Илая Мун Гонщик Монако

Мы с Кикой, хихикая, обсуждаем её новый, невесомо-белый купальник, как вдруг её смех замирает. Взгляд скользит куда-то за мою спину, и я оборачиваюсь.

Нас оценивает первый из гостей. Мужчина, небрежно салютовавший нам бокалом с янтарной жидкостью. Он полулежит на диване, закинув руку на спинку, вторая держит тонкую сигарету. Его белый льняной костюм выглядит безупречно, даже несмотря на расслабленную, почти томную позу. Когда я приближаюсь, до меня доносится терпкий, сладковатый запах дорогого табака, смешанный с ароматом выдержанного виски.

Но больше всего поражает не его внешность, а отрешенность. Кажется, здесь, физически, присутствует лишь его тело, в то время как сам он погружен в какой-то далекий, меланхоличный мир. Он напоминает скорбного принца, наблюдающего за придворными с высоты своего трона — взгляд отсутствующий, но при этом невероятно цепкий. Этот взгляд плывет по мне и вдруг останавливается на Кике, задержавшись на её огненно-рыжих волосах.

«Надеюсь, это не принесёт проблем…» — мелькает у меня в голове.

— Эй, Ганнибал Лектор! Оторвись от созерцания своего будущего ужина и прояви манеры, так в приличном обществе положено! — раздается насмешливый и громкий голос.

К нам приближается другой мужчина — полная противоположность первому. Золотоволосый, с залихватской улыбкой и торсом, от которого, кажется, исходит собственное солнечное сияние. Голый по пояс, он демонстрирует идеально проработанные мышцы, неся в руках два бокала с ледяными коктейлями.

— Рад знакомству, красавицы! Я Леопольд, но для всех просто Лео. Самый адекватный и весёлый из этой троицы. Держитесь меня, и ваш отдых станет незабываемым! — Он с лёгкостью обнимает нас обеих за плечи, широко улыбаясь своему мрачному товарищу. Его энергия такая заразительная и немного оглушающая.

— Он патологический шутник. Не верьте ни единому слову этого бабника, — плавно поднимаясь с дивана, произносит шатен.

Его движения медленные, почти ленивые. Он подходит к нам и протягивает руку, сухую и прохладную.

— Рик Маэль, — представляется он, и его взгляд, тёмный и тяжёлый, упирается в меня. — Я сразу понял, что балерина — именно ты. У моего друга безупречный вкус, — он слегка усмехается, уголок его рта дрожит, но в глазах не появляется ни искорки. Затем его внимание переключается на Кику. Взяв её руку, он с почти средневековой церемонностью прикасается губами к её тыльной стороне ладони. Жест очень изящный, но в нём сквозит такая отстранённость, что по спине пробегают мурашки.

— Ну, привет, Зефирка, — изрекает он глуховатым голосом. И так же внезапно, как и возник, интерес в его глазах гаснет. Он разворачивается и безразличной походкой направляется к бару, словно мы тут же перестали для него существовать.

Воцаряется неловкая пауза, которую нарушает Кика, с нервным смешком спрятавшись за свой коктейль:

— А мы уже далеко отплыли? Я, кажется, передумала нежиться на яхте и греть на солнце свой сахарный зад. Можно вернуться?

Я придвигаюсь к ней ближе и шепчу, кивая в сторону удаляющейся фигуры Рика и сияющего Лео:

— Интересно, что общего у этого солнечного денди и молодого Распутина? Они же с разных планет.

— Его я боюсь, — тихо, почти беззвучно признается Кика. Её взгляд становится стеклянным и отсутствующим — так бывает, когда она мысленно пытается скрыться от реальности.

— Ничего, просто будем держаться Лео! — подмигиваю ей с наигранной бодростью, которой сама не чувствую. — Пойдём, переоденемся. Возможно, всё покажется проще, когда мы будем в купальниках, а не в этих лохмотьях, − приглаживаю руками свой мокрый сарафан.

И, взяв её за руку, тяну за собой к лестнице, оставив за спиной двух таких разных мужчин и ощущение, что эти выходные приготовили для нас не только солнце и море.

Мы с Кикой, словно две перепуганные, но взбудораженные птички, укрываемся в каюте, которую великодушно обозначили «Victoria». Воздух здесь пахнет свежим бельем, дорогим деревом и едва уловимыми нотами морской соли. Кика, порывисто вытаскивает вещи из сумки, вдруг замирает, и все ее легкомыслие куда-то испаряется.

— Тили… — ее голос дрожит. — Я не вижу его. Фотоаппарата. Я… я, наверное, оставила его в катере.

Она говорит о старенькой «Зенит», доставшейся ей от матери. Не просто камера — талисман, связующая нить, ее самый ценный груз.

— Ничего, сейчас найдем, — я стараюсь звучать уверенно, хотя внутри все сжимается. Оставлять ее одну в таком состоянии не хочется. — Ты переоденься, я быстро схожу, узнаю у матроса, куда припарковали катер.

Выскользнув из каюты, оказываюсь в полумраке узкого коридора. Яхта, такая просторная сверху, внизу оказывается лабиринтом из полированного дерева и матовых светильников. Я открываю одну дверь — там находится техническая кладовая. Вторую — просторная каюта с разбросанными вещами Лео, пахнущая его насыщенным парфюмом. Третью — мрачноватое помещение, где на столе лежат чертежи, и стоит недопитый бокал виски. Рик. Я прикрываю дверь быстрее, будто обжигаюсь.

Сердце начинает отчаянно стучать. Где же наша каюта? В конце коридора есть еще одна дверь. Сделав глубокий вдох, я нажимаю на ручку и спотыкаюсь о чью-то спортивную сумку, едва не кувыркнувшись внутрь.

И застываю.

Комната огромная. Не каюта, а полноценная спальня. И прямо передо мной, занимая почти все пространство, стоит белоснежная кровать размера «king-size». На ней, развалившись среди горы атласных подушек, лежит Лекс. Без футболки, лишь в одних шортах, и читает что-то на планшете. Свет из круглого иллюминатора золотит его загорелую кожу, подчеркивая рельеф мышц на животе и груди.

Я стараюсь не пялиться, отводя взгляд на детали, которые лишь усиливают реальность происходящего.

Над кроватью висит полупрозрачный белый балдахин, колышущийся от морского бриза. На прикроватной тумбочке стоит кристальный сосуд с безупречными белыми розами. Рядом — серебряное ведерко со льдом, из которого кокетливо выглядывает горлышко бутылки шампанского «Кристалл», и два узких фужера.

У меня перехватывает дыхание. Это не просто каюта. Это ловушка. Идеально продуманная, роскошная и абсолютно безумная.

«Он что, издевается?»— шепчу сама себе, но он к счастью этого не слышит.

Лекс отрывается от планшета. Его взгляд ползет по мне, с головы до ног, медленный и оценивающий, и в уголках его глаз собираются смешливые морщинки.

— Единственная кровать? — выдавливаю я, чувствуя, как жар заливает щеки.

Я и так на 99% знаю ответ.

— Похоже на то. Не переживай, я не кусаюсь, — он пожимает плечами, удобнее растягиваясь на матрасе, и от этого движения играет каждая мышца его пресса.

«Да уж, как же», — вихрем пронесится у меня в голове.

— Ты ошибся каютой, Декслер? — делаю шаг к кровати, раздвигая руками легкую ткань балдахина. Мои пальцы слегка дрожат. — Это комната для влюбленных, а не самовлюбленных.

Обвожу пальцем его растянувшийся силуэт, пытаясь сохранить остатки бравады.

— Такая большая кровать только в нашей каюте, — парирует он, приподнимаясь на локтях. Он проводит языком по губам, и этот простой жест кажется невероятно сладострастным. — Во всех остальных — скромные односпальные.

«Нашей…»

Фраза висит в воздухе, густая и сладкая, как дым от дорогой сигары. Нашей каюте. С какой стати он решил, что эта каюта — наша? Что я вообще сюда приду?

Мой взгляд спускается с его расслабленной позы на невероятных размеров кровать. Она кажется еще больше из-за этого нелепого романтичного балдахина. Это не просьба и даже не предложение. Это констатация факта, произнесенная с той же уверенностью, с какой он объявляет о своей победе на гонке по внутренней связи.

«Пит-стоп завершен, возвращаюсь на трассу. Матильда будет спать в моей кровати».

В голове несутся обрывки мыслей, быстрые и панические:

«Это такой изощренный способ намекнуть, что фиктивность наших отношений заканчивается за закрытой дверью?»

Я ощущаю прилив горькой обиды, знакомой каждому, кого считали декорацией. Я — балерина. Мое тело — мой инструмент, моя святыня и моя крепость. Его границы выстраивались годами из боли у станка, из строгих взглядов педагогов, из необходимости защищаться от слишком навязчивых поклонников. И сейчас этот человек, с его самоуверенной ухмылкой, так просто взял и провел черту прямо через все эти годы защиты.

Он не спросил. Он заявил. Как о чем-то само собой разумеющемся. Как о том, что я уже согласилась, просто поднявшись на борт его яхты.

Возмущение подступает к горлу горьким комом. Я сглатываю его, заставив себя выпрямиться. В позе улавливается выученная годами выправка — спину ровно, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят. Не защищаясь, а готовясь к противостоянию.

— Похоже, здесь не хватило одного важного слова, — мой голос звучит холоднее, чем я ожидала. Он режет воздух, как лезвие конька по льду.

Лекс приподнимает бровь, явно заинтригованный внезапной переменой в моем тоне.

— Какого? — лениво интересуется он.

— «Возможно», — чеканю я. — Или «если ты не против». Или даже банального «как насчет». Фраза «такая большая кровать только в нашей каюте» подразумевает общее решение. А его, насколько я помню, не было.

Я делаю шаг вперед, теперь уже сознательно окидывая кровать оценивающим, почти театральным взглядом.

— Она и правда, большая. Сомневаюсь, что мы будем делить ее ночью. Если только ты не планируешь спать в ванной, — я киваю в сторону двери в ванную комнату. — В вашей гоночной команде наверняка есть строгий регламент на сон. Рекомендую его придерживаться.

И тут до меня доходит. Осознание ударяет, как ледяная волна, смывая весь мой праведный гнев и оставляя за собой лишь леденящее чувство паники.

Мы пара.

С точки зрения всего мира, Лекс Декслер и его загадочная возлюбленная Матильда неразлучны. Мы должны держаться за руки, обмениваться нежными взглядами, делить одно мороженое на двоих на набережной Монако. И, само собой, мы должны делить одну каюту. Одну большую, невероятно романтичную кровать с балдахином и шампанским.

Если я сейчас уйду, это будет выглядеть дико. Странно. Подозрительно. Лео, этот вечный шутник, обязательно поднимет на смех. А Рик… Рик с его пронзительным, все видящим взглядом наверняка заподозрит неладное. Он уже смотрит на нас как на интересный экспонат под стеклом. Малейшая трещина в нашем образе — и он разобьет его вдребезги одним точным вопросом.

Весь наш тщательно выстроенный фасад, все эти месяцы притворства перед камерами — все рухнет в одно мгновение из-за моего внезапного приступа стыдливости. Контракт, о котором мне так доходчиво объяснили юристы Лекса, был четок: публичный образ — это одно, а личное пространство — совсем другое. Но здесь, в замкнутом пространстве яхты, эти две реальности столкнулись лоб в лоб.

Мой протест застревает у меня в горле. Я ощущаю, как вся моя бравада иссякает, сменяясь тяжелой, неприятной покорностью. Я — актриса, играющая роль. И сейчас мой выход на сцену.

Я медленно разжимаю пальцы, которые сами собой сцепились в кулаки, и делаю шаг от двери обратно в комнату. Плечи мои опускаются, но не от смирения, а от осознания поражения.

Я избегаю смотреть на него, мои зрачки тонут в узорах на роскошном персидском ковре. Мне жгуче стыдно — не за возможные последствия в этой кровати, а за свою мгновенную капитуляцию. За то, что я так легко сдаю свои границы ради продолжения спектакля.

— Конечно, мы будем здесь, — добавляю уже почти механически, отводя глаза к своему чемодану. — Это… логично. Не вызовет лишних вопросов.

Внутри все скручивается в тугой, болезненный комок. Балерина, привыкшая к жесткой дисциплине и тотальному контролю над своим телом, только что добровольно отдала этот контроль в руки другого человека. Ради игры. Ради денег. Ради абсурдной случайности, которая привела меня в эту позолоченную клетку.

Я поднимаю голову и, наконец, встречаюсь с его зелеными озерами. В его глазах я не вижу ни торжества, ни насмешки. Лишь спокойное, изучающее понимание. Он все знал. Он знал, что я пойму. И он просто ждал, когда до меня это дойдет.

— Не переживай, Тиль, — повторяет он свою мантру, но на этот раз в его голосе звучит не насмешка, а что-то похожее на… гарантию? — Правила игры остаются прежними. Просто сцена стала немного теснее.

Он указал подбородком на вторую дверь в комнате.

— Там гардеробная и еще один диван. Он раскладывается. Вполне себе кровать. Я не монстр, чтобы отнимать у леди ее личное пространство. Просто убедись, что все видят, как ты заходишь сюда на ночь.

Облегчение накрывает меня с такой силой, что у меня подкашиваются ноги. Он не собирался требовать исполнения супружеских обязанностей. Он просто думал на два шага вперед, как всегда на трассе.

Я не в силах вымолвить ни слова. Стыд сменяется странной, щемящей благодарностью. И новым, еще более гнетущим осознанием: эта иллюзия, эта игра — она гораздо глубже и сложнее, чем я могу представить.

И выйти из нее будет уже не так просто.

— Помочь завязать бикини, Тиль-Тиль? — снова нахально врывается в мои мысли, он садится на край кровати, и его взгляд становится прямым, хищным, обжигающим.

«Он невыносим!»

Закатываю глаза:

— У меня слитный купальник, — инстинктивно скрещиваю руки на груди, чувствуя себя абсолютно голой под его взором.

— Все равно. Развязывать у меня получается лучше, — он цокает языком, и его ямочки на щеках становятся еще шире. И затем, к моему полному и абсолютному изумлению, он начинает расстегивать свою пряжку на шортах.

Я резко отворачиваюсь, чувствуя, как огненная волна накатывает на лицо и шею.

— Расслабься, я не в первый раз плавки надеваю, — доносится до меня его смеющийся, бархатный голос.

Глубоко вздохнув, заставляю себя медленно повернуться, глядя куда-то в пространство над его головой. Но периферийное зрение предательски фиксирует сцену: смуглая кожа, упругая линия бедер, низкий живот…

«Гореть мне в аду».

Это не просто тело. Это произведение искусства, выточенное дисциплиной, скоростью и силой. Каждая мышца очерчена с идеальной четкостью, словно у античной статуи, ожившей и дышащей. Его кожа, тронутая ровным загаром, кажется гладкой и горячей на ощупь.

В его глазах читается глубочайшее удовольствие от моего замешательства, от того, как я не могу отвести взгляд.

— Если ты не прекратишь так смотреть на меня, — тихо, почти ласково произносит он, — Тоя возьму свои слова обратно.

Прежде чем я успеваю что-то сообразить, он берет мою руку. Его пальцы обжигающе горячие. Он подносит мой большой палец к своим губам и… легонько прикусывает его.

Не больно. Изысканно-предупредительно. Чувственно.

Я открываю рот, но звук застревает в горле, оставив лишь безмолвный, влажный вздох. Мозг отказывается обрабатывать происходящее.

«Он что, только что УКУСИЛ меня?»

Секунда, две, три…

Выдергиваю руку, хватаю чемодан и, как ошпаренная, рвусь в спасительную нишу ванной комнаты, с треском захлопывая за собой дверь.

Зеркала, дублирующие друг друга, множат мое перекошенное паникой отражение. Опираюсь о раковину из черного мрамора, пытаясь перевести дух. Воздух пахнет дорогим гелем для душа и моей собственной иррациональной паникой. Из-за двери не доносится ни звука.

Достаю из сумки свой скромный черный слитный купальник и верчу его в руках. А потом взгляд падает на маленький, сверкающий сверток на дне. То самое белое бикини, которое я купила на распродаже в порыве несвойственной мне смелости и так ни разу не надела.

Смотрю на свое испуганное лицо в зеркале. На белую розу в хрустальной вазе, стоящую на столешнице, представляя свое отражение в черном, строгом купальнике балерины.

«А плевать на все!»

С решимостью, которой сама от себя не ожидаю, отбрасываю прочь черный купальник и достаю крошечное белое бикини. Кончиками пальцев провожу по шелковистой ткани, а потом улыбаюсь своему отражению — дерзкой, вызывающей улыбкой, которой у меня никогда не было.

Игра только начинается.