Инга Викторовна Шепелёва Белый пароход

Играла та же пластинка, та же мелодия. Ты помнишь, когда я приходила к тебе по вечерам, вспомни, вспомни! Пусть разверзнутся над тобой облака забвения, пусть твоя жизнь остановится на мгновение, пусть ты снова увидишь меня – нарядную, разоренную, растерянную, влюбленную, молодую. Ты мог касаться меня, даже при рукопожатии нам казалось, что что-то горит изнутри, ты мог касаться меня под музыку, мы кружились на ковре у окна, у спущенных штор, под качающимся абажуром, мы были тенями, подсвеченными изнутри, мы тлели, мы полыхали, мы смеялись. Помнишь, когда мы смеялись у окна в твоей комнате, играла та же мелодия? Вспомни, вспомни. Это было давно, двадцать, тридцать, миллион лет назад, твой сын, наверное, уже сам стал отцом, твой маленький сын, я качала его на небесах, среди падающих, стремящихся звезд, обливаясь слезами, я кормила его оранжевым молоком. Разрежь меня, и в срезе ты получишь предательство, подкрашенное марганцовкой, в бордовых и сиреневых водянистых разводах, почти прозрачное, незримое – это моя материя, мое мясо, моя плоть, мои дети. Помнишь, когда я уходила из твоей комнаты, когда ты помогал мне надеть шубу и держал мои плечи, помнишь, играла та же мелодия? «Белый пароход»? Та-та-та… та-та-та… та-та… м-м-м…

Марта поднялась с дивана и кружилась по комнате, напевая и улыбаясь, как девушка перед выпускным балом кружится, примеряя праздничное платье. Верхний свет был выключен, горели лишь зеленая настольная лампа и мигающий глаз телевизора. Вечер подходил к концу, кусочек свободного времени, маленькой жизни, затерянной в вечных снегах. Она остановилась и стояла, напевая свою мелодию, и в глазах ее кружился зеленый огонек лампы и отражался поющий кот, и пианино, и сгорбленная спина молодой Марты в ситцевом халате над швейной машинкой. Косынка должна была быть на волосах, гигиена, она работала швеей еще несколько лет. Она так и не поступила в консерваторию. И все зудело внутри, и музыка воспоминания лилась и выливалась иногда, в яркие утра, в темные ночи одиноких горячих слез – она плакала еще много раз, но не помнила никогда об этом наутро. Она плакала во сне. И пальцы становились все тоньше, все горячей. Жадные пальцы, исколотые сломанными иголочками, посиневшие, туго замотанные грубыми нитками, багровые от застоявшейся крови, искусанные, заклеенные кровавым пластырем, завернутые в прозрачный платочек, ее пальчики, ее не исчезнувшая никуда нежность. Она гладила кошек на улице. Она гладила стены домов, почтовые ящики, швейную машинку (приятный черный выгиб в маленьких золотых завитках, прохладная сталь изнутри, укромные ящички). Она гладила свою маму по обвислым щекам, по тяжким морщинкам у шеи, она гладила пианино (матовый след от руки таял быстро, исчезал без следа на его лаковой груди). Она не могла больше терпеть, тишина, молчание ее сердца, это душило ее.

И Марта наконец заиграла. Это был шаг к спасению, жизнь вновь очертилась перед ней, и падающий снег засверкал, луна ласково таяла ночами, и текла по лицу, затекала в приоткрытый рот, и спала там, нежно замерев. Марта таскала пыльные кипы нот из стенного шкафа обратно в комнату, в коротеньком халатике и шлепанцах, с отросшими волосами, пожелтевшая уже, почти немая, она возрождалась теперь, и гладила жадно ладонями желтую рассыпающуюся бумагу, сидела на полу с карандашом, забыв обо всем на свете. Она заиграла. Едва коснувшись голодными пальцами клавиш, она покрылась вся, как сыпью, бриллиантовым налетом, сверкающая, как звезда, она удивленно смотрела на свои руки, и перламутровые волны вылетали из-под них, как ангелы из-под купола церкви, она играла, и из ее большого оленьего глаза медленно текла большая слеза.

Музыка приняла ее, раскрыла свои объятья, привлекла к себе, к своей невесомой огненной груди, поцеловала в голову, нежно прижала ее лицо к небу и не отпускала, и лечила, лечила. Потом Марта устроилась в музыкальную школу, стала учить детей. Она превратилась в стареющую женщину, побыв молодой совсем немного, никто сейчас не поверит, что она была молодой, юной. Кажется, юной она была меньше года. Но она не думала об этом, и пусть все вокруг утверждали обратное. Не молодость звонила внутри нее в свой ржавеющий колокольчик – не переросшая старая девочка с кувшином прогорклого масла в коричневой руке, а любовь, большая, как купол цирка, гулкая, как слово, выкрикнутое в колодец, бездонная, как глаза мучениц. Любовь в огне, несгораемая, стальная, похищенная, навечно уснувшая, не данная Марте за ее труды, за честность, за преданность, за горящее лицо, за остервенение сердца. Любовь, брошенная мимо гнутой стрелой, упавшая неподалеку. Не та, стремительная, свистящая в черном воздухе, не та. Пусть ей не досталась настоящая любовь, она будет беречь свою – упавшую у ног, закисшую, предательскую, хромую. И совсем не старость ведет Марту к черте ее безумия – как считают другие. И не песенка о том, что молодость прошла, не предоставив своего посланника, прошла и не расплатилась, играет навечно теперь в ее сердце, а песенка про белый пароход, тонущий сахарной точкой в бесконечной глуши, в черноте, про белый пароход, что, надрывно и грустно трубя, уходит за горизонт, за бурлящие ворота океана, в глухую тяжелую ночь, в ничто. Вот песенка ее сердца. И как она вспоминала – каждый аккорд, напевая в ванной и между уроками, – как заказала из Москвы ноты, с трудом, по знакомству, ведь она не знала (вылетело из головы – велика важность) даже имени композитора, как поставила их первый раз на подставочку перед глазами и как глаза ее засияли. Как засияли ее глаза – двумя океанами – черными, бесконечными, застывшими перед бурей, в которых светилось по пароходу, маленькие золотые иллюминаторы, вымпела, мачты, флаги неведомых стран, спасательные круги – бело-красные, картонные, шершавые – дань жестокой бездне, отразившейся в глазах Марты, когда пальцы ее ощупью, дрожа, находили знакомые звуки, как острые куски булыжников, покрытых засохшей пылью. Она вспоминала, но не злилась и не страдала больше – время залечило, запрятало самое обидное, превратило все в радость, доступную лишь прошедшему, лишь памяти, лишь молодости. Она вспоминала, и радость лилась из нее, как из открытой шкатулки, – светлым лучом, музыкой, у которой не было автора, космической музыкой смирения, покорности, памяти и любви, бессмертного волнения, свидания, растянувшегося на целую жизнь.

Город был маленький, уснувший на горле снежной мохнатой рыбы, и все дети этого города, в которых находили музыкальные способности, шли учиться в школу, где работала Марта. И очень многие попадали к ней в ученики. Сколько их прошло сквозь ее решетчатую заботу, узловатые пальцы, нервное сжиманье платка на экзамене, скольким пришлось вздрагивать от удара ее ладони в спину, спотыкаться, подбирая пальцы, как ноги маленьких запутавшихся лошадей на дрожащем льду клавиш. Сколько их ненавидело ее гневный голос и сколько их принимало – каждый раз – из ее длинных печальных рук папку с нотами, в которой среди идеально подобранных пьес, всегда разных, неизменно белел новенький, любовно отпечатанный листочек «Белого парохода». И они учили, и они играли, маленькие, вихрастые, смуглые, как яблочки, беленькие, как песцы, разновозрастные, бесконечные, они играли все, что она им приказывала. Они играли «Белый пароход», все как один, сообща, осторожно сливая время в огромный кувшин ее наслаждения, где оно варилось и выкипало, оставляя на стенках кристаллы того, что должно было быть ее счастьем. Играли и росли, росли и вырастали. Сдавая экзамен, наученным жестом вскидывая ручки над пастью концертного рояля, они отдавали ей последние почести, после классических произведений – всегда и неизменно играя «Белый пароход». И Марта принимала то, что принадлежало ей по праву, замерев в кресле первого ряда, в полупустом актовом зале, она вся напрягалась, вытягивалась как струна, и дрожащие слезы накипали в ее глазах, и мир ее падал. Другие учителя, сидящие рядом, лишь переглядывались, улыбались, пряча глаза, а Марта сидела, крепко сжав руки в замок, утопив их в натянутой ткани юбки, и великолепная, убивающая грусть заливала ее с головой, разливалась внутри, проникая внутрь сквозь уши, – жизнь ушла, ушла и не вернется, она закрывала глаза, и мир чернел и исчезал.

Ее ученики вырастали, длиннели, и грубели их пальцы, обрастая кольцами, мозолями, сбрасывая бесчисленные полумесяцы ногтей, ее ученики переставали быть детьми, бегущими в школу, и становились взрослыми, сбавляли шаг, и пятились, и черствели. Но каждый раз, слыша по радио или где-нибудь еще ту мелодию, они вздрагивали, и вспоминали, и смеялись между собой. Так, заболев, Марта заразила тем светом, той болью еще половину города, став учительницей любви, несбыточной и прекрасной. Но им не нравилось, вот в чем загвоздка. Им не нравилось, они жаловались, и директор, взмахнув рябым крылом, распорядился это прекратить.

Телевизор давно лишь шумел, освещая глухую ночь мигающим светом, все спало вокруг, и Марта уснула, ничего не прижимая к груди, только свои озябшие руки, только пустоту и молчание. Она согласилась.

Это не лунный календарь и не солнечные затменья делают дни такими. Это мы делаем дни такими, мы погружаемся, каждый в свое утро, как медленные хмурые аквалангисты, и только лишь немного волнуем тягучую воду вокруг нас, черную бесконечную воду, простирающуюся вглубь, и вдаль, и повсюду. Марта давно привыкла просыпаться раньше рассвета, она привыкла ко многому, и это утро, подкравшееся, как икота после бурных слез, застигло ее подготовленной, занесшей руку над будильником, готовым прозвенеть. Она всегда успевала проснуться раньше на секунду и каждый раз радовалась, выигрывая это маленькое состязание. Марта, привыкшая к слову «когда-то», Марта, проигравшая выигранное, Марта, трясущая игральные кости в сомкнутых ковшиком ладонях, Марта, идущая по следу, Марта-память, Марта-безысходность, Марта-подаяние, гордая Марта, опустошенная Марта, решительная, воспламеняющаяся. Марта в ванной. Она знала, что это утро не похоже на предыдущие, и, вроде бы должная проснуться новой после вчерашнего решения, она проснулась такой, как всегда. И глаза ее, свежие и молодые, все так же нежно смотрели на пианино, спавшее у окна в узорном оранжевом свете фонаря, тени огромных хлопьев утреннего снега скользили по нему, и по стене, и по ее грустному лицу. Она сидела, обняв колени, на нерасстеленном своем диване, она сидела, положив голову на колени, сидела, склонив голову, она встала и пошла умываться.

Если отмыть Марту до основания, если смыть с нее всю кожу, можно увидеть белые кости, но кроме белых костей можно увидеть и черные. Потому что внутри у нее клавиши. И кто-то играет на ней свою грустную и бесконечную мелодию, срывающуюся иногда в хаос, превращающуюся иногда в тишину. В это утро она смывает с себя кожу и надевает лучший костюм прямо на обнажившиеся сухожилия, на черно-белый остов, покрытый сочащимися артериями, застегивает позолоченные пуговицы прямо над голым сердцем, прямо над пустым зияющим горлом, где бьется и трепещет купол прозрачного фонтана слез. Она расчесывает волосы. Она не будет больше играть «Белый пароход». Она кладет в сумку немного бисера и ниток для обеденного вышивания, очки, ручку, журнал, зеркало, помаду, пудру. Она не будет больше играть «Белый пароход». Она надевает шерстяные носки, а затем унты, она надевает шаль, шапку, шубу и рукавицы. Она берет ключи с гвоздика, вбитого в стену. Она заглядывает в комнату, где стоит пианино, она смотрит и не заходит. Она выходит из дома. Она не будет больше играть «Белый пароход». Никогда.

Цветок, ставший узором, окно, ставшее зеркалом. Глыба льда, ставшая сердцем. Дверь, ставшая входом. Взгляд, ставший адом. Она постучалась в кабинет директора и быстро вошла, не дождавшись ответа.

– Я все поняла, что вы мне вчера говорили. Я сменю репертуар. Подумаю, чем можно заменить… пьесу, про которую вы говорили.

Она запнулась, не смогла произнести главного словосочетания в своей губительной речи, в своем отречении. Олег Евгеньевич, будто поймавший стрелу отчаяния, летящую мимо, вдруг поднял глаза от своих бумаг и посмотрел на Марту. Взгляд, ставший адом.

– Во-первых, сядьте, пожалуйста, Марта Георгиевна.

Марта послушно села в кресло, положив ладонь на клеенчатый подлокотник, она молчала, и глаза ее опять расширялись, росли, и летели по кабинету, прыгая то в сереющие окна и растворяясь там, как в уксусе, то в обитые деревом стены, то в пол. Прозрачные, голографические ее глаза настигали и пугали или вызывали жалость, Олег Евгеньевич сам не мог понять, что они вызывали в нем, он и боялся, и жалел, и грустил, но и смеялся немного, рассудительный и ироничный, он относился с усмешкой ко всем своим подчиненным, такой у него был способ. Но этот случай был другим, он столько лет закрывал на это глаза, Марта ведь была одной из лучших, если не сказать лучшей, в их школе, она учила так, что руки навсегда запоминали ту драгоценную, редкую, легкую манеру игры, которую уже мало где встретишь.

– Так вы говорите, что вы не будете больше предлагать ученикам «Белый пароход»?

– Да.

– Что «да»?

– Я не буду больше предлагать моим ученикам…

– Что предлагать? – Он понимал, что зашел слишком далеко, но уже не мог сдержать улыбку и смотрел на то, как она белеет и становится совсем прозрачной, почти исчезает.