пузыря, находился инструмент робота — серебристый и огромный благодаря увеличению, он резко контрастировал с розовым сводом пузыря. Хорошо, что этот инструмент оставили на месте. Именно он мне и поможет: прыгну от него! Система навигации рассчитала угол приближения к инструменту, угол отскока и варианты попадания в разные участки дна. Один из вариантов показывал точное попадание. Оставалось только доверять своим пальцам.