Игорь Андреевич Филиппов Сын за отца

Посвящается моему отцу, контр-адмиралу Андрею Михайловичу Филиппову, командиру 1-й Севастопольской ордена Нахимова 1-й степени бригады торпедных катеров Черноморского флота, а также всем катерникам 1-й бригады, геройски сражавшимся в суровые годы Великой Отечественной Войны…

Затравка

Мысль о необходимости написания книги о жизни отца пришла ко мне в мае 1990-го года, когда мы с женой были в отпуске, в военном санатории ВМФ СССР, в посёлке Песчаное, на западном берегу Крыма. Приехав на экскурсию в Севастополь, мы сразу направились в Военно-исторический музей Черноморского флота, предвкушая увидеть экспонаты, связанные с боевой деятельностью моего отца, Андрея Михайловича Филиппова, воевавшего с первого дня Великой Отечественной Войны на Чёрном море командиром 1-й бригады торпедных катеров (1-й БТКА), в то время капитана 1 ранга.

С 22 июня 1941 г. и до освобождения Севастополя в мае 1944 г. отец участвовал со своей бригадой во всех операциях по обороне, а потом и по освобождению Одессы, Севастополя, Новороссийска, Кавказа и Крыма. За выдающиеся боевые успехи бригада под его руководством заслужила наименование Севастопольской и стала орденоносной, получив на своё Знамя орден Нахимова I-й степени. После освобождения Севастополя, отец стал командиром Севастопольской Военно-морской базы (ВМБ) – Главной базы Черноморского Флота. В ноябре 1944 года отец получил звание контр-адмирала, став им в 35 лет. За время Великой Отечественной Войны отец был награждён флотоводческим орденом «Ушакова II-й степени», тремя орденами «Красного Знамени», орденом «Красной Звезды», медалями «За оборону Одессы», «За оборону Севастополя», «За оборону Кавказа», «За Победу над Германией». После войны он был награждён именным оружием от Министра Обороны Советского Союза, орденом «Ленина», четвёртым орденом «Красного Знамени», медалью «За боевые заслуги» и другими медалями, включая иностранные.

Мы с женой собирались также посмотреть, как размещены в витринах вещи отца, переданные моей мамой – Ниной Алексеевной Филипповой - сотруднику музея, приезжавшему в Ленинград осенью 1978 года: орден Ушакова II степени (№ 43) и курительная трубка, сделанная умелыми руками сослуживца-катерника Героя Советского Союза Константина Георгиевича Кочиева в подарок отцу.

В 1980 г., уже после ухода из жизни моей мамы, у нас побывал научный сотрудник другого музея – Героической обороны и освобождения Севастополя, приехавший в Ленинград с теми же целями. Посмотрев у него удостоверение сотрудника музея, я передал ему отцовский парадный мундир контр-адмирала и несколько фотографий, поставив подпись в соответствующем документе.

Каково же было наше разочарование, когда среди выставленных экспонатов Военно-исторического музея ЧФ мы не нашли ни одного, рассказывающего об отце, в том числе не было и ордена Ушакова, не было фотографий отца, а о боевом пути 1-й БТКА можно было узнать совсем немного. В тоже время действия 2-й БТКА и её командира капитана 2 ранга Виктора Трофимовича Проценко, переведённого на Черноморский Флот (ЧФ) с Тихоокеанского Флота (ТОФ) в конце апреля 1943 года, были представлены в большом объёме, с его фотографиями и фотографиями пяти Героев Советского Союза из 2-й бригады. Среди них были помещены «вперемешку» и семь Героев Советского Союза из 1-й БТКА, чьи фамилии и подвиги я знал из рассказов отца. Как же так? Ведь посетители музея могли подумать, что все Герои Советского Союза - катерники ЧФ - воевали исключительно во 2-й БТКА… Однако в 1-й БТКА на протяжении всей войны и катеров, и личного состава было всегда больше, чем во 2-й БТКА, на то она и называлась первой, то-есть всегда была основой для выполнения боевых заданий командования ЧФ.

Обратившись с этими вопросами к сотруднице музея, я задал и другие: почему нет ни слова о первом - после освобождения города - командире Севастопольской ВМБ, моём отце, который поистине совершил подвиг, руководя воссозданием главной военно-морской базы ЧФ, разрушенной до основания? Почему на стендах почти нет информации о боевых делах первых командиров 2-й БТКА: капитанов 2 ранга Александра Александровича Мельникова и Сергея Степановича Савина, воевавших во главе 2-й бригады с начала войны до апреля 1943 года, то есть в самые страшные и трудные дни? И, наконец, где же переданные сотруднику музея вещи отца: орден и трубка? Возможно, вещи хранились в запасниках? На эти вопросы нам была представлена лишь информация об однофамильцах отца - участниках обороны Севастополя на суше, а относительно направленного в Ленинград сотрудника музея последовал категорический ответ: «Не направляли!» Ушли мы из музея с чувством чего-то неправильного, недостойного, даже постыдного…

Мы так расстроились, что в Музей героической обороны и освобождения Севастополя не пошли. А зря! Парадный мундир и фотографии отца бережно хранились в Музее все эти годы.

…

90-е годы прошлого века были связаны у большинства военных моряков с ощущением катастрофы, постигшей наш Военно-морской флот, и произошедшей по вине людей, стоявших тогда во главе нашей великой страны. В 1995 году я ушёл из ВМФ в звании капитана 1 ранга, хотя мог бы ещё служить не менее пяти лет, однако обида за Флот не позволила продолжить службу.

После ухода со службы я боролся за выживание своей семьи, занимаясь изготовлением чучел зверей и птиц на продажу, публикуя рассказы и статьи в журналах и газетах об охоте и охотничьих собаках, в том числе и в изданиях Российского масштаба. В 2011 году вышла из печати моя первая книга «Собачья душа», в 2017 – вторая книга «Полвека с английским сеттером», потом третья – про детские послевоенные годы, далее – о прекрасном времени курсантской учёбы в Высшем Военно-морском училище радиоэлектроники имени А.С. Попова… И как-то само собой получалось, что ни одна книга не обходилась без воспоминаний об отце, о его характере, о его действиях в разные периоды жизни и службы, о его охотах и бережном отношении к Природе, о семейных делах, о советах из его жизненного опыта, которыми он успел поделиться со мной. Меня интересовало, зачем он поступал в каких-то случаях так, а не иначе, почему разговаривал со мной в особой манере, в какой не разговаривал с другими людьми. Вспоминал я и 1964 год, когда он, находясь в госпитале и предчувствуя близкую кончину, старался передать мне как можно больше своих знаний, надеясь, что я хотя бы что-то запомню.

Собрав довольно большой объём материалов, я приступил к написанию первой части книги: о детских годах отца, о его учёбе в Военно-морском училище им. Фрунзе, о службе на Балтике, на Тихом океане, учёбе в Военно-морской академии. Над этой частью работалось легко и увлекательно.

Перешёл к части, посвящённой Великой Отечественной войне. Понимая, что этот период жизни отца – самый главный, я интересовался любой информацией о войне на Чёрном море. С давних времён в нашей семье хранился большой свёрток с письмами и фотографиями – семейный архив, начатый с переписки моей бабушки Марии Ивановны Ивановой (Колесовой) и моего деда Алексея Васильевича Иванова, с их первой встречи в дореволюционном Петрограде. В архиве меня больше всего интересовала переписка моих родителей во время Отечественной войны. Подробное изучение этих писем многое прояснило. Прорабатывая и другие материалы о войне - документы, архивы, приказы, мемуары участников - работа моя шла спокойно и уверенно, и мне казалось, что так и пойдёт до самого окончания книги.

Однако Судьбе было угодно, чтобы, просматривая послевоенную переписку родителей и их знакомых, я неожиданно наткнулся на письмо, датируемое 3 ноября 1977 года, от капитана 1 ранга в отставке Ивана Никифоровича Погорлюка моей матери Нине Алексеевне Филипповой. Иван Никифорович прошёл всю войну на Чёрном море в составе 1-й БТКА, начав службу командиром торпедного катера, и закончив войну начальником штаба дивизиона бригады в звании капитан-лейтенанта.

Письмо меня сначала просто «убило», а потом, при зрелом размышлении, дало окончательный толчок к написанию книги не только об отце, но и как можно полнее о героях-катерниках 1-й БТКА. Полный текст письма можно прочитать в Приложении II, в конце книги. Советую читателю сразу прочитать письмо, не откладывая на потом.

В письме Иван Никифорович сообщал о неблаговидных поступках, совершённых контр-адмиралом Виктором Трофимовичем Проценко в своих мемуарах, опубликованных в 1973 году, уже после смерти моего отца, и выражавшихся в присвоении заслуг катерников 1-й БТКА себе и своей 2-й бригаде.

Так, по мнению капитана 1 ранга И.Н. Погорлюка, контр-адмирал В.Т. Проценко в своей книге («Мгновение решает всё». М., Воениздат, 1973), описывая Новороссийскую десантную операцию, «…присвоил себе (2-й БТКА) наши 20 экипажей с личным составом и командирами, и можно разобрать, чьи это люди, только по номерам торпедных катеров, фамилиям командиров, краснофлотцев и старшин; для читателей же ясно, что все 30 экипажей – 2-й бригады».

Уже через день у меня в руках появилась книга В.Т. Проценко. Нашёл в тексте описание Новороссийской операции. Даже самое поверхностное прочтение дало мне возможность понять возмущение И.Н. Погорлюка: В.Т. Проценко, описывая в своих мемуарах бесспорно героические действия 2-й БТКА, не задумываясь, прибавлял к ним описание боевых действий катерников 1-й БТКА, не упоминая принадлежности катеров. В результате такого «словоблудия» у читателя могло (или должно было) сложиться мнение, что почти все боевые действия производила 2-я БТКА, а 1-й бригады как бы и не было вовсе, как не было участия в этом и командира 1-й БТКА капитана 1 ранга А.М. Филиппова. Но ведь даже подготовка к операции шла совместно двумя бригадами, при самом деятельном участии и руководстве обоих командиров бригад, их штабов, инженеров и всего личного состава катерников, что точно известно.

Иван Никифорович приводил в письме факты, что в Новороссийской операции от 1-й БТКА участвовало и катеров, и личного состава, значительно больше, чем от 2-й БТКА. На самом деле, так и было: в Новороссийской десантной операции всего принимал участие 31 катер: 4 артиллерийских и 27 торпедных (по другим источникам 32 катера). Из них катеров 1-й БТКА было 18 (или 19) единиц, 2-й БТКА – 13 единиц. Когда читатель дойдёт до описания Новороссийской операции, то увидит в этом разделе подробное распределение катеров обеих бригад по отрядам для выполнения планируемых боевых задач.

Далее слова Ивана Никифоровича, в которых так и слышится скепсис: «…16 сентября 1943 года Новороссийск взят, а в Приказе Верховного Главкома отмечается только 2-я бригада. Ура!»

Командовал высадкой десанта командир Новороссийской ВМБ контр-адмирал Георгий Никитич Холостяков, который и рекомендовал командующему ЧФ вице-адмиралу Льву Анатольевичу Владимирскому (временно сменившему вице-адмирала Филиппа Сергеевича Октябрьского) назначить командиром сводного отряда торпедных катеров командира 2-й БТКА капитана 2 ранга В.Т. Проценко, всего четыре месяца назад прибывшего с ТОФ с должности командира дивизиона, и почти не имевшего боевого опыта.

Прочитал я и мемуары Г.Н. Холостякова о Новороссийской операции («Вечный огонь». М., Воениздат, 1976 г. и второе издание «В боях за Крым и Новороссийск». М., «Вече», 2025 г.), в которых не только не обнаружил и намёка на фамилию отца, но и на 1-ю БТКА. Для Г.Н. Холостякова их просто не существовало… Георгий Никитич предпочитал рассказывать просто о «бригаде под командованием В.Т. Проценко». Повторю ещё раз, что подготовка этой серьёзной операции происходила двумя бригадами совместно, с привлечением командиров, штабов, инженеров, офицеров, старшин и краснофлотцев обеих бригад, и бесценный опыт воевавших с первых дней войны комбрига А.М. Филиппова и личного состава 1-й БТКА был в это время востребован на все 100%.

В письме Погорлюка прямо сказано, что «…тогда, в сентябре 1943 года, по вине Холостякова обокрали наше соединение, унизили».

При более внимательном прочтении мемуаров Г.Н. Холостякова я убедился, что, рассказывая и о других боевых операциях на ЧФ с участием торпедных катеров 1-й БТКА, он точно также «забывал» и бригаду, и её командира… Так, описывая события крупнейшей на ЧФ Керченско-Феодосийской десантной операции конца 1941 года, в которой отец командовал вторым эшелоном десанта с высадкой горно-стрелковой дивизии в порт Феодосию, и, получив при бомбёжке серьёзную контузию от взрывной волны серии авиабомб, остался в строю, Г.Н. Холостяков «ухитрился» совсем не упомянуть фамилию А.М. Филиппова.

Точно также «забыл» Холостяков комбрига 1-й БТКА и при Керченско-Эльтигенской десантной операции 1943 года, где Андрей Михайлович командовал торпедными катерами обеих бригад, прикрывая переход судов и кораблей с десантом, и высадку десанта.

А вот главком ВМФ СССР Николай Герасимович Кузнецов в своих мемуарах упоминал действия 1-й БТКА неоднократно, «не стесняясь» называть фамилию комбрига 1-й БТКА А.М. Филиппова. Вот, к примеру, его слова о Керченско-Эльтигенской операции: «Десантные отряды на переходе и в момент высадки прикрывал отряд из 12 торпедных катеров под командованием капитана 1-го ранга А.М. Филиппова» («Курсом к победе». М., Вече, стр. 315).

Как видим, в памяти главкома боевые дела 1-й БТКА и её комбрига сохранились твёрдо, в отличие от «ослабевшей» памяти Г.Н. Холостякова и В.Т. Проценко.

Далее мне попались мемуары катерника Дмитрия Тимофеевича Пигарева, который сделал довольно интересный обзор действий советских катерников на всех воевавших флотах («На торпедных катерах», М., Воениздат, 1963 г.). Однако и в его мемуарах, при описании действий черноморских катерников, нет ни одной фотографии командира 1-й БТКА капитана 1 ранга А.М. Филиппова, а из всех успешных боевых действий 1-й БТКА под его руководством описана только постановка мин в Керченском проливе в 1943 г., зато фотографии В.Т. Проценко есть в двойном экземпляре, как в боевые годы, так и в мирные, а далее – всё тоже: читатель узнаёт, что почти все успешные ратные дела выполнены катерниками 2-й БТКА и комбригом Проценко…

Даже когда Д.Т. Пигарев на стр. 139 своих мемуаров всё же вспоминает: «1-я бригада торпедных катеров заслужила почётное наименование «Севастопольской». На древке её боевого знамени орден Нахимова II степени…», он - ошибочно или нет - понижает почётную награду, так как 1-я БТКА была награждена орденом Нахимова I степени. И это не мелочь. Такие ошибки недопустимы!

Далее, на стр. 142, Д.Т. Пигарев перечисляет: «Ответственные должности занимают ныне многие бывшие командиры соединений торпедных катеров. Вице-адмирал А.В. Кузьмин – начальник ВМУ. Вице-адмирал Г.Г. Олейник командует Каспийской флотилией. Контр-адмирал В.Т. Проценко работает в центральном аппарате Министерства обороны. Контр-адмирал Г.Д. Дьяченко – начальник кафедры одной из академий». И только для контр-адмирала А.М. Филиппова, командира 1-й БТКА с 1941 по 1944 гг., не нашлось места, а ведь мемуары Пигарева напечатаны в 1963 г., когда А.М. Филиппов уже третий год был начальником факультета ВМА…

…

Продолжает Иван Никифорович Погорлюк: «Вторую подлость Проценко совершил в сентябре 1975 года, когда пригласил в Геленджик и Новороссийск на встречу личный состав 2-й и 1-й бригад. Там он с тем же … Холостяковым на митингах и собраниях нигде не упоминал 1-ю бригаду, говорили только о личном составе 2-й БТКА. О 1-й БТКА только сказали, что она иногда тоже в Геленджик приходила базироваться…

…На товарищеском обеде 15 сентября 1975 года я, как патриот 1-й БТКА, выступил и дал достойную отповедь этому «флотоводцу» самовлюблённому, Проценко. Я сказал, что Вы - Проценко - поступили нечестно, не по-товарищески, нигде не упомянув о действиях личного состава 1-й БТКА. А ведь брали Новороссийск вместе? Правда, командовали торпедными катерами Вы (это дело командования), но нас - с 1-й БТКА - было в три раза больше! (Очевидно, Иван Никифорович имеет в виду количество личного состава). Все сидящие здесь это знают, у нас была боевая дружба и взаимодействие, и эту боевую дружбу Вам не нарушить до конца нашей жизни. После моего выступления все 250 человек, в том числе и личный состав 2-й БТКА, мне аплодировали, а Проценко стал красный, как буряк. Его смутили аплодисменты всего сидящего зала, и совесть не выдержала. Стояла в воздухе неловкость, и все скоро разошлись».

А далее я прочитал слова Ивана Никифоровича, которые многое прояснили: «Проценко наводнил все музеи своими фото, и всё в адмиральской форме, а фотографию командира 1-й БТКА ему нежелательно выставлять, так как это для него невыгодно…»

…

Вот такое письмо прочитал я, и сразу прочитал во второй раз, а потом и в третий… Неужели, всё это правда? Но ведь даже малое умаление геройских подвигов людей, борющихся за Родину – уже преступление в глазах окружающих, а тут, по сути дела, было не умаление, а тихая кража чужих подвигов и присвоение их своей бригаде, то есть – и себе. Но, не скрою - сомнения одолевали…

А потом пришло решение – надо разобраться! Как ни трудно это было после стольких лет: ведь люди, читая мемуары, верили и Проценко, и Холостякову, а далее и тем, кто позже воспользовался их материалами, сославшись на эти «факты» в своих статьях, диссертациях, художественных произведениях, кинофильмах.

Иными словами, определённые исторические события, произошедшие много лет назад, постепенно перетекли из неформальной коммуникативной памяти в область культурной памяти, закрепившись в ней в виде мемуаров, статей, документов и т.п., но с ошибками, допущенными по вине В.Т. Проценко и недомолвок Г.Н. Холостякова. Как теперь быть с этим? Получалось так, что мне, задумавшему книгу об отце, и работавшему над книгой именно в рамках текущей информационной ситуации, необходимо было по-новому интерпретировать ключевые события и поступки героев.

Научные определения коммуникативной и культурной памяти я почерпнул из статьи А.Д. Попова в вестнике Южно-Уральского Государственного Университета о «Социально-гуманитарных науках» (см. Список проработанной литературы за № 30). Статья мне понравилась, и я взял из неё эти основные определения.

Теперь постараюсь пояснить, как понимаю всё это сам. Любые совершённые людьми действия, тут же превратившись в события, выстраиваются и существуют во времени и пространстве в определённой последовательности. Если люди, присутствующие при этих событиях, или сами совершившие их, успевают как-то закрепить их для других людей, поведав, как всё происходило на самом деле, то в дальнейшем эти события навсегда занимают своё место в культурной памяти нашего народа. Однако за свою жизнь, уже не малую, я неоднократно убеждался: когда дело касалось памяти прошедших событий, некоторые люди склонялись к подтасовке фактов, нарушая последовательность и суть событий, произошедших ранее, вступая тем самым в преступный сговор со своими «хотелками», иначе – со своей Совестью. Про таких людей существует военная поговорка: «Картина боя становится тем красочнее, чем дальше ты находишься от этого боя, как в пространстве, так и во времени». Короче говоря, мне надо было исправить некоторые эпизоды исторических событий, «искривлённые» и уже закреплённые в культурной памяти нашего народа.

Задача, которую я сам себе поставил, угрожала мне большими трудностями её решения. И, говоря откровенно, грозила неприятностями в случае моих ошибочных выводов. Однако, оглянувшись на свою прожитую жизнь, я с удовольствием отметил, что никогда не отказывался от трудных дел, грозящих неприятностями. Да и обратного пути для меня уже не было, а ждать, что некоторые исправленные в книге события и поступки когда-нибудь войдут в область культурной памяти нашего общества, не стоило, хотя бы по причине моего возраста. По крайней мере, пока не найдётся для этого настоящий историк-исследователь, который профессионально объяснит причины неблаговидных поступков контр-адмирала В.Т. Проценко при написании книги мемуаров и «умелые недомолвки» в мемуарах вице-адмирала Г.Н. Холостякова. Возникшее в моей Душе чувство своего права на создание правдивой книги об отце заставило меня «закусить удила» - биографическая книга об отце в любом случае должна была увидеть свет.

В связи со всем вышеизложенным, мне бы очень хотелось задать вопрос контр-адмиралу В.Т. Проценко, получившему это звание в мирное время: «Товарищ контр-адмирал, что же заставило Вас хитрить в своих мемуарах, коверкать события, заниматься приписками, уничтожая тем самым память о боевых подвигах Ваших боевых товарищей из 1-й БТКА?»

Ответ, к сожалению, невозможен… Непроизвольно возникал вопрос: «А могло быть так, что «хотелки» Проценко постепенно превратились в навязчивые идеи о как бы фактическом исполнении его желаний?» Тогда можно было подумать о некотором психическом расстройстве... но это вряд ли. А что тогда? Зависть? Или другие причины? Но меня снова смущало то обстоятельство, что мемуары Проценко увидели свет уже после смерти моего отца.

А вот его посещение музеев и «наводнение» их своими фото, одновременно убирая фото 1-й БТКА, как пишет И.Н. Погорлюк, и как я сам убедился в 1990 году, побывав в Севастопольском музее, сначала вообще не поддавалось объяснению. Только некоторое время спустя я понял: раз в мемуарах победили «хотелки», то надо же и в музеях кое-что подправить, чтобы стало одинаково, а если не удастся, то - просто изъять, тем более, что работа в центральном аппарате Министерства обороны предположительно давала кое-какие возможности на этот счёт.

На протяжении всей длительной работы над книгой об отце, я постоянно помнил о «подтасовках фактов», которые невольно сам мог совершить, поэтому следил за собой самым строжайшим образом.

Внимательно прочитав мемуары Виктора Трофимовича Проценко, Георгия Никитича Холостякова, Героя Советского Союза Владимира Степановича Пилипенко, Дмитрия Тимофеевича Пигарева, начал искать мемуары офицеров 1-й БТКА.

К счастью, нашлись и такие: мемуары Героя Советского Союза Андрея Ефимовича Черцова, Героя Советского Союза Георгия Алексеевича Рогачевского, Владимира Ивановича Довгая, а также Бориса Викторовича Никитина, хорошо знавшего отца и 1-ю БТКА, многое расставили по своим местам!

Прочитал я и опубликованную диссертацию капитана 1 ранга Юрия Григорьевича Сопина («Торпедные катера Советского ВМФ в Великой Отечественной Войне 1941 – 1945 гг.». М., Моркнига, 2025), часто ссылающегося на мемуары Проценко и Пилипенко. Спасибо Юрию Григорьевичу, что он не слепо подходил к информации из мемуаров, а старался проверять принадлежность катеров и личного состава той или иной бригаде, однако, временами и он невольно шёл на поводу у Проценко. А ведь ему достаточно было ознакомиться с мемуарами А.Е. Черцова («В огне торпедных атак». М., Воениздат, 1959) и Г.А. Рогачевского («Сквозь огненные штормы». Киев, «Днипро», 1988).

Кстати, приведённые в диссертации Ю. Г. Сопина краткие данные об Андрее Михайловиче Филиппове («1909 – 1964, контр-адмирал, в 1953 – 1956 гг. – начальник Балтийского ВВМУ, г. Калининград») не точны и откровенно недостаточны.

…

Окончательное название книги - «Сын за отца» - пришло само собой. Это название имеет двоякий смысл. Основной смысл предельно ясен - защита боевого пути отца и личного состава 1-й БТКА от искажений и недомолвок. Второй смысл происходит от желания «оживить» материалы немногих дневниковых записок с рисунками отца, и черновика плана книги мемуаров, которую он собирался написать в будущем, но, к сожалению, не успел… А в помощь этому - биография, написанная отцом в 1947 году, с поправками и дополнениями его жены, а моей матери, а также мемуарами сослуживцев и воспоминаниями родственников и знакомых, архивами писем и фотографий, материалами из интернета, документальными фильмами о военных действиях на ЧФ с редкими кадрами отца, и, конечно же, моими личными воспоминаниями.

По мере того, как рождалась эта книга, всё больше крепла моя уверенность в том, что на мою долю выпало счастье ещё раз рассказать об удивительном, единственном в своём роде, до сих пор недооценённом, сообществе военных моряков – катерников, совершивших Великий Подвиг для советских людей, для будущей свободной России, которые, отрицая порой саму Смерть, боролись и не сдавались, а если и уходили в иной мир, то были совершенно уверены, что умирают в борьбе за Правду и никогда не будут забыты потомками…

Настоящая книга – итог моей крепкой веры в возможность создания мира отца, правдиво описанного и тем самым пробуждённого к существованию, иными словами - воплощение своей многолетней Мечты до такой степени реальности, которая позволила мне побывать в его мире, ощутив жизнь отца почти материально.