Короли Молдаванки

Ирина Лобусова
Короли Молдаванки

© И. И. Лобусова, 2017

© Е. А. Гугалова, художественное оформление, 2017

© Издательство «Фолио», марка серии, 2015

Глава1
«Золотой гусь» из Нижнего Новгорода. Окончание обеда в кафе Либмана на Екатерининской. Привоз, или Особый одесский мир. Начинка в пирожках

Одесса, 1916 год



Скототорговец средней руки из Нижнего Новгорода сидел в кафе Либмана на Екатерининской улице, с наслаждением опираясь локтями о парчовую скатерть. Жаркое полуденное солнце поливало раскаленными лучами палевые стены с золотистым орнаментом, хрустальные светильники, обитые желтоватым бархатом диваны, белоснежные занавеси, паркетный пол. Торговец крупным рогатым скотом пребывал в самом благостном расположении духа.

После утра на Одесской бирже, где ему все же удалось заполучить нескольких племенных быков-производителей со знаменитого завода в Аккерманском уезде, он имел долгую беседу с директором банка, который пообещал ему всяческое содействие в проведении этой сделки и в переводе векселей в банк Санкт-Петербурга. Собственно, породистые быки и привели его в Одессу договариваться с заводчиком, слава которого гремела по всему югу.

Сделка состоялась к обоюдному удовольствию обеих сторон, и в ближайшее время племенные красавцы должны были быть погружены в товарный вагон и отправлены в Москву, а оттуда уже личным транспортом скототорговца доставлены в родную Нижегородскую губернию. Дела с банком тоже оказались весьма успешны. Словом, ничто не препятствовало солнечному, яркому расположению духа приезжего торговца, такому же яркому, как знаменитое одесское солнце, в лучи которого, такие необычно теплые по сравнению с прохладным тусклым светом его родного солнца, торговец влюбился с первых же минут пребывания в этом городе. К тому же сразу же, как только он появился в Одессе, его не покидало ощущение праздника, пьянящего, как глоток молодого, невыдержанного вина, сразу ударяющего в голову.

Этот город и сам был праздник! Здесь торговцу нравилось абсолютно всё – начиная с утренних деловых встреч и заканчивая вечерним променадом по нарядной, как барышня, Дерибасовской, притягивающей толпы праздно гуляющих. Одесса жила своей собственной бурной жизнью, расцветающей полным цветом, когда зажигались ночные фонари.

Скототорговец путешествовал много, но нигде не видел ничего подобного! Эта нарядная толпа, заполняющая улицы вечернего города и террасы летних кафе, источала веселье, словно пьянящий аромат духов, и этому очаровательному аромату нельзя было не поддаться!

Казалось, что здесь никто не думает о делах. Все эти дела решались с легкостью, быстротой и какой-то непонятной, изящной живостью, совсем не похожей на томную тягучесть тугодумных московских контор. Здесь соображали быстро, все схватывали на лету, и тот же директор банка, едва скототорговец заговорил о своем деле, с живостью, почти молниеносно, с ходу предложил самый лучший вариант для его сделки – не забыв, понятно, при этом свой собственный интерес. Сделка с векселями, причинявшая скототорговцу немало неприятных минут, по дороге в поезде при обдумывании, вдруг превратилась в легкий пустяк, почему-то напомнив ему бокал изысканного французского шампанского, каким угостил его директор банка после заключения договора.

Действительно, Одесса была похожа на распустившийся цветок. Здесь хотелось наслаждаться жизнью, отбросив все печальные и серьезные мысли, не думая ни о чем.

Вечер первого одесского дня, после головокружительного успеха в делах, скототорговец провел в одном из кафе-шантанов на Николаевском бульваре. Он пил шампанское до поздней ночи, бросал мелкие монеты цыганам, вдыхая соленые капли, долетавшие от близкого моря.

Остаток ночи он провел в одной из небольших гостиниц, во множестве разбросанных по Дерибасовской, в компании некой темноволосой Изольды, совершенно покорившей его своим умением пить шампанское – не пьянея – и бешеным южным темпераментом. Он сомневался, что ее зовут действительно Изольда, но это не имело никакого значения. Кожа ее была оттенка темного меда, и какие же огненные чертики плясали в ее глазах! А что она вытворяла в постели! Он, степенный отец четверых детей и член попечительского совета местной гимназии, никогда прежде и не подозревал о таких вещах! Изольда заставила его совершенно потерять голову. А прошлая ночь осталась таким невероятно ярким воспоминанием, по сравнению с которым меркли все остальные…

Думая о страстной Изольде, скототорговец пригубил терпкое золотистое вино местного урожая и с удовольствием отломил запеченную корочку хлеба, поданного к обеду. Затем принялся с интересом разглядывать местную публику.

Здесь, похоже, собирались люди с деньгами. Вон стайка нарядных барышень – они выглядят такими красотками, что глаз не оторвать! Но тут нужна осторожность, это не Изольда из кафе-шантана – видно, что барышни приличные. А вон, за соседним столиком, явно богатый купец с дамой. Дама, конечно, не из благородных. Но манерам обучена. Потягивают дорогое шампанское, радуются жизни, как и все в этом городе, словно нет здесь и никогда не было никаких проблем, словно и войны не было.

Наслаждаясь ослепительно-красивым солнечным днем, торговец даже не догадывался о том, что именно он был предметом разговора двух официантов, которые, как говорят в Одессе, пытались «выставить золотого гуся» – то есть получить как можно больше чаевых. «Золотым гусем» при этом был, разумеется, клиент.

Вернувшийся с перекура официант, который обслуживал скототорговца, просто остолбенел, когда увидел, что его шустрый наглый коллега несет клиенту уже вторую бутылку вина. Упершись руками в бока, он громко прокомментировал:

– Грандиозный шухер!

Это означало не что иное, как открытое начало боевых действий. И действительно: едва наглый официант скрылся в служебном помещении, первый уже поджидал его там.

Разговор их был кратким, но колоритным.

– Кто-то имеет держать мине за фраера?

– Ой, да брось мине делать за вырванные годы! Це ж холоймес!

– Я тебе покажу холоймес! Твой холоймес, как у курицы сиськи! Вот я щас как наподдам тебе химины куры, таки ты заткнешь свой рот ушами!

– Да ты шо хипишишь? Оно тебе надо? Да ты только посмотри на него – как босяк с Дюковского сада, – защищавшийся официант демонстративным жестом указал на шейный платок клиента – дешевый и простой, в отличие от предметов гардероба других посетителей кафе.

Тут впервые пострадавший официант сообразил, что гусь, возможно, и не был таким уж золотым. Поняв это, он поддержал шутку.

– Таки-да – напялил трусы с галстуком! Этот шмуцер будет здесь за коня в пальте!

– Шоб мы так жили, как я на это смеялся!

Мир был восстановлен, и два официанта, угостив друг друга папиросами, стали в уголке и готовы были и дальше обсуждать провинциального клиента, как тут на них налетел помощник повара – дядька еще тот!

– Шо вы здесь стоите? Вам здесь тут, или не как?

– А шо, мине до вас лежать? – нагло бросил один из официантов.

Помощник повара замахнулся на него половником для супа:

– А ну бикицер! Щас ноги повыдергиваю, спички вставлю!

– Ой, ни бей миня киця лапой, а то я тебе вдарю шляпой! – не сдавался официант.

– Закрой рот и сделай мине ночь до вечера! Шлимазл… – закипал помощник повара.

Но в этот момент в дверях появился управляющий этим кафе, и официанты, не сговариваясь, со всех ног бросились обслуживать клиента, на ходу решив поделить «гуся» поровну.

А скототорговец был так погружен в свои приятные мысли, что не обратил внимание на то, что возле его столика появились сразу два официанта.

Первый держал на серебряном подносе изящную фарфоровую супницу, из-под крышки которой вырывался ароматный пар. Второй уже наливал суп.

Скототорговец с наслаждением облизнулся. Еда здесь действительно была отменная. Он посещал это кафе второй день подряд. В этом южном городе знают толк в кухне. Чего только стоят эти травки, которые они добавляют в суп! Бог их знает, как они называются, но такой суп он пробовал только здесь.

Второй официант почтительно пододвинул тарелку. Скототорговец опустил ложку в золотистую жидкость, на поверхности которой расплывались ароматные масляные круги. В самом центре этих кругов плавали так полюбившиеся ему зеленые травки. Аромат был божественный! Ложка сразу уперлась во что-то твердое. «И курятины здесь не жалеют», – подумал скототорговец, помешивая суп.

Сделав большой глоток вина, он зачерпнул со дна тарелки твердый кусок курятины и поднес ложку ко рту.

Ложка почему-то показалась невероятно тяжелой. Скототорговец опустил глаза вниз, и… Золотистый суп тут же выплеснулся на стол. В ложке, в самом центре ароматной жидкости лежал… человеческий палец. Самый настоящий человеческий палец, вокруг которого запеклась темная кровь. В глаза отчетливо бросались жесткие черные волоски на сморщенной желтоватой коже, плоский, словно приплюснутый ноготь и застывшая синева по его краям.

Несколько секунд скототорговец сидел неподвижно, уставившись на страшную находку. Наконец рука его дрогнула, и палец выпал из ложки прямо на парчовую скатерть. Перевернувшись, он остался лежать посреди набивной тканой розы. А потом скототорговец закричал.

Крик торговца скотом все еще звучал в стенах кафе, когда первый официант остановился посреди зала, воздел руки горе и с непередаваемым выражением произнес:

– Грандиозный шухер!..


В разгар дня центр Привоза был чем-то похож на рыбный рынок Парижа – с той только разницей, что на Привозе всегда была более оживленная атмосфера, а в глаза бросались более яркие краски. Гул в торговых рядах стоял день и ночь. Торговки рыбой и цветами, овощами и фруктами, мясом и мануфактурой в пестрых ярких платках, повязанных вокруг буйных голов, в пышных цветастых юбках, напоминавших одновременно и знаменитые цыганские юбки, и модные одеяния певичек из кафе-шантанов, вели между собой оживленный, бойкий диалог на своем собственном, понятном только им одним языке. Словно говорливая стая пестрых птиц, они были бессменным украшением знаменитого рынка, добавляя яркость и жизнь всему, что попадало в их круг.

 

Это был неповторимый, собственный мир, живущий по своим, только ему понятным законам, и отголоски этого мира как особый флер парили над целым городом, сделав Привоз самым знаменитым местом Одессы. Без колоритных одесских торговок это был бы просто скучный и серый базар, просто безликая точка на карте города, не говорящая никому ни о чем.

И этот языковой Вавилон бурлил нескончаемо! Каких только типов не наблюдалось в этом человеческом море!

Торговки разного рода товара поначалу мирно перебрасывались словами:

– Фира, уберите ваш тухес.

Фира отвечала почти лениво:

– Ой, чья бы кура тут рвала гланды! Лучше замолчи свой рот на уши и не делай мине в голове ту жопу, шо у тебя на лице!

– Засохни свой рот сама, пока тухес не протух!

Постепенно страсти накалялись.

– Маня, тебе не холодно в ногах?!

– А шо такое?

– Шо ты напялила за ноги, как трусы на галстук?

– Таки засохни глазом, шоб горло не простудить! Грошей нема – штиблеты пролетают, как фанера над Парижем!..

Несмотря на галдеж, любой разговор слышал весь Привоз и принимал в нем участие.

– Ой, Маня! За шо ты мине тут заливаешь? Шоб вы так жили, как прибедняетесь!

– Лопни, но держи фасон!

Энергичная торговка бельевым полотном пыталась вернуть уходящую покупательницу:

– Мадам, где вы пошли? Где вы пошли, я за кого спрашиваю? Ой, разверните свои уши по ветру!

Но покупательница не реагировала, не соблазнившись на нехитрый товар и унося с собой драгоценный кошелек с деньгами.

– Нет, вы только посмотрите за этот холоймес! – вопила торговка, потрясая в воздухе руками. – Мадам… У вас же всё сердце на двор! А у нас такое сердце даже с упокоительным не потребляют! Вернитесь, мадам, я найду прикрыть за ваш позор на ребрах! Вам не сердце надо открывать, а тухес! Может, за вас тогда и с упокоительным посмотрят – шлимазл какой!..

В соседнем ряду молоденький офицер покупал продукты, брезгливо отодвинув от себя плетеную корзинку с грязными домашними яйцами.

– Да за шо такое? – возмутилась торговка. – Не яички – чистое золото императорской короны! Де вы знайдете такой великий шухер, шоб за смешные гроши сделать базар за чистое золото?

– Мадам, ваши яйца грязные, я не буду их покупать!

– Ой, я за вам умоляю! – и торговка завопила своей подельнице: – Зина, вытри господину офицеру яйца!..

Яркий, красочный океан бурлил словами, разобраться в которых сразу же мог только посвященный – посвященный в таинство той великой и уникальной земли, которую давным-давно назвали Одессой.


День был в разгаре. Свежая рыба билась в огромных плетеных корзинах. Толстые руки торговок ловили пытавшихся убежать из ведер раков и пересыпали солью черные, отливающие перламутром раковины мидий, издающие при этом глухой стук. Запах рыбы смешивался с ароматом цветов, привезенных с окрестных дач. Но нежные лепестки роз не казались от этого более тусклыми.

В рыбном ряду шла ожесточенная торговля.

– Мадам, эти бички, как прыщ на вашей заднице! На ползуба за перекус!

– А вы не кусайте, вы смокчите! Ишь ты, какой закусанный! Шо ты босячишь, песья морда? Выкишивайся отсюдой, кусок адиёта! Швицер замурзанный, не делай мине погоду! Лучше делай за себе базар! На яки бебехи мине за цей гембель? Бички у него как прыщи во рту!..

Очередной покупатель пытался добиться от торговки снижения цены.

– Мадам, унизьте вашу цену! Шо я стою битый час, как полный адиёт? Эта риба желтая, как ваши вырванные годы! Или я вам не тут, а за здесь? Не делайте мине нервы на кицкины лапы! Или я стою, или я никак за здесь?..

Золотистые лучи жаркого солнца освещали кувшины с медом и красные яблоки, тонули в грудах разноцветных овощей и застывали на глянцевой поверхности контрабандного шелка, казавшегося просто королевским товаром. И на этом фоне, над всем этим стоял постоянный гул, шум людских голосов, способных заглушить морской прибой.

Бродячие торговцы, торгующие с лотков на развес, расхваливали свой товар. Чего только не было на лотках, подвешенных на грудь на манер короба знаменитых древних коробейников! У говорливых торговок разбегались глаза от пестрых лент и сладких пирожков, от гребешков и булавок, и травяных букетов для изготовления «лучшего приворотного зелья».

– Ленты! Николаевская мануфактура! Карамель Ландрин! Помада из пчелиного воска! Румяны, кому румяны! Сладкие пирожки из тыквы! Айва, айва! Варенье из розы – снимает все болячки! – Голоса перекрывали один другой и без труда находили свое место в общем хоре, достигая ушей покупателей.

Толстая, пестрая торговка контрабандным шелком в сердцах плюхнула на прилавок отрез ткани и, состроив выразительную гримасу вслед удаляющейся от нее покупательнице – гримасу, на которую способны только одесские торговки, – сказала, обращаясь к своей соседке, торговке медом:

– Устала сегодня – как кура на сносях! К полудню дело близится, а я не распочинилась. За глаза темно – сердце выскакивает!

– Покупатель ныне плохой, – поддакнула торговка медом, – все ходют и ходют, а чего ходют, и сами не знают. За воздух топчут.

Тут до них донесся истошный вопль мальчишки-разносчика:

– Пирожки! А кому сладкие пирожки!

– Эй, пацан, а ну иди сюда! Шо ты там казал за пирожки? – Торговка тканью приободрилась и замахала мальчишке, который и без того уже шел на ее зов. – Шо в пирожки?

– Вот с яблоком. Здесь сахарные. А тут с вишневым вареньем.

– Дай-ка мне два – вот этот, с яблоком, да и за сахарный тоже!

Пока мальчишка бодро отсчитывал сдачу (впрочем, не забыв ошибиться в свою пользу на копейку), торговка медом с завистью смотрела на свою соседку, уже державшую аппетитный пирог в руке, – у нее денег не было.

Надув щеки от удовольствия, торговка тканью щедро откусила яблочный пирожок. И тут же состроила недовольную гримасу. В зубы ей сразу попало что-то твердое – ну прямо не укусить! Наверняка плохо порезали яблоки. Чертыхаясь и выплевывая кусок пирога, торговка засунула палец в рот и без труда вытащила какой-то большой твердый кусок, на ощупь даже больше, чем половинка отрезанного яблока. Она выплюнула находку на ладонь, а затем поднесла к свету. Тонкий звук, вырвавшийся из ее груди, больше походил на писк грудного ребенка и никак не вязался с немолодой уже женщиной пышной комплекции. Ничего не понимая, торговка уставилась на ладонь.

Там, тускло поблескивая желтоватым сплющенным ногтем, лежал отрезанный человеческий палец…

– Святые угодники!.. Святой Георгий, защити нас!.. – взвизгнула торговка медом, отлично разглядевшая страшную находку. Тетка, нашедшая отрезанный палец в пирожке, вдруг задрожала всем телом и, распрямив мощную грудь, издала утробный вопль, заставивший замереть целый рынок. После этого она закатила глаза и замертво рухнула под прилавок.

Глава2
Володя Сосновский едет в Одессу. Литературное «величие», или «Стихи бешеной собаки». Ночной «пьяница» возле решетки Горсада. Первый труп



Поезд Санкт-Петербург – Одесса мчался сквозь бескрайнюю степь, на последних километрах пути почти не делая остановок. Развалившись на мягком диване, без сна, Володя Сосновский бесконечно долго смотрел в запотевшее от предрассветного тумана окно. Он мечтал об Одессе. Долгий путь в поезде был дорогой к его свободе. А дорога к свободе не может быть бесконечно длинна, если в самом конце ждет настолько благая цель.

Благой целью Володи Сосновского был город у моря, в котором он надеялся обрести себя, отдалившись от всего, что окружало его долгие годы. Прежний, домашний круг, университет, далекие друзья – все растворялось, уходило в прошлое, превращаясь в бесплотные тени на толстом стекле поезда, запотевшем от тумана. Володя Сосновский думал только об одном. И никто из его семьи, в полном составе явившейся на долгие проводы на вокзале, даже не догадывался о том, что, сев в поезд, прежний Володя Сосновский, выпускник юридического факультета Московского университета, благородный молодой человек из богатой и знатной дворянской семьи, перестал существовать. Семья сокрушалась, считая отъезд в Одессу настоящей ссылкой. Но для Володи всё это было не так. Путь в Одессу был дорогой к долгожданной свободе.

А потому, развалившись на удобном, мягком диване в спальном вагоне, Володя почти все временя ехал практически без сна. Володя думал о себе. Он мечтал быть писателем, сочинять стихи. Но там, в далеком Петербурге, в кругу семьи, все это оставалось недостижимой мечтой. Здесь, по дороге в Одессу, это становилось реальностью.

Стихи Володя Сосновский сочинял давно, еще с первого курса университета. И его совершенно не смущало, что большая часть его творений никак не отличалась ни правильными рифмами, ни складностью.

Все началось в маленьком кабачке возле Петербургского вокзала, куда его затащили друзья. Он как раз приехал на каникулы из Москвы и занимался только тем, что отсыпался, ел и гулял, большую часть времени проводя со старыми друзьями еще из гимназии. Именно они и затащили его в кабачок, название которого потом он так и не смог вспомнить, как ни пытался. Там он впервые услышал, как читают стихи – новые стихи, и в тот самый вечер заболел футуристами.

Громогласный, режущий рифмами парень почти двухметрового роста, взобравшись на стол, размахивал кулаками и поливал склоненные головы слушателей мощным потоком яростных рифм. Что это были за рифмы! Володя никогда не слышал таких слов, они перевернули ему всю душу, прожгли изнутри. Так впервые он познакомился с Маяковским.

Вернувшись в ту ночь домой, Володя больше не спал. До самого рассвета он расхаживал по своей просторной комнате в родительском доме и думал только о том, что обязательно должен вот так научиться оперировать рифмами. Чем он хуже? И если этот громогласный детина может писать такие стихи, почему не может он? Нужно приложить немного усилий, стараний, и он тоже сможет вот так – сыпать бешеными рифмами, забравшись на стол.

Избалованный благополучной жизнью в кругу любящей семьи, Володя Сосновский свято верил в избитую истину – девиз всех посредственностей: писать может кто угодно. Талант от Бога – ерунда, любой талант можно развить, если научиться и всё делать по правилам. Забросив свои университетские занятия, Володя принялся писать стихи. С тем и уехал в Москву, где состоялся его первый поэтический дебют в известном на всю Москву заведении мадам Розы.

Это заведение на Тверском бульваре было излюбленным местом всех университетских студентов. Володя бывал там не раз. Именно субботний вечер в компании друзей-кутил и избрал Володя для поэтического дебюта. Хлопнув для храбрости грамм сто коньяку, Володя влез на стол и принялся читать стихи собственного сочинения, которые, впрочем, никто не дослушал до конца. После первых же слов девицы буквально валялись на полу, от дикого хохота схватившись за животы. На шум даже прибежала сама мадам Роза. Послушав Володино творение, она заявила, что давно уже никто ее так не смешил. И в те дни, когда он будет декламировать свои стихи, она готова предоставлять ему огромную скидку на все услуги заведения.

Первая неудача не смутила Володю – наоборот, заставила твердо уверовать в свою гениальность. Ведь, как известно, гениями являются как раз те, кого не понимают окружающие.

С тех пор Володя зажил интересной двойной жизнью, о которой знали все его друзья, но не догадывался никто из родных. В одной жизни он сочинял стихи, общался с поэтами, посещал все их гулянки в маленьких дешевых кабачках и даже познакомился с самим Маяковским. Сосновский стал ярым представителем нового литературного времени. Он мечтал сломать все старые рифмы, заменив их придуманными заново, и писать такие стихи, чтобы их никто не понимал.

Последнее, впрочем, ему удавалось отлично. Это заставляло постоянно поддерживать мысль о собственном великом предназначении. В мыслях Володя считал себя даже более великим поэтом, чем Маяковский.

В другой жизни он по-прежнему тянул постылую лямку университетской учебы, прекрасно зная, что никогда не будет юристом. Он нарушит все планы своего семейства, мечтающего видеть его на дипломатической, военной или государственной службе. Какая служба, если на самом деле он – Король слов? Володя скромно называл себя именно так, остерегаясь, впрочем, говорить об этом в поэтических кругах, прекрасно зная, что поэты – люди горячие, особенно когда выпьют, а за снобизм вполне могут дать в морду.

 

С таким раздвоением личности Володе удалось просуществовать несколько лет, закончить университет, получить диплом юриста и напечататься в двух грандиозных коллективных поэтических сборниках: «Стихи бешеной собаки» и «Засахаренная крыса». Он опубликовал около 15 собственных стихотворений, которые очень хвалили окружающие – другие участники сборника. Впрочем, Володя точно так же хвалил стихи этих самых окружающих участников, хотя на самом деле их даже не читал.

Очень часто, уютно устроившись на диване где угодно (главное, чтобы не беспокоили), он предавался своей излюбленной мечте. Вот он заходит в самый модный санкт-петербургский салон, а все окружающие громко, в голос, говорят: «Вон идет Владимир Сосновский, великий писатель и поэт! Король слова!» Впрочем, то, что новые поэты не посещали петербургских салонов, заботило его мало. Мечта есть мечта. И последние годы он часто грезил только таким образом.

Вернувшись после окончания университета в родной Петербург, Володя даже и не думал устраиваться на службу и заниматься карьерой юриста. Он стал неотъемлемой частью всех литературных вечеринок в городе, и многие хорошо знали его и его стихи, ставшие частью современной литературной жизни.

Скандал разразился внезапно и быстро, как происходит всегда, и был достаточно ужасным, потому что для Володи явился полной неожиданностью. Старинный друг семьи, один из важных жандармских начальников, едва не захватил Володю в облаве, проводимой полицией в маленьких кабачках, где собирались всякие запрещенные (главным образом большевистские) элементы. От жандармов ему удалось сбежать. Но некуда было бежать от собственной семьи, которая после посещения жандарма узнала весьма нелицеприятную правду об обожаемом Володе.

Мать плакала, дедушка хватался за сердце, отец сохранял зловещее молчание, и даже старший брат, знаменитый на весь Петербург кутила и повеса, принял приличествующее случаю серьезное выражение лица (хотя сам еле-еле отошел от вчерашней попойки). Семейный совет был жестоким. На нем было сказано абсолютно всё. К примеру, то, что Володя совершенно не намерен заниматься юридической карьерой.

Он твердо заявил, что будет поэтом и всю жизнь будет писать стихи. В доказательство своих слов он вручил матери поэтический сборник «Стихи бешеной собаки» («Засахаренную крысу» дать не решился) и насильно заставил прочитать его произведения, после чего мать едва не подавилась успокоительным.

На совете выяснились еще более нелицеприятные вещи – например, то, что у Володи есть достаточно много знакомых в кругах красных террористов (что для семьи было гораздо страшнее разорения и любого стихийного бедствия). Потрясенная тем, что обожаемый сын катится по наклонной дорожке и вот-вот попадет в тюрьму как бандит и террорист, мать развила бешеную активность и в конце концов заставила семью принять драконовское решение.

На семейном совете это страшное решение было подписано и утверждено властью родителей, чему Володя не мог противиться (хотя бы потому, что до того дня гениальные стихи, которые он неустанно рассылал по всем редакциям, не принесли ему ни гроша, а жить Володя привык на широкую ногу). Решение было следующим.

Родной брат Сосновского-старшего был назначен губернатором Одессы самим государем императором, и вот уже второй год неустанно служил на этом высоком посту. Родители связались с дядей, и было решено устроить Володю на должность чиновника по особым поручениям при главном полицмейстере Одессы подполковнике Бочарове, то есть в сыскную полицию. Молодой человек должен был служить под началом самого полицмейстера, совмещая в одном лице обязанности заместителя высокого чиновника и судебного следователя.

По мнению родителей, подобное начало карьеры давало для Володи серьезный жизненный толчок. А самое главное, удаляло подальше от опасных компаний кипящего революционными страстями Петербурга. Как юрист Володя должен был занять свое место в полиции. Родители были твердо уверены, что в тихом южном городе никогда ничего не происходит, а значит, работы у Володи будет не много, и он вполне сможет писать свои стихи дальше – если захочет.

К огромному удивлению семьи, драконовское решение привело Володю в неописуемый восторг. Он давно уже бредил Одессой, слыша очень много об этом городе в литературных кругах. Тем более, что в Одессе бывал сам Маяковский! Радовала Володю и перспектива жизни вдали от семьи. Он мечтал о самостоятельности и свободе и свято верил в то, что независимая жизнь принесет ему успех. А потому в назначенный день и час Володя Сосновский сел в поезд, чтобы отправиться в Одессу под теплое крыло дяди-начальника.

Он был так возбужден, что даже не мог спать. Под стук колес буквы складывались в слова. Захватив тетрадку и угольный карандаш, Володя пытался записывать то, что получалось.

Получалось не очень, но это не особо его печалило. Он свято верил в то, что вот в Одессе как раз и начнет писать великие стихи, которые никуда от него не денутся. Недаром он – Король слова!

А пока вдохновение не пришло, Володя выводил угольным карандашом корявые строчки. «Ты – желтая распухшая луна, я – твердый гвоздь, вонзающийся в желтую мякоть…» Потом зачеркивал, бормотал: «Нет, это пошло» и начинал по-новому: «Ты – зеленая луна, я – гвоздь над желтым светом расплавленной мякоти…»

Процесс невероятно увлекал, и Володя чувствовал огромный прилив сил. Поезд, стуча колесами, вез его к неизвестному одесскому будущему.


Сквозь плотный туман никто и не заметил, как наступил рассвет. Тускло горящие фонари были похожи на размытые желтые пятна, не освещающие ничего вокруг. Тонкие лучи света поглотила белесая плотная пелена тумана. Туман пришел с моря.

Дерибасовская стала пустынной. Лишь несколько редких прохожих, загулявших в веселых городских кабачках, ускоряли шаги, стремясь поскорее забраться в тепло, потому что вместе с туманом с моря пришел холод. Те, кто еще уверенно держался на ногах, старались идти быстрее, поближе к середине улицы, опасаясь воров, прятавшихся в темнеющих подворотнях. Но в этот тихий, почти мертвый час не было и воров. Гасли ночные фонари, а витрины кафе-шантанов, работавших всю ночь, закрывались ставнями и решетками.

Город погружался в сонную дрему самого тихого ночного часа. Это было единственное время суток, когда Дерибасовская казалась пустой, застывая в сонном оцепенении, чтоб затем снова возродиться к бурной ночи.

Двое пеших жандармов шли посередине улицы, представляя нечто вроде патруля. На самом деле их ночное дежурство было закончено. Шли они в казармы, прекрасно зная, что в этот час никогда и ничего не происходит. Их шаги глухо печатались на булыжниках мостовой и раздавались эхом на пустынной улице.

Так, двигаясь быстро и почти не переговариваясь, жандармы шли по Дерибасовской к углу Преображенской, откуда оставалось лишь несколько кварталов до казарм, расположенных на Софиевской, внизу. Поравнявшись с Горсадом, закрытым в это время, жандармы чуть замедлили шаг, разглядев темную тень ночного пьяницы, привалившегося к решетке.

– Эй, глянь за сюда! – Один из жандармов лениво толкнул своего спутника локтем. – Пьянчужка из подворотни вывалился! Давай погоним, или как?

– Оно тебе надо? – Второй так же лениво пожал плечами. – Толку-то с него? Наверняка и пары грошей не наберется за штраф. Не тот фасон! А нам возиться.

– Ну, тоди заодно. Хотя за начальство – может быть шухер – помнишь, шо пьянчужка, которого мы в прошлый раз упустили, был какой-то важный за политический швицер.

– Да брось! – Жандарм откровенно зевнул. – Это было раз. Хочешь сказать, пьянь под решеткой Горсада важная птица? Не смеши мои тапочки! Пошли лучше спать.

– Ну давай хоть турнем! Шоб он так жил, как мы будем за это смеяться! Когда свалится с перепугу – за наш шухер! Хоть посмеемся… Или?

– Ладно. Но только если не за долго.

Жандармы не торопясь изменили направление и пошли прямиком к решетке Горсада, где виднелась неподвижно застывшая тень человека. Приближаясь, служивые приняли бравый, залихватский вид. И любитель гонять загулявших пьянчужек неожиданно рявкнул во всю силу своих легких.

– Здесь не стоять! Не положено! Здеся не тут!

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22 
Рейтинг@Mail.ru