Игорь Александрович Иванов Южный Крест

Тихая бухта

Дон Мигель заворочался на постели и приоткрыл глаза. Кромешная темнота скрадывала причудливую резьбу розетты над головой, и лишь охряные сполохи в кормовых иллюминаторах каюты слегка намечали строгие очертания кессонного потолка.

Подушка была горячей и влажной, будто на неё плеснули кипятком. Дон Мигель пошарил рукой по разгорячённой груди. Рубашка тоже неприятно прилипала к телу. Он шумно вздохнул, ворочаясь на постели. Но жаркая подушка не давала уснуть. Дон Мигель недовольно приподнялся на локте и нервно перевернул её… Чёрные кудри разметались по бледному батисту, и нежная прохлада мгновенно окутала блаженством. Радужными разводами поплыли перед глазами разноцветные пятна, завлекая в райские кущи… Но сон не шёл. Проклятая подушка стремительно теряла свою притягательную свежесть, предательски раскаляясь и прогоняя остатки блаженной дремоты.

Дон Мигель в раздражении сел, упёршись руками в бортик кровати. На гладкой, мерцающей в темноте поверхности стола угадывался какой-то высокий силуэт. Он потянулся за кубком и встал на ноги.

— Боже, какая духота…

Дон Мигель жадно выцедил из тяжёлого кубка остатки разбавленного водой вина, причмокивая непослушными губами, потом прошёл к иллюминаторам. Они были распахнуты настежь. Здесь стало посвежее, но вода за бортом стояла недвижимо, как чёрное зеркало. По ней мутной ржавчиной растекались сполохами отсветы догоравшего на берегу костра.

— Похоже, матросы устроились там получше меня…

Он попытался поставить кубок на край стола, едва не промахнулся и грохнул им как попало. Под дверью в каюту заколыхалась тьма.

— Одеваться! Подай мне чулки и туфли.

— Да, господин. Извольте протянуть ногу.

Дон Мигель уселся на кровати и терпеливо ждал, пока слуга возится с его чулками, подвязывая ленты под коленями.

Сон прошёл окончательно. Дон Мигель вскочил на ноги в досаде на самого себя. Он решительно направился к выходу, но по пути запнулся и чуть не упал.

— А-а, ч-чёрт! Убрать это барахло! Немедля!

— Да, господин, — засуетился слуга, вытаскивая из-под порога одеяло.

Дон Мигель распахнул дверь каюты и порывисто понёсся по коридору. Уже на самом трапе он обернулся и примирительным тоном приказал в темноту:

— Да принеси мне воды!.. Чертовски душная ночь.

На палубе стало полегче. Воздух по-прежнему стоял недвижно, но рубаха… Она стала чуть прохладней в ожидании первых вздохов утреннего бриза. Досада прошла. Дон Мигель с наслаждением вдыхал предрассветную свежесть тропической ночи. Кормовой фонарь тускло освещал палубу, затопляя обширной тенью всё пространство от шканцев до грот-мачты. На полубаке богатырски похрапывали. Там тоже горел фонарь, но света почти не давал, лишь колыхая и без того непроглядную темень. Позади, на юте, кто-то выводил рулады, и сам дон Мигель остро почувствовал, что всё-таки не прочь ещё отправиться в царство Морфея. Он вскинул кулаки к плечам и с хрустом потянулся.

Молодой метис подошёл неслышно, будто материализовался из воздуха.

— Твоя вода, господин.

Дон Мигель протянул руку. В неё тотчас же вложили увесистый сосуд. Он сделал несколько глотков, разглядывая длинную рыжеватую полосу света на водной глади залива.

— Постели мне наверху. И… больше ничего. Ступай!

Дон Мигель ещё раз, словно размышляя о чём-то, взглянул на далёкий оранжевый костёр в глубине залива, затем повернулся к нему спиной и подошёл к порту. На этот раз завязки панталон не подвели. Он привалился бедром к лафету и облегчённо выдохнул. С воды донеслось тихое журчание. Дон Мигель блаженно застыл, опустив потяжелевшие веки.

Он стоял у лафета и медленно погружался в сон. Глаза закатывались, ему становилось неимоверно хорошо. Ночь была прекрасна и свежа. Воздух — чист и прозрачен. Он был недвижим, но его уже можно было почувствовать, можно… ощутить по нежным колебаниям ворсинок на коже, по лёгким прикосновениям пробуждавшегося бриза… Ворсинок?.. Ну нет — конечно же, волос… А как поэтично звучит: вор-си-нок… Словно бархат… Бархат ночи, гладь ворсинок, шелест юбок, взгляд твой синий… Неплохо! Неплохо. Надо будет развить эту тему в сонете. И тихий перебор струн, будто утренний бриз… А ещё жемчуга… Как звёзды в волосах. Крупные и пронзительные…

Однако звёзд не было. Дон Мигель округлил глаза. Журчание разом смолкло. И сон снова куда-то улетучился.

Звёзд действительно не было. Вернее, были… Целая россыпь… Во главе с Орионом вверху. Блистательный Сириус — чуть левее. И даже справа, за Сциллой, в промежутке между скалой и мысом… А вот прямо перед глазами — не было. Канопуса не было!.. Вместо величавой кормы Корабля Арго зияло чёрное, как бархат, пятно, на фоне которого даже скала выглядела не столь мрачно. Дон Мигель силился рассмотреть это чудо, вращая глазами и поворачивая голову из стороны в сторону. Чернильное пятно понемногу росло и стало удивительно напоминать…

— Постель готова, господин.

Дон Мигель от неожиданности вздрогнул.

— Рико! — громким шёпотом воскликнул он. — Рико! Кто сегодня на юте? Кулевэн?

— Да, господин, Большой Жак, — бесстрастно ответил юноша и торопливо добавил: — Он почти не спит!

— К чёрту! — оборвал его дон Мигель. Он уже пришёл в себя и говорил обычным голосом. — Веди его сюда!.. Только без суеты, медленно. Ты понимаешь? Медленно.

Дон Мигель пристально посмотрел слуге в глаза. Тот утвердительно кивнул.

— Не торопись. Разбуди его и оставь вон там, в тени, у переборки. Сюда не подводи. Выполняй!

Федерико ушёл. Тусклый свет кормового фонаря заливал палубу шканцев, левый трап и весь борт до самого бака. Дон Мигель крепко зажмурился и повернул голову в сторону рифа.

Чернильное пятно растеклось в стороны. Теперь оно пыталось встать носом к ветру, сохранив минимум парусов. Бриз за мысом всегда чувствуется довольно хорошо. Это здесь, в бухте, почти полный штиль. Флаги на стеньгах обвисли, как мокрые занавески. Однако скоро, с рассветом, начнётся отлив, и всё придёт в движение. И уже сейчас ощутимо тянет в левую щёку…

— Господин, Большой Жак ждёт тебя. — Слуга появился, как всегда, бесшумно.

— Хорошо! — сухо отрезал дон Мигель. И вполоборота бросил через плечо: — Кулевэн! Стой там, не выходи на свет!.. Что ты видишь по правому борту? За рифом?

Кулевэн выдержал длинную паузу.

— Вижу корабль, дон Мигель, — неторопливо ответил из темноты сиплый прокуренный голос. — Большой корабль. Трудно разобрать чей… Весьма похожий на флейт… И, судя по всему, собирается встать на якорь напротив нас.

— Возможно. Однако это не объясняет, почему он идёт без сигнальных огней.

— Полагаю, у него может найтись добрых полдюжины причин, чтобы не зажигать огней, — рассудительно продолжал Кулевэн. — Однако большинство из них должны побудить нас держаться настороже. А наши олухи оставили на берегу такой костёр, что мы сейчас как на ладони.

— Это верно… Рико!

Юноша подёрнул плечами, выказывая готовность.

— Рико, пойди разбуди матросов. Да только тихо! Без суеты. Пусть незаметно спускаются на нижнюю палубу и ждут моего приказа.

Кулевэн издал какой-то горловой звук, затем прохрипел:

— Если капитан позволит…

Дон Мигель кивнул.

— Ты, парень, по палубе-то не ходи. Через батарейную пробегись.

Дон Мигель снова кивнул.

— Слышал? Иди.

Федерико проворно растворился в тени.

— Что скажешь, старый сыч? — Дон Мигель непринуждённо присел на лафет, так, будто он просто решил передохнуть. — По-твоему, стоит нам его опасаться?

Кулевэн, как всегда, выдержал длинную паузу.

— Большого корабля всегда следует опасаться, — глубокомысленно заключил он. — Кто знает, что у него на уме? Сейчас он пытается поставить корабль на якорь, а мог бы и сдуру пойти над рифом на абордаж.

Капитан кивнул, демонстративно прихлёбывая из кубка.

— Ты тоже полагаешь, что он чужой?

— Ещё бы! Наши испанцы не станут в своих водах подкрадываться, как воры. К тому же мы хорошо видны. А эти… Возможно, голландцы. Тогда понятно, почему их корабль напоминает флейт. Правда, мы с ними уже года два как не воюем. Но мало ли что… Кальвинисты — они и есть кальвинисты. Одно слово — еретики! Черти лукавые… Кто бы там ими ни командовал, он явно хочет оставаться незамеченным. К тому же думает, что запер нас в гавани. Гляди, как он встал бортом, аккурат против нас. Готов биться об заклад, что его пушки усердно банят в настоящий момент. Не удивлюсь, если прежде, чем встретить первые лучи солнца, нам суждено будет увидеть свет боевых фонарей в глубине пушечных портов.

— Ты, как всегда, прав, старина. Пресвятая Дева Мария недаром лишила меня сна.

— А вот и наш посыльный пожаловал, — глухо прогудел Кулевэн.

— Рико?

— Да, господин. Матросы на батарейной палубе. Ждут твоих приказаний.

— Сколько их там?

— Пятеро, господин.

— Негусто… А впрочем, ничего другого у меня нет.

Гнетущая тишина повисла над палубой.

— Господин, — робко позвал метис. — Там сильно скрипит, господин.

И Федерико вытянул руку в сторону рифа.

— Скрипит?

— Да. Сильно скрипит.

— Ну вот, я же говорил, — проворчал Кулевэн.

Дон Мигель поставил на лафет кубок и прислушался.

— Ну-ка, малыш, принеси трубу Большому Жаку. А ты, Кулевэн, посмотри внимательно. У тебя глаз зоркий. Может, углядишь чего.

— Угу, — буркнул тот. — Дай сюда!.. Да прижмись к переборке, дурья башка.

На палубе снова стало тихо. Дон Мигель потянулся за кубком. На тёмной поверхности разбавленной вином воды в слабом отсвете кормового фонаря мелкими концентрическими кругами пульсировала рябь. Начинался отлив, и корабль подрагивал на своих якорях, как горячий жеребец у коновязи.

Наконец тень засипела голосом Кулевэна:

— Так и есть! Они спустили шлюпки, мой капитан… Не пойму сколько… А! Вот: две… Нет, три!.. Не меньше! Они проходят как раз над гребнем рифа… Нас собираются взять на абордаж, капитан! — смешливо заключил Кулевэн.

Дон Мигель выгнул левую бровь и посмотрел туда, где тёмным пятном чернел силуэт Большого Жака.

— Чем я обязан твоему веселью, Кулевэн?

Тот явно стушевался.

— Да нет, капитан, я ничего. Какое уж тут веселье? Впрочем… По-моему, неплохая шутка, капитан. Забавно, что именно в тот момент, когда весь экипаж на берегу, нас пытаются ограбить. Нас! Каперов Его Католического Величества1!..

— Это не шутка, Кулевэн. Это ирония. Притом злая ирония, деревенщина ты этакая!

— Ну вам виднее… — примирительно отозвался тот. — Что будем делать, мой капитан? Нам их не сдюжить. Три десятка вооружённых парней — это уж точно не шутка, капитан. Совсем не шутка.

Дон Мигель снова выгнул дугою бровь.

— Э-э, да ты, я вижу, не празднуешь ли труса, мой старший канонир?

— Да нет… — Хриплый голос Кулевэна выдавал крайнюю степень смущения, весьма нехарактерную для него. — Однако болтаться на рее уж очень не хочется. Особенно сегодня, в День Воздвижения Креста Господня2! Пеньковый галстук — не лучшее из праздничных одеяний для моряка.

Крайне довольный своею находчивостью, канонир снова повеселел.

— В такой-то день и помирать-то грех, капитан! — убеждённо продолжал он. — Напротив, полагаю, Господь наш Вседержитель даёт нам шанс обрести свой истинный крест. И стойко снести его. Во славу Его, Господа нашего! А там уж — пусть на следующий день, да с Божьей помощью! — можно и вернуть неправедно отторгнутое…

Последняя фраза неловко повисла в воздухе. Дон Мигель молчал, неподвижно глядя туда, где, пряча глаза, стоял в темноте Кулевэн. Пауза затягивалась. Старший канонир нервно переступал с ноги на ногу.

— Мой крест — здесь, Кулевэн! На «Валадаресе»! Мне нечего искать в джунглях. Моя судьба решается сейчас, на палубе этого корабля. — Капитан продолжал сверлить взглядом чёрный силуэт у переборки. — Впрочем, твоя судьба тоже! Иди! Твоё место — на батарейной палубе. Готовь орудия правого борта. — Дон Мигель поднялся с лафета. — Порты до поры не открывать! Огней зря не палить! Заряжай цепочными ядрами, попробуем расстроить его такелаж… Да! Орудия выкатывать будет некогда. Смотри не спали мой корабль!

— Ну это уж моя забота, — самоуверенно отозвалась тень. — Я оболью порты уксусом.

— Прекрасно! Поторопись! По выполнению доложишь. Всё!

— Да, капитан!

Каблуки дробно загрохотали вниз по трапу. Большой Жак снова был при деле.

Дон Мигель некоторое время прислушивался к лёгкой возне на нижней палубе, затем обратился к слуге:

— Федерико, малыш… Тебе предстоит исполнить важное дело.

Метис порывисто подался вперёд, но дон Мигель жестом остановил его.

— Ты пойдёшь на бак и поставишь стаксель. Это такой парус на форштаге. Сможешь?

— Да, господин! — с волнением ответил тот.

— Отлично! Парус поставишь на правый борт. Да смотри не очень там мельтеши! Действуй скрытно! Из-за этого костра на берегу мы прямо как на подмостках!.. Твоя задача — в нужное время поставить стаксель. В нужное! Не раньше и не позже! Ты понял?

— Да, господин!

— Хорошо! Сигналом послужит выстрел из пушки. Не пропустишь. Но и не мешкай! Шкуру спущу!.. Мне нужен ветер. Ты понял? Ступай!

Федерико исчез. Дон Мигель обернулся в сторону неизвестного корабля. Шлюпки уже можно было различить невооружённым глазом. Они смутно темнели на фоне белёсой пенистой полосы, разделяя её на фрагменты…

На палубе остро запахло кислятиной. Кулевэн по пояс высунулся из дверного проёма и громким шёпотом доложил:

— Орудия готовы, капитан! Когда палить?

Дон Мигель невольно усмехнулся.

— Они тебя не слышат, Большой Жак. Да теперь это уже и не важно. Если до сих пор не дали залп — значит, не смогли разгадать наших намерений. А теперь уж и подавно стрелять не будут. Посмотри, как близко подошли их шлюпки.

Кулевэн вышел на палубу, но предпочёл оставаться в тени.

— Кстати, — продолжал капитан, — я наблюдаю не три шлюпки, а четыре. И вполне соглашусь с тобой, мой отважный канонир, что четыре дюжины головорезов — это уж слишком для нас. Тем больше у нас причин, чтобы убраться отсюда подобру-поздорову. Хорошо ещё, что мы не успели встать на ремонт… Как считаешь?

Кулевэн невразумительно промычал. Ему явно не хотелось вступать на скользкую дорожку личных оценок. Тем более что капитан посчитал подобную форму ответа вполне удовлетворительной.

— Ты спросишь меня, как это сделать? Очень просто! Мы воспользуемся услугами Посейдона и Эвра… Не утруждай себя! Наш славный фрегат уйдёт с отливом, подгоняемый утренним бризом.

— Будет вам издеваться над старым человеком, дон Мигель, — кротко отозвался Кулевэн. — Я старый пушкарь, капитан, и не очень разбираюсь в ваших морских премудростях. Поэтому там, где для вас всё просто, мне приходится поломать голову. И сейчас я не могу понять двух вещей: почему мы не стреляем и как отсюда уйдём. Насколько я вижу, мы стоим кормой к выходу из залива. А эти парни уже так близко, что я могу разглядеть морщины на их перекошенных ухмылками рожах… Чего мы ждём, капитан?! — Кулевэн снова сорвался на дерзость.

— Отлива, — спокойно произнёс дон Мигель. — Мы ждём хорошего отлива. Кстати, это ответ на оба твоих вопроса. Видишь, как пенится волна над рифом? Это значит, что им обратно уже не вернуться. Следовательно, на корабле останутся две-три дюжины от экипажа. И уж наверняка это будет артиллерийская обслуга. Ребята, конечно, достойные, что и говорить, но для марсовых работ не слишком хороши. Если ты как следует поработаешь над их такелажем, у нас появится шанс мимо них проскочить! А в случае чего нам восьмерым и отбиться от них будет несложно. Признай это сразу, или мне придётся разжаловать тебя в юнги!

Капитан даже не попытался скрыть своё возбуждение, и Кулевэну ничего не оставалось, как согласиться. Он ограничился тем, что просто демонстративно пожал плечами.

— Прекрасно! — бодро продолжал дон Мигель. — Корабль у нас хороший, быстрый. Потому по выходе из бухты нам уже не может грозить ничего серьёзного!

Кулевэн тихо покряхтел, затем наконец решился:

— Пока мы будем сниматься с якорей, нас достанут либо те, либо эти.

— А мы не будем сниматься с якорей! Мы их сбросим. Но перед тем они сослужат нам хорошую службу! Слушай меня внимательно! Сейчас ты отправишься на батарейную палубу и дашь залп. Сразу после этого ты — лично ты! — бежишь к битенгу и рубишь носовой канат. Остальных — ко мне наверх! Всё понятно?

— Да, капитан!

— Тогда с Богом! И да поможет нам Пресвятая Дева Гваделупская!

— Amen3! — Кулевэн быстро перекрестился и исчез в дверном проёме.

Капитан остался у лафета. Потягивая из кубка, он наблюдал за подходившими шлюпками. Чужаки были уже совсем близко, так что можно было мушкетным выстрелом сбить с носовой банки осанистого человека в странной широкополой шляпе. От нетерпения тот едва не приплясывал, красуясь на носу передней шлюпки. Его поза и энергичные движения выдавали в нём предводителя, в то время как чёткий силуэт на фоне розовеющего неба придавал ему определённое сходство с ростральной фигурой.

В этот момент грянули пушки. Дон Мигель в задумчивости пропустил, когда открывались порты, поэтому залп оказался внезапным. Палуба ушла из-под ног, уши заложило, словно ватой, а геройский командир отряда вместе со всеми шлюпками, моряками и рифами исчез в плотных клубах дыма. От пороховой гари перехватило горло, защипало, заслезилось в глазах и как-то сразу стало трудно дышать.

Капитан протянул руки и пошёл к штурвалу. Кормовой фонарь тусклым пятном парил над ютом. Дым быстро рассеивался, уносимый весьма ощутимым бризом. В то же время дон Мигель почувствовал лёгкий толчок, за которым последовало удивительное спокойствие: корабль более не дрожал, как нетерпеливый горячий конь, корабль словно бы обрёл безмятежность. Капитан понял, что носовой якорь благополучно сброшен. Кулевэн явно знал своё дело! А вот не оплошал ли малыш Рико? Этого пока ещё понять не представлялось возможным.

Дон Мигель подошёл к штурвалу и осмотрел берег. Большой костёр, словно маяк, медленно обегал левый борт корабля, приближаясь к скуле и подсвечивая край стакселя. Дон Мигель невольно улыбнулся и в тот же момент ощутил, как корабль дёрнулся, а палуба под ногами мелко завибрировала: кормовой якорь славно держался на грунте. С этого момента дело пошло быстрее. Оранжевый маяк вплотную подошёл к бушприту и скрылся за бледной парусиной стакселя.

Тяжёлый отдалённый гул мягко ударил в барабанные перепонки, эхом раскатился по берегам бухты. Внизу что-то затрещало, послышался звон разбитого стекла и следом — глухой удар, заставивший корабль вздрогнуть. В голубоватом предутреннем сумраке капитан отчётливо разглядел взлетавшие кверху фонтаны брызг у самой береговой полосы. Прилетавшие по настильной траектории ядра рикошетили от поверхности воды и, прыгая, словно мячи, уходили в джунгли чуть правее лагеря. Кто бы то ни был, а с канонирами у них всё в порядке! Хорошо, что вовремя удалось осуществить манёвр. Капитан поднял голову вверх и внимательно осмотрел рангоут. Скорый рассвет весело подсвечивал стеньги и снасти над реями. Здесь, по-видимому, обошлось благополучно. А вот под палубой, похоже… Капитан покачал тяжёлое колесо штурвала… Впрочем, всё это вздор!

На трапе послышался дробный перестук деревянных каблуков, и на шканцы, тяжело дыша, буквально ворвалась группа матросов. Они застыли, как вкопанные, вопросительно уставившись на капитана. Впереди стоял маленький курчавый матрос, заросший по самые глаза бородой. За ним возвышался здоровенный верзила с толстыми губами и крупным носом. Такой, несомненно, мог храпеть за четверых. Да наверное, и работать тоже.

— Ты! — Капитан ткнул пальцем в сторону маленького чернявого бородача. — Бегом на бак! Помоги мальчишке!.. Да пришли его сюда! — крикнул он вслед убегавшему матросу. — Остальным — ставить бизань! Мы выходим из бухты!

Матросы живо кинулись выполнять команду. Двое из них бросились к вантам, остальные разобрали такелаж. Нагели повылетали из планширя, словно бутылочные пробки. Натужно заскрипели выбираемые шкоты, а когда штерты захлопали по парусине, тяжёлая шкаторина величаво поползла вниз под пронзительные взвизгивания блоков.

Дон Мигель выжидал. Жёсткая кирзовая парусина лениво полоскалась над головой, сухо погромыхивая, как плохо выделанная кожа. Но манёвр ещё не был завершён. Корабль, удерживаемый на якоре, дрожал и рвался, словно цепной пёс. Находясь на привязи, он описывал широкую дугу, увлекаемый отливом и раздувшимся парусом на форштаге. Капитан оглянулся через плечо на чужой корабль. Его взятые на гитовы паруса вяло колыхались на ветру, розовея бледными утренними красками. Дон Мигель тревожно наблюдал за неторопливой суетой на далёкой палубе и почему-то мучительно вспоминал имя здоровяка-матроса…

Краем глаза он заметил подходившего Кулевэна.

— Умаялся, старина?! — не поворачивая головы, бросил капитан.

Кулевэн разом подобрался. Капитан продолжал:

— Вижу, что молодцом. Тогда бегом вниз — отдашь кормовой якорь!.. Да осмотри там мачту! Слышишь?!

— Да, капитан! — уже с трапа отозвался канонир.

Ему на смену по левой стороне резво взлетел юный метис. Его смуглое лицо сияло.

— Рико, пистолеты и шпагу!

Юноша исчез. Матросы дружно брасопили реи. Дон Мигель вспомнил наконец имя мордастого верзилы и заорал:

— Фернандес! Шкот!

Матрос вихрем пронёсся мимо капитана. В тот же момент корабль качнуло. Дон Мигель круто положил штурвал на левый борт. Парус громко хлопнул над головой, поймал бриз и стал заваливать корму под ветер.

Капитан выровнял руль. Фернандес, бешено работая могучими руками, выбирал слабину и накладывал петли вокруг нагеля. Корабль захватил ветер и ходко пошёл к горловине бухты.

В каменной теснине между скалой и мысом вода играла упругими тяжами. Отлив заставлял её раздуваться, словно мышцы Левиафана. По краю, у Харибды, вода бурлила и клокотала. Но дон Мигель хорошо знал фарватер, поэтому смело устремил фрегат именно туда. Он положил штурвал чуть вправо, обходя громадный подводный валун. Вода в этом месте вспучилась большим мутным пузырём, выступая над поверхностью, словно купол исполинской медузы. Затем, когда на траверзе оказалась Сцилла, капитан резко положил руль на левый борт. Фрегат развернуло бушпритом в стремнину и вынесло в проход между скалами.

«Bornholm»

На открытой воде дон Мигель смог как следует оглядеться вокруг. Чужой корабль в утреннем свете имел весьма удручающий вид. Его массивный грота-рей с перебитыми фалами завалился на правый борт и теперь нелепо торчал вторым ноком вверх, словно часть латинской оснастки. Двойные ядра сделали своё дело. Повреждения такелажа были велики. Даже отсюда отчётливо представлялось, в каком беспорядке пребывали разорванные и перепутанные снасти. Организовать быструю погоню при таких условиях чужой капитан уже не мог.

— Кулевэн! — Дон Мигель поискал глазами своего канонира. — Мои поздравления, Большой Жак! Одним залпом вывести из строя такой великолепный корабль. Тысяча чертей! Это же редкая удача!.. Да простит меня пресвятая Дева Энкарнасьон.

Польщённый Кулевэн мотнул головой и засипел что-то невнятное. Затем, взяв себя в руки, громко прочистил горло и довольно грубо заявил: