Litres Baner
Ветчина бедняков

Ирина Лобусова
Ветчина бедняков

Глава 6.

В тот день, когда Костик спросил о том, приедут ли Стасики на каникулы, подруга вернулась к ней еще раз, вечером, и застала ее плачущей на диване. Застать ее плачущей было так странно, что подруга растерялась. Они никогда не плакала, ни в какой ситуации (а тяжелые моменты бывали в ее жизни не раз), и в глубине сердца подруга вообще сомневалась, что она умеет плакать. Но в этот раз – она сидела на диване, закрыв руками лицо, одна в темной и пустой комнате, и раскачивалась из стороны в сторону, пропуская пряди волос сквозь скрюченные пальцы. Перепугавшись, подруга включила свет (хотя с порога была предупреждена Костиком, что мама в таком состоянии, что ее лучше не трогать):

– Вика, что с тобой? Что с тобой происходит?!

– Я виновата… – в ее голосе звучали судорожные рыдания, – О Господи, как же я виновата…

– В чем? – подруга рухнула рядом с ней на диван, – в чем ты виновата?

– Я спасаю чужих людей…. Я так сильно переживаю за чужих людей, а своих не спасла…. Я ведь знала, Господи, я видела и все знала… Я знала, что она плохо с ними обращается, заставляет голодать, бьет, видела, что дети ей не нужны, что она просто мечтает вышвырнуть их на улицу, что считает этих детей своим наказанием или проклятием…. Но я специально закрывала глаза! Я не хотела видеть! – оно оторвала руки от лица и бухнула кулаком о подлокотник дивана, – да я должна была потратить часть своих денег и забрать этих детей к себе! Поехать и забрать к себе! Оформить опекунство или что там еще делают…. Или просто забрать, без оформления всех этих бумаг! Я же видела, что им плохо! Но я эгоистка, гнусная тварь…. Меня ужасала сама мысль, что я возьму ее детей…. Я пыталась ненавидеть детей так же, как ненавижу ее, и думала, что поступаю правильно! А теперь…. Дети не могут быть виноваты. Господи, да я готова себя за это убить! Это я, я одна во всем виновата!

– Прекрати! – подруга крепко сжала ее плечи, – прекрати немедленно так себя терзать! Ты ни в чем не виновата! Любой человек поступил бы на твоем месте так!

– Нет, не любой! Я не любой человек! Я всегда считала, что люблю детей, я спасала их, спасала сотнями, а теперь предала двух самых беззащитных и несчастных….

Из ее глаз потоком хлынули слезы, заливая лицо, руки, диван…

– Ты не предала… – снова попыталась подруга.

– Нет, предала! Сегодня я поняла это с отчетливой ясностью! С такой ясностью, что перепугалась сама! Увидев все это, я просто по – настоящему перепугалась! Я должна была забрать у нее детей! Должна была забрать! И если б я их забрала, с ними бы ничего не случилось! Как я могла поверить в то, что из моей сестры получиться хорошая мать?

– Успокойся! Согласись – тогда тебе бы даже не пришло в голову, что такое может случиться! Да никому бы не пришло! И потом, какой бы матерью не были твоя сестра, но ведь она была их матерью, верно? И по – своему она их любила – так же, как дети любили ее.

– Да никогда она их не любила! Она вообще не способна любить! Такие, как она, не способны на человеческие чувства! Спорю, она сейчас безумно рада, что избавилась от такой обузы! Да они мешали ей жить и она их ненавидела!

– Как ты можешь такое говорить?!

– Могу! Я ее знаю! Она даже не задумается о судьбе детей, даже не опечалится, что их нет!

– Рано говорить, что их нет. Может, они еще живы.

– Может. Но в это никто не верит. Никто….

– А ты сама?

– Я не знаю…. Теперь я уже ничего не знаю….

Подруга обняла ее, понимая, что единственный способ успокоить – это дать выплакаться. Особенно, если плачет человек, не умеющий плакать, привыкший все свои слезы держать при себе. Она плакала. Темнота за окнами становилась все гуще. Фотография на шкафу по – прежнему лежала изображением вниз.

Подруга осталась у нее ночевать. И полночи они просидели на диване, обнявшись и плача, разговаривая о прошедших ошибках и еще о том, как можно было их не совершить, и о каких-то неинтересных, не значительных бытовых мелочах, которые вдруг стали очень значительны и важны в острые моменты тревоги. Они разговаривали и плакали, слыша, как за окном продолжает бушевать ветер, разрывая ветви деревьев и обрывки мыслей, ветер, взявшийся ниоткуда, из теплого дня с ясным небом и городом, залитым потоками солнечного огня. Много позже, поговорив обо всем, подруга вдруг спросила ее (вернувшись к страшной теме, которую, оставив в прошедших двух часах, они уже старательно избегали):

– А ты хоть что-то знаешь о своей сестре?

– Ничего, – она немного удивилась, – а что ты имеешь в виду?

– Ты не знаешь, был ли у нее постоянный мужчина?

– Нет. Я не знаю. Но при чем тут это?

– Вспомнилась одна история…. Я читала ее в газете… Это была история (криминальная, кстати сказать) об одной женщине, которая встречалась с женатым мужчиной. Его жена узнала об этой связи и выкрала ребенка женщины, поставив условие, что вернет ее ребенка, если она оставит в покое ее мужа. И закончилось все это знаешь чем? Женщина обратилась в милицию, похитительницу поймали, ребенка вернули (та держала его на даче своих знакомых) и все закончилось хорошо.

– Ты хочешь сказать, что с моей сестрой возможна та же история?

– А почему нет? Ведь ты сама говорила, что она была не разборчива в связях, у нее было много мужчин. Ей ничего не стоило разбить чужую семью. Может, здесь случилось что-то подобное?

– Может… Только я не понимаю, почему такое пришло тебе в голову?

– Я объясню! Вот представь себе: белый день, город, двор, окруженный домами (пусть даже в этом дворе никого нет). Во дворе играют двое детей. Ты представляешь себе, как можно схватить в охапку двоих детей и протащить через весь двор среди белого дня? Да они поднимут такой крик, будут так верещать и вопить, что хоть один человек, но высунется в окно! Я не поверю, что на истерические детские крики не выглянет какая-то любопытная старушка! А тут нет ни свидетелей, никто не слышал никаких криков. Может, я не совсем ясно объясняю свою мысль, но… Но мне кажется, что детей не хватали и не тащили через весь двор! Они могли пойти добровольно, сами, к примеру, с кем-то знакомым…

– Что?!

– Ну… с кем-то из тех, кого они видели, хорошо знали. С кем-то из знакомых своей матери! Понимаешь, что я имею в виду?

– Они могли пойти со знакомой женщиной?

– Не обязательно женщиной! Это мог быть и мужчина. К примеру, мужчина, с которым встречалась их мать….

– О Господи… Действительно, в твоих словах есть резон. Но у следствия другая версия – о том, что дети упали в канализационный люк или в пещеру.

– А, – подруга пренебрежительно махнула рукой, – такая версия проще всего – и стоит не дорого! Но ты сама подумай: дети выросли в этом дворе, на этой улице, и не знали, где находятся опасные канализационный люки?

– Они не выросли в этом дворе. Сестра купила эту квартиру всего несколько месяцев назад и дети жили в этом районе всего несколько месяцев.

– Значит, ты хоть что-то о ней знаешь!

– Совсем не много! Знаю еще то, что ее задерживали за проституцию. Как уличную проститутку, прямо на тротуаре. И я не представляю, как солидный женатый мужчина мог держать подобную любовницу…

– Ну, дорогая моя, ты ничего не знаешь о мужчинах! Солидных женатиков тянет именно к грязным проституткам! А твоя сестра…

– Моя сестра была дрянью, и, если исходить из твоих слов, она погубила своих детей!

– Господи, да прекрати ты делать такие выводы! Я просто сказала то, что пришло мне в голову, а ты уже вывела целую теорию!

– Ничего я не вывела! И вообще…. Я только – только успокоилась! Прекрати говорить на эту тему! Я имею право хотя бы прийти в себя!

И они заговорили о другом, и говорили еще долго, и почти не спали… И утром подруга ушла очень рано, еще раньше, чем Костик встал в школу, и она выползла ее провожать, зевая и потягиваясь, в ночной рубашке, и когда на нее пахнуло холодом в прихожей от входной двери, спать уже расхотелось, она пошла в кухню, чтобы сварить себе кофе покрепче и окончательно успокоиться, и, когда зазвонил телефон, увидела, что ветер ночью медленно перерос в дождь….

Телефон звонил долго и настойчиво, и сначала она перепугалась, что громкий звонок в такую рань может разбудить Костика, а потом удивилась – кто станет звать ее так рано теперь, и зачем? Зачем этот сумасшедший трезвон, если ее жизнь только – только вступила в спокойную фазу и она сама еще не знает, что делать дальше, как жить… И все, что ей нужно – немножко спокойствия, той самой спокойной нормальной жизни, когда никто не станет звонить ночью или чуть свет, чтобы рассказать о том, как у пациента из третьей палаты началось кровотечение, а пациент из пятой рвет не переставая, а в седьмой температура поднялась до сорока двух и начался бред, а в одиннадцатой палате…. Телефон продолжал звонить. Она взяла трубку.

– Говорит капитан Жуковская.

– Кто?

– Уголовный розыск. Жуковская. РОУМВД города Южногорска. Я звоню по поводу вашей сестры.

– Моей сестры?

– Светланы Панченко. Вашей сестры.

– С ней что-то произошло?

– Да. Ваша сестра покончила с собой сегодня ночью. Я звоню сейчас из ее квартиры. Вам придется срочно выехать в Южногорск, чтобы закончить все формальности.

– Формальности… – она машинально повторила глупое слово, – я не понимаю! Что произошло?!

– Я же сказала: ваша сестра Светлана Панченко сегодня ночью покончила с собой. Она повесилась в своей собственной квартире на трубе центрального отопления. Ее труп обнаружила соседка по лестничной площадке. Вам придется срочно выехать в Южногорск. Вы сможете?

– Да. Смогу. Я смогу сесть в поезд прямо сегодня….

– Надеюсь, ваша работа не пострадает? Если что, мы можем прислать официальный вызов…

– Нет, не нужно, Я смогу приехать и так.

– Хорошо. Тогда сразу приезжайте ко мне, прямо с вокзала (продиктовала адрес, номер кабинета). Я предупрежу охрану на входе, чтобы вас пропустили в любое время.

 

– Подождите… Вы уверенны, что она убила себя? Что Света сама себя убила?

– Она оставила две бумаги. Предсмертное письмо на ваше имя. И завещание.

– Завещание?

– Она завещала вам свою квартиру. И незначительную сумму денег.

– Мне?

– Вам. Обе этих бумаги она адресовала вам. Очень странно, учитывая, что вы не общались в последнее время. Вам так не кажется?

– Я не знаю. Возможно, она чувствовала свою вину передо мной, поэтому…

– Верно. В письме она просит у вас прощения. Она умерла, надеясь, что вы ее простите. И завещала вам свою квартиру.

– А дети? Что-нибудь известно про детей?

– К сожалению, у нас нет ничего нового. Из письма следует, что она покончила с собой потому, что не смогла перенести пропажу детей. Сломалась психологически. Очевидно, ваша сестра была слабым человеком. Но она остро чувствовала свою вину (перед вами, перед детьми), поэтому решила наказать себя таким образом. В своем письме она довольно логично объясняет причины, по которым пошла на самоубийство.

– Мне можно будет прочитать это письмо?

– Разумеется. А завещание я вам просто отдам. Вы имеете полное право вступить во владение своим наследством.

– Разве до окончания следствия я…

– А никакого следствия не будет! Мы не заводим по самоубийцам уголовные дела. В смерти вашей сестры нет ничего криминального. Абсолютно никакого криминального следа. Так что следствие закрывается автоматически. Но все равно требуются некоторые формальности – к примеру, вы должны опознать тело, подписать разные бумаги…

– Когда она умерла?

– Вскрытия еще не было, но по предварительному заключению эксперта смерть наступила между часом и тремя часами ночи.

– Она была одна?

– Да. Старушка из соседней квартиры страдает бессонницей и любит подслушивать под дверьми. Она показала, что в квартиру к вашей сестре никто не приходил уже несколько дней, да и она сама никуда не выходила, даже за продуктами. Она безвылазно сидела в квартире.

– Как она была одета?

– В летнее платье красного цвета. Не в халат или ночную рубашку, а именно в платье. Из этого можно сделать вывод, что она сознательно готовилась… Очень аккуратно написала письмо и завещание (ровным, спокойным почерком). Тщательно подписала каждую бумагу, написав ваше имя, телефон и адрес, и указав, что все это предназначено лично вам. Открыла дверь квартиры. Потом взяла длинный пояс от нейлонового платья, прикрепила к трубе отопления над окном и оттолкнулась от подоконника… Ваша сестра была очень худой, поэтому труба даже не прогнулась. Эксперт говорит, что она умерла почти сразу, от асфиксии в результате сдавливания шейных позвонков, как всегда бывает при повешении. Письмо и завещание она разложила на столе так, чтобы они сразу бросались в глаза…. В пять утра соседка по лестничной клетке (не старушка с бессонницей, другая – на лестничной площадке три квартиры) вышла с собакой, увидела открытую дверь квартиры вашей сестры. Вошла внутрь и вызвала милицию. Зная, что я занимаюсь делом о пропавших детях, сразу же известили меня. Очень трагическая история. Могу себе представить, как вы потрясены.

– Я никогда не могла представить, что Света способна на такое…

– А так чаще всего и бывает. Человеческая душа – потемки. И близкие родственники – совсем не исключение.

Она положила трубку и уставилась в стену.

– мама, кто это звонил? – за ее спиной стоял Костик. Она обернулась. Он испугался.

– Мама… Что с тобой? Кто это звонил?! Мама?! МАМА?!

– Умерла моя сестра, – просто сказала она.

– Светлана? – в его голосе прозвучал настоящий испуг, – мать Стасиков? Что произошло?

От взрослости этого вопроса она упала на стул, заломив руки, хотела заплакать, но вместо слов из нее полились слова…. Она все говорила и говорила, и продолжала говорить, а двенадцатилетний мальчик прямо на ее глазах становился мужчиной, разом перешагнув порог из детства в страшную взрослость… Но это почему-то ее не пугало…

– Я еду в Южногорск, – закончила она.

– Хорошо, – ее сын говорил лаконично, по – взрослому, – без тебя все будет в порядке, не беспокойся, я помогу тебе собраться.

С подругой было сложнее. Договорившись, что та присмотрит за Костиком и рассказав в двух словах все, она выслушала целый фонтан вопросов, охов и вздохов, сочувственных обещаний, предложений дать денег и упреков. Раньше бестолковая суета ее подруги (начинавшей нервничать и суетиться в самый не подходящий момент) вызвала бы у нее бешеный фонтан раздражения, но теперь…. Она улыбнулась. Смутные образы суматохи подруги вызвали на ее губах только легкую полуулыбку. Так, словно она уже была далеко.

Костик нес легкий чемодан к поезду. Она шла, тяжело переставая ноги и постоянно оглядываясь назад. Она пыталась думать о чем-то, но мысли скользили и сваливались в какую-то бездонную черную бездну, где постоянно выл ветер, а Света, почему-то такая, как была в детстве, с наивными косичками и вздернутым носиком, Света, лепившая смешных зверюшек из пластилина и укравшая из буфета вишневое варенье, а потом мужественно признавшаяся в своем поступке (впрочем, за милую улыбку и очаровательную внешность ее бы никто и не наказал), ее Светик (так называла сестру в детстве), лукаво блеснув светлыми глазками, встав на подоконник, закрепляла тонкий поясок от красивого платья на металлической трубе…. Она шла тяжело, вслед за мыслями скользя в черную бездну, не видя ни поезда, ни лиц людей, ни купе…. Костик одиноко стоял на перроне. Она высунулась из окна, чтобы помахать ему на прощанье.

– Мама, – сказал Костик, – привези назад Стасиков! Пожалуйста, найди их. Я же знаю – ты сможешь! Мама, найди Стасиков и привези их домой, ладно?

Глава 7.

Это был очень маленький городок, и при ближайшем рассмотрении дома показались ей игрушечными, как детские домики из коробки конструктора. Поезд тащился по бесконечной железнодорожной колее в стороне, противоположной от моря. И с одной части железнодорожного полотна были игрушечные домики – кубики (друг на друге), а с другой – желтая степь без начала и без конца. Несмотря на то, что Южногорск находился у моря, он не был курортом. Это был маленький промышленный городок с несколькими заводами, городок, так и не разросшийся до размеров большого города. А неудачный выход к морю (городок был расположен как-то криво, большей частью в сторону степи), выход через горные косогоры и обвалы, отнимал у него последнюю возможность процветания за счет туристов. К тому же, в Южногорске почти не было пляжей (тех роскошных, с золотистым песком или ровной галькой побережий, на которых можно строить роскошные отели и семейные пансионаты). Холодное свинцовое море омывало сломы неприветливых скал, и часть горный кряжей – разломов уходили прямо под воду. Даже местные жители Южногорска ездили для морских купаний за много километров отсюда, в другой городок – местный туристический центр, где были все условия для нормального отдыха. По дороге в поезде она попыталась вспомнить, каким образом занесло в Южногорск ее сестру и с огромным удивлением обнаружила, что не имеет ни малейшего представления. Ее ясноглазая сестра никогда нигде не училась (ни одного дня, за исключением общеобразовательной школы), чтобы (по ее собственным словам) не забивать себе всякой дурью мозги, и кроме красивой внешности обладала отвратительным (легкомысленным и непоседливым) характером. Но то, что портил характер, легко исправляла красивая внешность, потому, что Светлана была настоящей красавицей, а она (давно пора было взглянуть правде в глаза) – нет. Собственная мать всегда шутила, что Бог интересно разделил двух ее дочерей: одной досталась красота, а другой – мозги. Красота досталась не ей. Прекрасные белокурые волосы Светика у нее выродились в тусклые бесцветные пряди мышиного цвета, которые она просто стягивала в хвостик, не обращая на них ни малейшего внимания. Ее глаза были не столь выразительны, она не умела так искусно притворяться, взмахивая длиннющими ресницами, да и не было у нее никаких длиннющих ресниц. У Светика была осиная талия, высокая грудь и красивые бедра, ее же фигура была плоской, как доска, и даже после рождения сына не приобрела приятных округлых очертаний. Единственным приятным сюрпризом, которым наградила ее природа, был рост. Рост был высоким – и у нее, и у сестры. Но если при высоком роста ее худая фигура выглядела просто представительно, то Светик смотрелась настоящей изящной красавицей. Они совсем не были похожи друг на друга и между ними не было ничего общего. Казалось, это два абсолютно разных человека.

Одна проводила время на дискотеках с огромным количеством разнообразных поклонников, а другая каждую свободную минуту проводила в своей комнате, уткнувшись в бессчетное количество разнообразных учебников. Так они и выросли, по – разному… Не понимая друг друга и не испытывая друг к другу никаких родственных чувств.

Игрушечные домики вырастали друг за другом в мутном поездном окне. Ее сестра всегда была перекати – полем. По каким только городам не бросало ее! То ее понесло в Москву, поступать в театральный институт. Потом – замело в Питер. Из Питера она зачем-то отправилась на Камчатку, а оттуда сделала бросок прямо в Рим, швырнуло в Италию в обществе пожилого итальянца, который был старше ее почти на сорок лет… После Рима она оказалась в Польше, пытаясь торговать какими-то шмотками, а когда все ее бизнес – планы рухнули, попросила защиты у мамы, вернулась в родительское гнездышко, совершила там настоящий переполох, свела в могилу мать и вновь понеслась по бесконечным, неизведанным городам. И наконец – Южногорск. Последняя точка. Подоконник. И тонкий поясок от платья, так безнадежно и страшно закончивший ее жизнь. Сестра была импульсивной натурой. Она действовала под влиянием момента, постоянно подчиняясь бурному наплыву эмоций, и так всю жизнь. Вихри захлестывали ее с головой, все ее поступки напоминали шторм, который разрушает абсолютно все, что попадет в его поле зрения. Она вдруг вспомнила прошлое, перенеслась лет на 20 назад… Когда она грызла учебники на первом курсе медицинского института, зная на своем пути только институтские корпуса, библиотеку и дом, ее сестра беспечно моталась по Москве, путалась с какими-то второстепенными режиссерами и мечтала о славе голливудской (не больше и не меньше!) звезды. То, что она не знала ни слова по – английски, ее не смущало. Это были просто досадные мелочи! В глубине души она всегда считала свою сестру сумасшедшей и относилась к ней с легким презрением. Но кроме нее, это презрение никто больше не разделял. Наверное, потому, что Света была красивой. Она была удивительно красивой, а красота совсем иначе влияет на человеческие сердца, чем расчетливый, холодный и пусть даже верный разум. Разум… Она тяжело вздохнула, попадая в такт колесам поезда.

Что осталось от ее разума теперь? Что? Поезд пел свою привычную унылую песню. Ей хотелось плакать, но в то же время она не могла. В детстве она любила свою сестру. Она называла ее Светик. И восхищалась ее смелостью, веселостью, хитростью, умением добиться своего. Света была старше на два года. Но ей казалось, что она намного ее старше (лет на 10), и потому бесконечно ходила за сестрой по пятам. До тех пор, пока она не выросла и не поняла, что рядом с прекрасной Светой всегда будет невзрачной тенью. И не решила добиться такого же восхищения (как и то, которым одаривали ее сестру) не внешностью, а умом. Вернее, разумом. И характером. И… Света пролетала сквозь ее жизнь ослепительной жар – птицей, вместо пепла оставляя на своем пути потоки дождя, похожие на ту соленую и горькую жидкость, которая обычно течет по щекам. Теперь она ехала к своей сестре, ехала впервые за десять лет, с таким же сердцем, как было у нее в детстве. И если б можно было хоть на мгновение остановить часы времени и никуда из этого детства не уходить….

Южногорск встретил ее прохладным весенним днем без солнечного света, но и без дождя. Дул ветер – пронизывающий, холодный, с солью моря в своих потоках… Своеобразный ветер, в котором больше горечи, чем кислорода. Остановившись на грязном перроне, впервые за прошедшие сутки она с удивлением споткнулась на мысли, что не знает адреса сестры. Она забыла спросить ее адрес и теперь не имела ни малейшего понятия, куда ей идти. Впрочем, нет. Она знала. Идти нужно прямо в милицию. Именно там есть много ответов на те вопросы, которые она (возможно) когда-то задаст. Вокзал был маленький и грязный, как в большинстве провинциальных городов. В памяти всплыли слова Светланы о работе в элитном парфюмерном магазине. Плюгавый вокзальчик никак не сочетался с элитной парфюмерией. Вообще никак. Справа от главного входа в вокзал, между огромных щитов разнообразной рекламы она увидела плоский стенд с броской надписью «дети, которых разыскивают». На стенде под стеклом было пять фотографий – три мальчика, две девочки (почти взрослые девушки). Возраст детей – от 12 до 17 лет. С огромным удивлением она отметила, что на стенде нет фотографий Стасиков, а ведь именно их следовало искать в первую очередь! Почему же их нет? Под фотографией одной из девиц (17 лет) черным фломастером была сделана матная надпись о том, что ее следует искать в ближайшем ночном кабаке…. Она отошла от фотографий детей, остановила такси и поехала в милицию.

 

Это было пятиэтажное серое здание очень внушительного вида, в котором располагались и прокуратура, и райотделы милиции, и ГАИ, и вообще все силовые структуры маленького городка. Она подошла к дежурному на входе, назвала фамилию следователя, объяснила цель своего визита и протянула паспорт. Дежурный внимательно изучил ее паспорт и сообщил, что Жуковская не оставляла абсолютно никакой информации на входе о ее приходе.

– Но ее на работе пока нет, – вежливо уточнил дежурный, – Жуковская никогда так рано не приходит!

Часы в большом вестибюле показывали без пяти десять утра.

– если вы хотите, я могу пропустить вас в вестибюль, вы подождете ее. Предупреждаю, ждать придется долго.

– Когда же она приходит на работу?

Дежурный посмотрел на нее как-то странно (и почему он смотрел так странно, она все никак не могла понять).

– Ну… когда в двенадцать… когда к часу… а может вообще не прийти. Я не знаю. Она по – разному приходит.

– Простите, – она удивленно моргнула, – речь идет о капитане Жуковской? О работнике милиции?

– Так я о ней и говорю!

Моргнув еще раз, она сказала, что подождет на улице, а потом зайдет еще. Вышла на улицу и с наслаждением подставила свое лицо потокам холодного соленого ветра. Короткий разговор утомил ее больше, чем она ожидала. Здание милицейских контор располагалось, по видимому, на одной из центральных улиц. Это был длинный проспект, по которому ездили троллейбусы, микроавтобусы и много машин. Она даже не ожидала троллейбусов в таком маленьком городке! Люди были одеты намного проще, чем в ее родном городе. Достав мобильник, она позвонила сыну. За него ответила подруга, сообщив, что Костик в школе и у них все в порядке, и что до ее возвращения Костик поживет у нее. Сказав в двух словах, что еще не встретилась с Жуковской, закончила разговор. Некоторое время ее мозг занимала следующая мысль: где она будет ночевать, если Жуковская не явится на работу, но быстро отбросила эту мысль прочь. Подумаешь! Найдет какую-то приличную гостиницу и снимет номер. Вряд ли в этом городе астрономические цены, а деньги у нее пока есть. Еще некоторое время ее мысли текли в спокойном, но беспорядочном направлении, до тех пор, пока….

К зданию медленно и плавно подъезжал огромный серебристый автомобиль. Это была красавица «мазда» самой последней модели, и стоила эта прелесть больше, чем все машины, которые за час проехали по проспекту, вместе взятые. Роскошная иномарка так не вязалась с убожеством провинциального городка, что она застыла на месте, раскрыв от удивления рот. Машина плавно пересекла тротуар и остановилась прямо возле главного входа в здание. Дверца открылась, и второй раз за этот день у нее перехватило дух. Из машины выходила молодая женщина (лет 25–27, максимум 28) в длиннющей норковой шубе, из самого что ни на есть натурального меха. Шуба была такой длинной, что волочилась по земле. Зная цену на меховые изделия, она присвистнула… Это изделие тянуло не на одну тысячу долларов! Судя по небрежности, с которой женщина не обращала внимание на край шубы, вытиравший уличную пыль, эти тысячи долларов не имели для нее никакого значения. Черные волосы девушки были уложены в короткую прическу по самой последней моде. В ушах сверкали маленькие бриллианты. Косметика была наложена идеально. Тонкие шпильки сапожек аккуратно ступили на тротуар. Девушка была очень красивой – той холодной ухоженной красотой, которая отличает моделей, дорогих проституток или молодых жен старых богачей. Вся ее фигура так не подходила к серому зданию милиции, что на этот диссонанс засматривались даже прохожие. Ухоженным длинным коготком девушка захлопнула дверцу машины, включила сигнализацию и вошла внутрь. Шуба волочилась за ней длинным хвостом. Прошло минуты три. Внезапно девушка вновь показалась в дверях, прошла по ступенькам и направилась прямо к ней, не меняя холодного, надменного выражения лица.

– Виктория Алексеевна? – девушка улыбнулась пренебрежительной улыбкой, – давно ждете? Я Жуковская. Давайте поднимемся ко мне в кабинет.

И, не оглядываясь, пошла к дверям. Подхватив свою легкую дорожную сумку, не приходя в себя от удивления, она осторожно направилась за ней по ступенькам.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25 
Рейтинг@Mail.ru