Ирина Плют И бедным, и богатым. Том 1

Глава 3. Может, удалить?

Их было двое, и оба висели в трёх сантиметрах над грязью.

Я запомнила это раньше, чем лица: чистые кроссовки над раскисшей площадью. В этом мире грязь касалась только тех, кто в нём жил.

Первый — постарше, лет тридцати, серое худи с эмблемой «Пантеона», щетина человека, который бреется по чётным, а сегодня нечётное. Второй — совсем мальчик, тощий, с планшетом из голубоватого света, который парил перед ним сам по себе. Мальчик смотрел на меня. Старший смотрел сквозь меня — в какое-то своё окно, где, судя по лицу, происходило что-то более важное.

— Господа, — сказала я. — Начнём с главного. У пользователя заблокирован выход, повреждён профиль и снесены умения. Мне нужен ваш руководитель, доступ к аккаунту и объяснение. Порядок любой.

— Слышь, — сказал старший. Не мне — мальчику. — Это вот она нам фильтр продавила?

— Ага, — мальчик листнул что-то в планшете. — Сорок одна жалоба за двадцать минут. И обход капчи какой-то хитрый. Явный баг. Спам-порог сорвала.

— Непись?

— Непись.

— Я не «непись», — сказала я тем голосом, от которого в переговорных начинали скрипеть стулья. — Я пользователь. У меня аккаунт, капсула и договор с вашей компанией, который вы в данный момент нарушаете по четырём пунктам. Меня зовут…

И дальше не было ничего.

Не пауза. Не спазм. Просто — ступенька, которой нет в темноте. Рот открыт, воздух идёт, а слова не существует. Я знала своё имя. Я держала его в голове, ясное и твёрдое, как печать. Оно кончалось там, где начинался голос.

— Меня зовут… — повторила я.

Тишина.

Хорошо. Фамилия. Ступеньки нет. Название холдинга — сорок этажей, мой профиль в бронзе у входа. Нет. Ник персонажа, «Святая Елена», триста уровней, каждый храм этого мира. Нет.

Всё, что вело ко мне, было перерезано. Аккуратно, под корень, одним движением.

— Во, — оживился старший. — Зырь, зависла. Нейронка ток-ток-ток. Кирюх, чекни у неё генератор речи, может, версия старая.

— Не зависла я, — сказала я. — У вас фильтр стоит на персональных данных. Снимите его, и мы сэкономим друг другу час.

— Не, ну складно шпарит, — признал старший. — Слышь, а скажи чё-нибудь умное.

Он обратился ко мне впервые — тоном, каким говорят с колонкой на кухне.

— Умное, — сказала я, — это уволиться до того, как я выясню вашу фамилию. Она у вас, в отличие от моей, пока произносится.

Старший заржал. Честно, в голос, запрокинув голову.

— Кирюх, ты это пишешь? В чат пацанам кинем. «Скрипт агрессии, версия люкс».

— Скрипт агрессии, — повторила я. — Мальчик. Я и есть скрипт агрессии. Меня двадцать лет тестировали на живых людях. Ни один релиз не откатили.

— Пишу, пишу, — пробормотал Кирюха. Он не смеялся. Он хмурился в планшет, и мне это нравилось больше, чем смех. Хмурящийся человек читает. — Толь, глянь. У неё поле имени битое. Не пустое — битое. Повреждённые данные. Я такого не видел ни разу.

— Обнова покорёжила, — старший даже не повернулся. — Чё у неё по статусу?

— Объект: НПС. Идентификатор: НПС-114-0d3… длинный. Локация: Нижние Плёсы. Состояние… — Кирюха присвистнул. — Обновление висит. Девяносто семь процентов, четвёртые сутки.

Меня в жизни называли по-разному. Стервой — за глаза, благодетельницей — в глаза, «уважаемым акционером» — в письмах, которые лучше бы не отправляли. Но серийным номером — впервые.

— Четвёртые сутки? — переспросила я. — Прекрасно. Значит, четверо суток ваша система держит пользователя взаперти. Это уже не иск. Это уголовное дело. Незаконное удержание. Я разберу вашу контору на запчасти и продам…

— Слышь, она нас купит, — с удовольствием сообщил старший мальчику. — С потрохами. Как треску. Не, ну потешная. Так, ладно. — Он наконец посмотрел на меня. Так смотрят на принтер, зажевавший бумагу. — Может, её того. Удалить?

— Зачем? — спросил Кирюха.

— Как зачем. Она же двинулась башкой. Висит, спамит, игроков пугать будет.

Вот тогда это и случилось. Не страх — страх пришёл позже, с опозданием, как пеня за просрочку. А в тот момент — только холодная, очень ясная мысль: сейчас два человека в чистых кроссовках решают, существовать ли мне, и решают между делом, потому что торопятся.

— Погодь, — Кирюха ткнул в планшет. — Не выйдет. На ней же обнова висит, ошибка. Объект залочен до завершения. Удалить нельзя.

— Тьфу. Ладно. — Старший зевнул. — Щас в тех напишем, что у них непись повис. Кирюх, заведи тикет. Приоритет ставь низкий, а то опять премию срежут за ложные криты. И это… разрешение на писанину ей выруби, чтоб не спамила.

— Не смейте, — сказала я. — Это единственный канал связи. Вы отрезаете пользователя от…

Тихий звон. В углу зрения серым налился значок «Поддержка». Я нажала. «Нет доступа». Нажала ещё раз. «Нет доступа».

— Всё, отписалась, — удовлетворённо сказал старший. — Пошли, там Мясник против Костолома, финал. У меня косарь на Мясника.

— Мясник сольёт, — сказал Кирюха. — У него после патча хват порезали.

— Да чё ты понима…

Воздух лопнул — и склеился. Площадь опустела. Только грязь, рыбные ряды и петух, который наконец счёл возможным высказаться.

Хотя нет. Не только.

Мальчик, Кирюха, в последнюю секунду оглянулся. На меня. Полвзгляда, четверть, — но оглянулся. Я знаю цену таким взглядам. На них строятся сделки, браки и государственные перевороты. Мальчик унёс с собой занозу, и я очень надеялась, что она нагноится.

Руки дрожали.

Я посмотрела на них — чужие, тонкие, в цыпках — и распорядилась прекратить. Руки не подчинились. От холода, разумеется. В этой деревне сыро, а платье у меня из категории «саван эконом».

Меня только что чуть не удалили два мальчика, спешившие на гладиаторов. В прежней жизни такое решение согласовывали бы полгода, тремя комитетами и одним выездным сборищем с обязательным тимбилдингом. Здесь уложились в четыре минуты, и спасла меня не правота, не связи и не сорок лет репутации. Меня спасла ошибка обновления. Девяносто семь процентов. Я жива, потому что полоска не доползла.

Страх догнал минут через десять, когда я села на перевёрнутую бочку за рыбными рядами. Он был честный, физиологический — молодое тело боялось добросовестно, всем животом. Я дала ему три минуты по внутреннему регламенту. Потом закрыла вопрос.

Итак, инвентаризация.

Активы: тело, девятнадцать лет, здоровое, если не считать недокорма. Голова — моя, со всем содержимым, включая шестьдесят лет опыта и память, которая помнит всё, кроме одного оплавленного края. Язык подвешен. Совесть гибкая. Всё.

Пассивы: ноль денег. Ноль статуса — хуже: статус «объект». Заблокированный выход. Отрезанная поддержка. Имя, которое не произносится.

С именем я провела следственный эксперимент тут же, на бочке. Взяла щепку, разгладила грязь у ног. «Е» вышла легко. Дальше рука встала. Не судорога — просто следующая буква… соскользнула. Как память о костре. Тот же оплавленный край, та же аккуратная кромка. Я записала оба явления в одну папку и назвала её «повреждения», хотя внутренний аудитор — а он у меня въедливый — вписал карандашом на полях: «повреждения не бывают такими аккуратными».

Рабочая версия для сна спокойного: защита от социальной инженерии. Неписям запрещено выдавать себя за живых людей — разумная мера, антифишинг, аплодирую разработчику. Ненавижу разработчика.

С бочки я встала уже в порядке. План на остаток дня: аудит.

***

Обход деревни Нижние Плёсы занял четыре часа и дал результаты, которые я не смогла бы показать ни одному инвестору: тот немедленно вызвал бы мне врача.

Первое. Из сорока с чем-то жителей большинство были — пластинки. Как рыбная торговка. Кузнец бил молотом по одной и той же заготовке: восемнадцать ударов, пауза, осмотр, восемнадцать ударов. Заготовка не менялась. Староста у колодца имел восемь реплик, я вызвала все: про налог, про мост, про то, что раньше было лучше, — и по кругу. Дети гоняли обруч по одному маршруту, и когда я встала на их пути, обруч прошёл сквозь меня, а дети обежали, не заметив. Женщина у третьего дома сбивала масло. Судя по звуку — уже вечность. Масла не будет никогда.

Второе. Игроков в деревне не было. Ни одного. В «Пантеоне» над каждым игроком висит ник — цветной, с рамкой гильдии, их видно за сто шагов. Здесь — ни единого ника на всю деревню. И ни единого сервиса для игроков: ни доски заданий, ни наставника новичков, ни алтаря возрождения. Это была не стартовая зона. Это была просто деревня — фоновая, из тех тысяч, что существуют где-то за краем карты для плотности мира. Театр, играющий пустому залу. Вечно.

От этой мысли мне впервые за день стало по-настоящему нехорошо — хуже, чем от «может, удалить». Удалить — это про меня, это я переживу, я всё про себя переживаю. А тут сорок актёров играли спектакль, который никто никогда не придёт смотреть, и не знали об этом.

Третье — и в отчёте я бы выделила это красным. Не все были пластинками.

Старуха у крайнего дома лущила горох — и следила за мной глазами. Не скриптом «поворот головы на движение», я насмотрелась за день на этот скрипт. Следила. Когда я прошла второй раз, она поджала губы. Осуждение — штучная работа, пластинки так не умеют. Но когда я поздоровалась, она ответила: «Хлеб нынче дорог», — и уплыла взглядом куда-то сквозь меня, как человек, которого разбудили, и он делает вид, что не спал.

И молодая мать у колодца пела дочке колыбельную. Я специально встала рядом и слушала: слова не повторялись. Ни разу за шесть куплетов. Пластинка не может шесть куплетов без повтора. А потом женщина осеклась на полуслове, посмотрела на собственного ребёнка с секундным недоумением — чей это? откуда? — и запела ровно, гладко, по кругу.

Живые. Но подо льдом. Я пометила обоих флажками и запретила себе делать выводы. Выводы по двум точкам делают только аналитики из телевизора.

К полудню голод перестал быть ощущением и вошёл в переговоры. К вечеру — забрал контрольный пакет. Тело хотело есть с такой яростью, с какой я в его возрасте хотела разве что первое собственное кресло. Я попробовала решить вопрос цивилизованно. Пекарь — пластинка о четырёх репликах — на «в долг» просто перезапускал скрипт: «Хлеб по медяку!» На «отработаю» — «Хлеб по медяку!» Экономика этого мира не предусматривала меня в качестве участника. У меня не было даже графы, в которую можно вписаться. Прекрасно. Значит, найдём деньги вне графы.

Решение прошло мимо меня в сумерках — в виде похоронной процессии.

***

Хоронили кого-то небогатого: четыре доски, шесть провожающих. Пластинки плакали в унисон — вдох все разом, всхлип все разом, — и от этого синхронного горя по спине у меня прошёл холод, не имевший отношения к погоде. Я шла следом на приличном расстоянии, как посторонний консультант.

На кладбище — кривые кресты, овраг, три берёзы — я увидела то, что помнила по храмовым лекциям Ордена: поминальные монеты. Медяки на свежих могилах — плата за переправу, сорок дней лежат, потом земля заберёт. На позавчерашнем холмике их было пять. На вчерашнем — три.

Я подождала, пока процессия отыграет своё и уйдёт по одному маршруту, как обруч.

Это не кража, сформулировала я для себя. Кража — когда у вещи есть живой владелец. Владельцы этих медяков лежали на два метра ниже и претензий не заявляли. Перед нами бесхозные деньги, и я пускаю их в оборот. Переправа, если она существует, потерпит: судя по этому миру, у перевозчика и так безлимит.

Я наклонилась и взяла первую монету.

— Ты чего это, дочка.

Голос был сзади. Я выпрямилась медленно, без суеты — суетятся виноватые, а я провожу оптимизацию.

Старик с лопатой. Сухой, как прошлогодний плетень, в латаном армяке, борода — клочьями. Могильщик: я видела его днём у сарая на краю кладбища и записала в пластинки не глядя. Глаза у него были выцветшие, до цвета воды.

Я уже готовила формулировку — что-нибудь скриптоустойчивое, — когда вода в его глазах вдруг кончилась.

Он посмотрел на монету в моей руке. На могилу. На меня — на меня, внутрь, куда за весь этот день не посмотрел никто, включая двух специалистов в чистых кроссовках.

— Мёртвым не нужно, — сказал он. — Живым нужнее. Бери.

Голос был живой. Усталый, тёплый, с трещиной посередине — голос, которым говорят не реплики, а слова. Он нагнулся, поднял медяк, который я уронила, не заметив, и вложил мне в ладонь. Пальцы у него были твёрдые и горячие.

— Спасибо, — сказала я. Кажется, впервые за день без единого процента иронии.

Старик моргнул. Медленно, как заводная кукла между песнями. И глаза снова стали водой.

— Земля нынче мягкая, — сообщил он кладбищу, взял лопату на плечо и пошёл между крестами, шаркая по одному ему ведомому маршруту.

Я стояла с тремя медяками в кулаке. Монеты были тёплые — от его ладони.

Капсула простояла в гостевой спальне четыре месяца. Потом случилась бессонница из тех, что не берёт даже отчётность, — и она легла в белый саркофаг просто назло кому-то, кому — не уточняла.

Логотип на ящике она, к слову, знала не понаслышке: в компанию-производителя Елена Викторовна вложилась ещё за год до подарка — по рекомендации сына. В технологию не вникала: искусственный интеллект, осознанные сновидения, фазы мозга — не её колонки. Её колонки показывали графики, и графики были прибыльными. Цифры, перспектива, рост — вердикт «покупать». Ну и главное — технология работала. А раз в проспекте фигурировало слово «сон», значит, там по крайней мере можно было технически выспаться.

Классов в «Пантеоне» оказалось десятка полтора: воины, стрелки, маги всех расцветок, кто-то с кинжалами, кто-то со зверьём. Она ткнула в священнослужителя — бело, чисто, статусно, ни грязи, ни возни — и потратила на выбор четыре секунды. Примерно столько же ушло на имя: персонажа она назвала Еленой. Нейминг — дорогая услуга, когда платишь другим, и бесплатная, когда решаешь сама.

Первая выручка новой жизни: с кладбища, из рук человека, который спит наяву и на три секунды проснулся, чтобы сказать мне мою собственную мысль моими собственными словами. В прежней жизни я бы назвала это плохим знаком. Впрочем, в прежней жизни много чего называли — ровно до тех пор, пока я не покупала называвших.

Завтра — похлёбка.

Послезавтра — план.

Глава 4. Ярмарка вакансий

Похлёбка стоила медяк и пахла так, что молодое тело чуть не разрыдалось прямо у котла.

Я ела медленно, с прямой спиной, деревянной ложкой из щербатой миски, — а руки дрожали, и горло сжималось на каждом глотке, и всё это было унизительно до последней степени. Тело благодарило. Тело было готово целовать руки бабе у котла — пластинке о трёх репликах. Я запретила. Тело не послушалось и заплакало одной слезой, которую я списала на лук.

Шестьдесят с лишним лет я не знала, что похлёбка может быть событием. Полезное знание. Ненавижу полезные знания, которые приходят таким путём.

Осталось два медяка. Я отметила это машинально, как отмечаю любой остаток на счёте, и не придала значения. Зря. Судьба, как выяснится к полудню, умеет выставлять счёт с точностью до монеты.

Звон раздался, когда я ставила миску.

Не колокол — интерфейсный звон, чистый, казённый. В углу зрения, где четвёртые сутки стояли мёртвые часы, развернулось окно:

НОВОЕ ЗАДАНИЕ: Обрести профессию Каждому жителю — своё место. Найдите своё. Награда: право на труд.

Я перечитала дважды.

Право на труд. В качестве награды. Где-то в этой системе сидел человек с выдающимся чувством юмора, и я искренне надеялась однажды пожать ему горло.

Но интереснее было другое. Сутки эта система смотрела на меня как на пустое место: ни квестов, ни доступа, ни строчки. А проснулась она — я сверила время — ровно в ту секунду, когда я потратила первый медяк. Мир заметил меня, когда я заплатила. Знакомая система ценностей. Почти родная.

Над окном висел маркер направления. Я вышла на улицу, поймала его взглядом и пошла, куда вёл, — через площадь, мимо кузнеца на восемнадцатом ударе, мимо женщины с вечным маслом, за околицу, вдоль оврага.

Маркер привёл на кладбище.

— Конечно, — сказала я вслух. — Куда же ещё.

Задание раскрылось, стоило пройти ворота. Над ближним крестом — свежим, вчерашним — засветилась строка. Я подошла.

Прасковья, дочь Митряя. Потрошильщица рыбы. Профессия свободна. Обязанности: потрошение, чистка, вынос требухи. Рабочий день: от улова до улова. Оплата: 2 медяка в день. Карьерный рост: старшая потрошильщица (ориентировочно через 14 лет). Принять профессию?

Я стояла над могилой Прасковьи, дочери Митряя, и осмысляла модель. Профессии в этом мире не выдавали. Их наследовали. Освободилась ставка — забирай, прямо здесь, над остывшей вакансией. Отдел кадров, совмещённый с погостом. Оптимизация, о которой мои эйчары не смели даже мечтать вслух.

— Соболезную, Прасковья, — сказала я. — Но нет. Я двадцать лет потрошила конкурентов, квалификация подходящая, однако рыба хотя бы не подаёт встречных исков. Скучно.

Следующая могила, чуть осевшая:

Глафира, вдова. Прислуга в доме Пеплищевых. Профессия свободна. Обязанности: всё. Оплата: честь служения древнему роду (частично — овощами).

— Частично овощами, — повторила я с удовольствием. — Господа Пеплищевы, у меня для вас плохие новости: ваш финансовый директор — репа.

Дальше — холмик поновее:

Аксинья. Няня. Профессия свободна. Обязанности: пятеро детей мельника. Оплата: стол и кров. Примечание: предыдущие три няни оставили должность. Причина: не указана.

Причина не указана. Три подряд. Я посмотрела в сторону мельницы на пригорке и мысленно пожелала пятерым наследникам мукомольной империи здоровья и хорошей охраны.

— Я вырастила двоих детей и три корпорации, — сообщила я Аксинье. — Корпорации удались лучше. Пропустим.

Швея. Требования: острое зрение. Оплата: сдельная.

Я вспомнила свой гардероб — тот, прежний, с отдельной комнатой и климат-контролем, — и закрыла окно молча. Есть вещи, над которыми не шутят.

Была и могила с табличкой «Пастух — ЗАНЯТО». Я оглянулась: на дальнем выгоне пластинка в армяке гоняла трёх овец по вечному кругу. Ставка занята. Живым, если это слово тут применимо. Вакансии в Нижних Плёсах открывались исключительно естественной убылью, и кадровая политика мира была честна, как некролог.

Я прошла кладбище до конца. Четырнадцать могил, шесть вакансий, ни одной, ради которой стоило вставать по утрам даже мёртвой.

И вот тут, признаю для протокола, выдержка дала трещину.

— Да вы издеваетесь, — сказала я кладбищу, оврагу и берёзам. — Я заперта в жопе мира, в чужом теле, без имени, без выхода, с полоской на девяноста семи, — и это всё? Это — предложение? Требуха, репа и пятеро детей мельника, о которых боятся писать в примечаниях? Я управляла активами размером с ваше королевство! Я увольняла людей, чьи секретари зарабатывали больше вашего барона! Мне — это?!

Кладбище выслушало. Берёзы промолчали. Петух вдалеке высказался, но, как всегда, не по существу.

Я развернулась, чтобы уйти с достоинством, — и достоинство кончилось на втором шаге: нога зацепила корягу, мир крутанулся, кусты за старой оградой приняли меня всей своей колючей душой, и приземлилась я ладонями и коленями на что-то плоское, твёрдое и холодное.

На камень.

Это была могила. Старая — старше всего погоста, вросшая в землю по плечи, расколотая наискось, в лишайнике. И лежала она не в рядах — за оградой, в кустах, в стороне, куда не доставал даже маркер задания. Так хоронят тех, кого не хотят видеть даже мёртвыми.