И. Пустовойт Поводырь

— Ну, ничего, бывает, — с философским спокойствием заметил Иннокентий, как ни в чем ни бывало продолжая вылизывать свой весьма упитанный живот.

Когда Оу поинтересовался у своего первого на Земле друга и наставника о происхождении его столь странного имени, тот объяснил, что так звали его первого кота, воспоминания о котором он сих пор вызывали у него светлые чувства ностальгии. “Эх, молодость, какие были времена: все внове, свежесть ощущений и это вечное ожидание чуда, которое, казалось, подстерегало тебя за каждым углом”. — “А что, теперь чуда уже не ждешь?” — “К чуду привыкаешь очень быстро, когда понимаешь, что оно не за углом, а все в вокруг, на самом деле, в том числе и ты сам, и есть чудо”, — такие разговоры доставляли неизменное удовольствие самому Иннокентию, но все еще очень сильно смущали Оу: пока что он не сумел до конца разобраться со смыслом всего с ним происходящего.

— Бывает? Бывает?! Да как же вы здесь живете?

— Поверь мне: коты, как материальные сущности, действительно лучше всего по своей энергетике подходят для вселения духа. У местных жителей даже ходят легенды, что коты, на самом деле, не кто иные, как инопланетные или иномирные переселенцы. А дыма без огня не бывает, как, опять же, говорят одни из них, местных жителей, в смысле, не котов. Ты еще не пробовал вселяться в осознанные создания, вот тогда бы ты в полной мере ощутил всю радость раздвоения личности.

— А коты что, не осознанные?

— Нет, ну, осознанные, конечно, но их сознание пролегает в другой плоскости, отличной от твоего, а посему они не пересекаются, в большей части случаев, что весьма облегчает тебе задачу операторства. А вот заселился бы ты в собаку или коня, например, я бы посмотрел, чтобы ты тогда запел. Хотя, лошади — это уже не актуально: перестали люди работать с лошадьми, за исключением некоторых странных личностей. Так что возможности влияния были бы весьма ограничены. Ну кто там у нас еще есть? Дельфины, киты, осьминоги… Но там вообще все сложно. Мало того, что среда обитания слишком далека от ареала людей, так там еще морская биосфера с собственным сознанием: и помехи создает, да и вообще не любит, когда в ее зону влияния вмешиваются. Кто еще? Ну, гекконы. Но это не про нас, обитают далековато. Деревья еще есть. Но тут ты был бы весьма ограничен в мобильности, хотя сила импульса воздействия, конечно, гораздо сильнее, чем у животных. Но только ты зависишь от случая и чужой воли: придет, не придет. Нет, все-таки коты — это самый подходящий способ влияния.

— А зачем вообще нам нужно принимать материальную форму?

— Зачем? — Иннокентий, смачно изогнувшись, самозабвенно почесывал себя за ухом. — Ну как? А как ты еще сможешь понять ограниченность восприятия объекта воздействия? Влиять на реальность в виде духа, конечно, гораздо проще: и рычаги все видны, и воздействие на энергию идет напрямую. Но достучаться так можно далеко не до каждого объекта: для этого объект должен обладать определенной чувствительностью. А коты — это своего рода ретрансляторы тонких энергий. С усилителем и фокусировкой. И любят люди нас, котов в смысле. Что очень облегчает задачу сужения радиуса воздействия, потому что способов быть часто, если не постоянно, рядом с объектом — просто море.

— Да уж, море. Моему не разрешают заводить кота. И собаку тоже не разрешают. Ни крыску, ни рыбку, не говоря уже об осьминогах. Там вообще исключительно помешанная на чистоте мамаша.

— У каждого свои причуды. Вообще не рекомендовал бы тратить какие-либо усилия на попытки понять людей. Бесполезно, только зря энергию потратишь. Твоя задача не пытаться понять мотивацию объекта, а искать наиболее эффективные рычаги влияния на него, чтобы он шел по тому пути, что нужен тебе, ну и ему заодно тоже, хотя он этого и не осознает. Так что там у нас с путем?

— Ничего хорошего. На распутье он. Причем ответвление, которое может его отдалить от точки выполнения задачи, возникло после появления этой ненормальной девицы и ее бешеной птицы. Я клянусь, от них несло каким-то другим миром, какой-то явной чужеродностью. А в птице той было вообще что-то до необъяснимости жуткое.

— И это тоже бывает. Мало ли их, путешественников всяких между мирами.

— То есть, они, возможно, действительно были из другого мира?

— А почему нет?

— И много их здесь, иномирян всяких?

— Да вот хотя бы на себя посмотри. Все мы здесь из другого мира.

— Ну это-то, понятно, но то было другое. Просто вспоминая процесс материализации, как-то все это кажется очень сложным.

— Нуууу… Бывают такие умельцы, которые навостряются переходить из одного мира в другой через алеф. Ты пойми, Аттракцион, через который ты сюда попал, это всего лишь один из вариантов возможных ворот. Другое дело, что эти ворота хотели поставить на поток. Ну, мало ли, что у них не вышло, все равно все туда лезут. Но ведь большинство наших друзей, — Иннокентий значительно обвел мордой вокруг себя, указывая на самое разношерстное скопление котов на крыше, на которой они сидели, — попали сюда совсем не через них. Большая часть попадает сюда на энергетических потоках.

— Это как? — кот Оу уже давно сидел в совершенно неестественной для нормального кота позе, то бишь с открытым ртом. Впрочем, в этой позе он находился весьма часто в разговорах с Иннокентием.

— Да ничего сложного, потом как-нибудь тебя научу. Есть еще, правда, любители острых ощущений, которые усилием воли загоняют себя в материализационный раструб. Это, как бы объяснить попроще, когда ты реально просто напряжением силы намерения начинаешь уплотнятся. Тут, правда, загвоздка в том, как контролировать сам процесс, чтобы принять именно ту форму, которую тебе нужно. Это целое искусство, и требует неимоверных затрат энергии. А уж о возврате в духовную форму из материальной я и не говорю. Поэтому любителей таких немного. Но ощущения, которые при этом получаешь, действительно острые.

Но есть некоторые товарищи — не духи, нет, они изначально рождаются в материальных мирах, — которые могут, скажем так, выбирать себя.

— Как это? — Оу почувствовал, что хвост его аж задрожал от предвкушения.

— Ну смотри. Вот у тебя уже есть определенный опыт для сравнения. В каком состоянии ты в большей степени ощущаешь свою неотделимость от алефа, в духовной или в материальной оболочке?

— В духовной, конечно.

— Вооот. А теперь представь, что ты, будучи изначально рожден в материальной оболочке, с восприятием самого себя абсолютно незыблемо ограниченным твоим физическим телом и всем, что ты с ним идентифицируешь, осознанно отказываешься от этого восприятия, позволяя себе полное слияние с алефом.

Коты, по идее, не обладают яркой мимикой, но на морде у Оу, видимо, отражался совершенно очевидный шок, потому что его собеседник поспешил отреагировать:

— Видишь, даже для тебя, духа, идея кажется слишком уж радикальной. Представь себе насколько это сложно проделать существу материальному. Очень сложно. Но возможно. Этому учатся. Зачем, спросишь ты? Все дело в том, что в момент этого слияния высвобождается просто неимоверное количество энергии. И в процессе перехода есть очень короткое мгновение, когда сознание “я” еще не до конца растворилось, а вся высвобожденная энергия все еще сконцентрирована вокруг точки перехода. И этим натренированное сознание может воспользоваться, употребляя всю эту энергию на выбор любого другого варианта “я” из алефа. То есть, он может пожелать оказаться кем угодно в каком угодно мире.

— Но… — Оу почувствовал себя совершенно глупым, потому что он явно упускал что-то важное в объяснении наставника, — зачем им это нужно?

Иннокентий пожал плечами. Оу в очередной раз удивился, до какой степени совершенства было возведено у товарища искусство управления котом. Хотя, конечно, о чем тут говорить, сколько уж времени провел Иннокентий здесь на земле, сколько он уж таких оболочек поменял — не сосчитать. Умение, понятное дело, приходит исключительно с практикой. Оу очень, ну просто очень надеялся, что он столько времени здесь не задержится. Если он, конечно, справится со своей миссией, и Дитер достигнет точки выполнения задачи.

— Некоторым мало одной жизни. Кому-то, возможно, приключения, которые они могут найти в своем мире, кажутся недостаточно возбуждающими. Но я думаю, в основном их манит ощущение собственного могущества: им кажется, что таким образом они обретают свободу.

— Это… странно… — Оу задумался.

— Еще раз повторяю, — Иннокентий вдруг ни с того ни с сего заехал лапой Оу по уху, тот аж вздрогнул от неожиданности, а кошачьи инстинкты опять проснулись, и кот зашипел на обидчика, — не пытайся их понять. У тебя другие задачи. Кота вон научись контролировать. — Иннокентий вновь с ленцой принялся вылизывать одну из лап. — Кроме того, этигаврики еще не самые странные создания. Помимо них есть еще Поводыри. Вот они действительно странны. Потому что они не просто умеют выбирать себя, они еще умеют уводить за собой других. Но этих совсем мало. Потому что нельзя просто научится быть Поводырем, для этого должен быть Дар.

В этот момент, грациозно, как какой-нибудь зверь из диких джунглей, на крышу запрыгнул еще один кот. Был он весьма здоровым, раза в полтора крупнее Оу, да и Иннокентия, пожалуй. Просто Иннокентий, не будучи, возможно, таким уж и рослым, был невероятно пузат, а этот вновь прибывший был поджарым, весь как один перетянутый мускул. Черная короткая шерсть его лоснилась, словно намазанная жиром, и вообще вид у хозяина шерсти говорил о полной удовлетворенности жизнью. Присутствующие коты заволновались, перестраивая свои ряды и меняя диспозицию.

Оу уже был знаком с вновь прибывшим и потому немного сжался при виде приближающегося хищника, иначе назвать его было нельзя. Иннокентий же лишь презрительно усмехнулся, наблюдая за тем, как черный кот, не спеша, но уверенно и властно, как будто был хозяином места, приближался к ним. Реакция же остальных котов была неоднозначной. Кто-то съеживался точно также как и Оу и старался убраться подальше с траектории продвижения нового участника их котовьего собрания. Кто-то, наоборот, заискивающе собирался в кучку вокруг.

Черный же, еще только приближаясь к Иннокентию и Оу, вместо приветствия бросил, с насмешкой на своей наглой морде:

— Что, Кеша, все пичкаешь молодежь своими маразматическими постулатами?

Когда Иннокентий не удостоил нахала ответом, тот обратил свой взор на настороженного Оу:

— Эй, новенький, бросай этого старика с его сказками о правильной жизни. Он тебя плохому научит. Вот я, с другой стороны… — не договорил он, только ухмыльнулся в усы. А затем Оу напрягся еще больше, когда черный кот лязгнул вдруг зубами перед самым его носом, проходя мимо. И рассмеялся, продолжая следовать своим курсом. Лишь бросил через плечо в догонку:

— Не дрейфь, новенький, не съем. Я сытый. — И довольный, разлегся вальяжно практически на самом краю крыши. Его спешно сбившаяся свита расселась полукругом неподалеку.

Оу, с опаской посматривая на черношерстого нахала, какое-то время поигрывал про себя с мыслью, которую в результате все-таки решился озвучить.

— А Фэб, он из тех, кто сюда попал на энергетических потоках?

Иннокентий вдруг посерьезнел и как-то даже собрался.

— А кто его знает. Может он был здесь всегда, с самого начала. Иногда мне кажется, что весь этот мир был создан именно для таких как Фэб, для того, чтобы они здесь… питались.

— Кеша, ну что ты, не заигрывай, — Фэб даже не потрудился повернуть голову в сторону Иннокентия и Оу, лишь лениво потягивался, с удовольствием мотая туда сюда хвостом. — Тебе же не кажется, ты прекрасно знаешь, — Фэб сделал акцент на этом “знаешь”, — что именно для этого и создан этот мир. Что это просто инкубатор такой необыкновенно вкусной и богатой оттенками пищи. И самое смешное, что чем больше мы едим, тем больше пищи производится. Просто вечный двигатель.

Фэб нарочито выгнулся всем телом, поигрывая лапой в воздухе и по прежнему не смотря на тех, к кому обращался. А Оу, завороженный, понял, что Фэб тоже наслаждался властью над котовым телом, хотя, казалось бы, вот уж кому все эти ощущения были далеко не внове. Иннокентий же лишь презрительно дернул усом и тоже показательно отвернулся.

— Брось, Кеша, не кривись. Я знаю прекрасно все твои ужимки и прыжки. Но вот только не надо уж мне-то рассказывать сказки про великие духовные миссии: это ты будешь новенькому, как говорят наши лучшие друзья, лапшу на уши вешать. Ибо если если кто-то из нас пришел в этот мир не для того, чтобы отведать наивкуснейшей эмоциональной энергии, то для чего, скажи мне, мой старый друг, — при слове “друг” ус Иннокентия вновь задергался, — мы все сейчас собрались здесь, на футбольном стадионе, в преддверии крупнейшего матча?

***

Толпа бесновалась. Сейчас любой из них, там, внизу, был не отдельной, осознающей себя личностью, а всего лишь частью огромного, чавкающего и постоянно растущего нечто. Оно, это нечто, вздымалось миллионом грудей, пузырилось, опадало местами и снова надувалось. Толпа колыхалась вместе со своей энергетической оболочкой, и каждый внутри этой массы взлетал на крыльях эйфории, чувствуя свою принадлежность к чему-то большему, к чему-то великому, необузданному, изначальному. Кровь бурлила, адреналин играл, и не было для них преград, и не существовало ничего помимо великого действа, свершающегося пред их очами здесь и сейчас, действа, участниками которого, пусть и опосредованными, они тоже являлись. Здесь, в этот момент и в этом месте свершения, все они — и союзники, и противники — были неделимы.

Огромный, клокочущий, переливающийся цветной, почти кровавой лавой, пузырь, медленно и тяжело дышал у своих оснований, но кверху сужался, стремясь ввысь, чтобы затем разбрызгаться миллионами тонких лучиков, словно фейерверком. Хотя это был скорее букет, скрученный жгут оптоволоконных нитей, что протягивались из цветного, светящегося купола, накрывающего футбольное поле, к крыше одного из небольших подсобных помещений. Все — в одну точку. В точку, в которой находилось некое существо. Все нити тянулись к этому существу. Если бы эту картину мог наблюдать кто-нибудь из людей, ему бы показалось, что какой-то лилипут потягивает через миллионы гигантских трубочек коктейль из бокала гиганта-Гулливера. Но никому из людей сие зрелище было не доступно, а само существо, скорее всего, никак не ощущало себя лилипутом. Очень даже вероятно, что главный герой сего действа чувствовал себя очень даже великаном, могучим и несокрушимым. И чем дольше дышал огромный пузырь, перегоняя по тоненьким сосудам светящуюся субстанцию, тем больше рос вокруг существа другой такой же мерцающий шар, с каждым мгновением наливаясь алым, как кровью. А центр этого шара, там, где находилось то самое существо лилипут-великан, светился все ярче и ярче.

Очень внимательный наблюдатель мог бы заметить, что на самом деле не все нити-трубочки сходились к одному-единственному существу. Множество тоненьких волосков, разрозненных, а потому и не заметных, протягивались к неярким точкам, разбросанным то там, то тут по крышам стадиона. Но ни один из них, конечно, не мог сравнится по сиянию и колоритности с тем коктейльным пиром, что перетекал по стеблям того самого, центрального букета.

Оу наблюдал за великим пиршеством Фэба, не имея воли оторвать глаз и в то же время испытывая чувство невероятной неловкости, даже стыда. Как будто он подглядывал не просто за интимной сценой, а за действом, превышающем все представления о приемлемом в своем непотребстве и тем не менее кажущемся Оу неудержимо притягательным. Он был увлечен и происходящим, и своей собственной реакцией на оное, а потому не видел, как Иннокентий, тоже наблюдавший за тем, как Фэб наслаждался властью и величием, весь напрягся, как будто каждую мышцу его завязали в девять узлов, а сам он превратился в соляной столп. И только глаза его, полностью утратившие в тот момент что-либо кошачье, превратились в чаши, в которых плескалось что-то… Тоска? Отчаяние? Презрение? Все это вместе, и что-то еще, что-то древнее, первородное. Сильное. И одновременно слабое. Да, слабость тоже присутствовала в этой странной амальгаме, мерцающей блестками в глазах Иннокентия. В конце концов, словно производя неимоверное усилие над самим собой он отвел-таки взгляд и испустил долгий измученный вздох.

— Не отвлекайся, — позвал он Оу, смотря не на него, а вроде как равнодушно куда-то в сторону. Тон был нейтральным, бесцветным, но голос звучал с хрипотцой, как будто только что закончился март и кот его очень прилежно поработал в сей месяц глоткой.

Оу воспринял замечание наставника с облегчением и, как бы пользуясь его разрешением, с готовностью отвел взгляд от Фэба и того, что тот вытворял.

— Повторим еще раз, — голос Иннокентия уже звучал ровно, с довольным примурлыкиванием, как всегда. Оу обратил свой взор вниз, на стадион. Он больше не видел огромного причмокивающего пузыря. Вернее, видел не только его. Он наблюдал также мириады тонких нитей-корней, что питали пузырь, тянулись вниз, в рой слабо мерцающих маленьких точек.

— Выбери одного.

Одного… Любого. Любая точка подойдет, между ними нет никакой разницы. Взгляд Оу выцепил одну, и теперь, вместо чавкающего спрута и сети его щупалец, он смотрел на нити, распускающиеся в разные стороны от той точки. Нити были разные: одни тонкие, вычерченные четко; другие толстые и расплывчатые. Они были разных цветов и лежали как бы в разных плоскостях. Одни соединяли свой центр с другими мерцающими точками вокруг или даже простирались за границы стадиона. Другие протягивались вперед и назад, разветвляясь и переплетаясь в сложную сеть то ли ветвей, то ли тропинок.

— Есть, — почти не дыша, как будто боясь выпустить из сферы внимания эту картинку, прошептал Оу.

— Следи за каналами. Как попадание в грибницу влияет на его путь?

— Никак. Это ему не в первой, он практически живет в них. Ну умрет еще немного раньше.

— Хорошо. Другой.

Оу выхватил из матрицы мерцающих огней еще один, и вновь его взору открылась сложно-переплетенная сеть убегающих в разные стороны световых дорожек.

— Этот… теряет силу, которая могла бы ему помочь в ближайшем противостоянии. — Он… возможно умрет… — Оу даже растерялся от собственного открытия, и тут же снова получил лапой по усам.

— Судьба у них у всех такая. Еще.

Потирая лапой ушибленный нос, Оу вновь вперил свой взгляд в световой хаос внизу.

— О! Вот этот накачался, прям чуть не развалится сейчас. Ярко светится, пылает, прям, что наш Фэб.

Упоминание о черном коте явно не было в удовольствие Иннокентию, но, не подавая вида, он лишь отвернулся от ученика и продолжил:

— Влияние?

— Хм… Да он подсел. Теперь пойдет искать другую грибницу.

— Как это меняет путь до точки выполнения задачи?

— Да… ее как-то даже и не видно…

— Ищи другого.

— Аааа… А ее здесь вообще ни у кого не видно, — Оу растеряно посмотрел на наставника, как бы вопрошая, насколько верными могут быть подобные наблюдения. — Такое бывает? Иннокентий, как всегда, лишь повел повел плечом:

— В этом мире бывает все. Ищи того, у кого видно.

Несколько минут Оу лишь напряженно шевелил усами.

— О! Вот у этого! Все равно далековато, конечно, но хоть что-то.

—Так, что с грибницей?

— Ммм… Отдаляет. Значительно, причем, так отдаляет. И добавляет несколько ложных разветвлений, достаточно запутанных. Что совершенно логично, поскольку грибница отбирает силы, которые человек, вместо того чтобы отдавать их ей, должен был бы потратить на выполнение задачи.

—Что можно сделать, чтобы помочь ему приблизится?

— Да грохнуть его, и все дела. Всем им здесь только гроб поможет, — последнюю фразу он договаривал уже больше себе под нос, смущаясь под строгим взглядом наставника. — Ну, ладно, ладно.

Оу задумался. Принялся сосредоточено всматриваться в разбегающиеся дорожки, ища знаки, подсказки. Думал он долго.

— Не знаю… Единственное, что я вижу, это пустыня. Может кактус ему подбросить? — Укор во взгляде Иннокентия был ему ответом. — Нууу, внушить ему мысль об отпуске, в Тунисе каком-нибудь. Телевизор может включать на программах про путешествия?

— Творчески нужно подходить к решению задач, творчески.

— Нууу… Ну, не знаю. Предположим, знакомим его с бабой. А она работает в турагентстве. И дарит ему на день рождения корпоративный календарик с красивыми фотографиями дюн. Чтобы, так сказать, они украшали его холостяцкую берлогу. И вооот…

— И вот будет он смотреть на эти дюны аж целый год, а потом успешно выбросит их в мусор и никогда о них больше не вспомнит.

Иннокентий обреченно вздохнул.

— Ладно, хватит на сегодня. В принципе неплохо. Но учиться тебе, конечно, еще и учиться.

И уже с ленцой направляясь к выходу с крыши, чуть слышно кинул себе за спину, где оставался Оу:

— Париж-Дакар. Так же просто: сломанная машина, правильно подсказанный автосервис, нужная компания, встреченная в подходящий момент. Эх, молодежь, молодежь.

***

Они лежали на крыше высокого здания, окруженного множеством других, и таких же высоких, и пониже, и совсем низеньких. Симфония огней, выливающихся из окон этих зданий, переплеталась с тягучей огненной кровью, текущей по артериям-дорогам, и простиралась во все стороны, заполняя все видимое вокруг пространство. Это у людей называлось “мегаполис”.

Иннокентий просто наслаждался отсутствием в достаточном радиусе вокруг них какого-либо Фэба. Оу же выцепил взором где-то далеко-далеко слабую мерцающую точку и теперь всматривался в сложно-сплетенную сеть разрастающихся ветвей-дорожек, с каждым мгновением чуть-чуть меняющихся.

— Он сделал свой выбор. Неправильный. — Оу разочарованно и при этом как-то виновато вздохнул. — Он отдаляется. И я совершенно пока не понимаю, как это исправить. Все что я вижу — это какие-то непонятные цветные пятна и… женщину? Но он же еще маленький…

— Извини, но здесь тебе придется справляться самому. Это твоя миссия, — морда Иннокентия задумчиво покоилась на скрещенных лапах, а взгляд ностальгически был устремлен куда-то вдаль, за дымку огней, что колыхалась внизу. — Тебе еще многому предстоит научиться, сейчас ты действуешь практически вслепую. Не торопись. Наблюдай. Учись. Просто будь рядом.

Глаза Иннокентия закрылись, будто он собрался вздремнуть.

— И ты знаешь, дорога назад — это необязательно самый плохой путь.

Они помолчали еще, каждый сосредоточенный на чем-то своем. Когда Иннокентий вновь заговорил, глаз он по-прежнему не открывал.

— Скажи, почему тебе так важно, чтобы именно Дитер достиг точки выполнения задачи? В любом случае, когда все закончится, твой друг Уо ничего не будет помнить. А тебе, тебе какая разница, проведешь ты здесь один цикл или тысячу? Для духа это все равно, что одно мгновение. Да и не скучно, опять же. Вы же искали приключений? Почему же теперь ты жаждешь, чтобы все поскорее закончилось? А то и вообще, что тебя-то здесь держит? Я повторяю: твой друг ничего не вспомнит.

Оу отрицательно помотал головой. Вот что ему нравилось в том, чтобы быть котом, вернее, быть в коте, так это компактность средств воздействия на реальность. Дал небольшой импульс мышце — пошевелился хвост; напрягся, как будто сжимаясь — тело выгнулось дугой, готовой к прыжку. Почувствовал концентрацию агрессивной энергии — из мягких подушечек на лапах выросли когти. Все это было быстро, четко, выверено до миллисекунды. Оу так понравилось мотать головой, что он увлекся, на какое-то мгновение позабыв, а чего он, собственно, отрицает. Но потом вспомнил вопрос. И замер.

— Ты понимаешь, тот старик на Аттракционе, Сторож… Он что-то такое знал, что-то нехорошее. Он вроде как просто наблюдатель, и не вмешивается, но в его взгляде было что-то, что заставило меня почувствовать… страх? Да, пожалуй, страх.

— Ну и что, что страх? Тоже само по себе весьма острое ощущение.

Оу опять покачал головой. Эх, какое же это было удовольствие — ощущение перетекания мускул под кожей и шерстью. Вот так бы и игрался с кошачьим телом, наслаждаясь такими богатыми ощущениями. Но он опять отвлекся.

— Острое ощущение — это вот тот ужас, что я пережил, когда потерял контроль над котом, а тот бросился на птицу. Это да. Вспоминать неприятно до дрожи, но, пожалуй, в этом есть какое-то особое удовольствие. И я бы, наверное, согласился пережить это еще раз. Как-нибудь. Потому что да, это просто опыт. Всплеск энергии, ограниченный в пространстве и времени. Страх же — это другое. Страх заползает в тебя, медленно, исподтишка, проникает в твою сущность и меняет тебя. Страх никуда не исчезает, он всегда в тебе, грызет, как червь, спрятанный за оболочкой. Страх — это яд медленного действия. И я не хочу жить отравленным.

— И страх этот связан именно с данной материализацией твоего друга?

— Мне кажется да. Возможно, я ошибаюсь, но пока что, я чувствую именно так. Более того, страх этот просыпается от мысли о бездействии. О моем бездействии.