И. Пустовойт Поводырь

— Видишь, они приземлились на Луну, — продолжал шептать ему на ухо отец, притулившись на корточках возле стула, на котором сидел Дитер. Дитер не видел, но сама идея того, что то, что ему показывают — на самом деле луна, показалась захватывающей. Ему хотелось разглядеть поподробней, и он, следуя примеру взрослых, тоже затаил дыхание.

На экране белые пятна почковались и начали шевелиться, и в какой-то момент родители разом одновременно облегченно вздохнули, кто-то на экране очень гнусавым голосом что-то сказал, и сразу другие голоса вступили в дебаты, суть которых Дитер не понимал. Но чувствовал себя разочарованным. То, что он видел в телевизоре, не могло быть луной. Он знал это совершенно точно. Либо люди, которые полетели навстречу шепоту звезд, ошиблись адресом, либо всех вводили в заблуждение. Но Дитеру не нравилась мысль о том, что кто-то обманывает его родителей, и поскольку ему не хотелось их разочаровывать, он ничего не сказал, послушно смотря на экран, на котором происходило мало чего для него интересного.

В конце концов, отец снова подхватил его в воздух, и пару раз подкинул вверх, что показалось Дитеру гораздо более захватывающим, нежели наблюдение за белыми пятнами на телевизионном экране, но тут мама сделала на папу строгие глаза, и он отпустил Дитера, напоследок потрепав ему волосы.

— Ну все, теперь можете идти досыпать, — по голосу отца было слышно, что он чем-то очень сильно восхищен, и Дитер про себя еще раз решил, что в таком случае он не будет говорить ему об обмане. Киис, по пути к лестнице наверх, на бегу стащил со стола разом два бутерброда, и это навело Дитера на мысль. Несколько мгновений он тоже в задумчивости смотрел на бутерброды, затем, тайком взглянув на маму и убедившись, что та снова уже была занята своими очень важными делами, осторожно взял с тарелки один бутерброд. Затем, подумав, быстренько стянул еще один. Для Кота.

***

— Они думают, что они улетели к звездам. Но я видел, это была не настоящая ракета, только игрушка. А взрослые почему-то не видят. А я знаю. Я знаю, что шепот звезд — он не такой. Он… — Дитер нахмурился, пытаясь выдавить в сознание смутное ощущение, что слабо шевелилось у него внутри: того, какой же он, шепот звезд. Кот посмотрел сочувственно, мол, друг, понимаю, но у него на текущий момент были более важные задачи. Он ел бутерброд. Рядом лежала не подающая признаков жизни мышь, которая перестала интересовать кота, как только, собственно, она прекратила подавать оные признаки. До этого он очень усердно пытался ухватить ее зубами и что-нибудь ей там перекусить, а потом периодически отпускал и проверял лапой: шевелится она еще или нет. Когда мышь взбрыкивала и пыталась улизнуть, то каждый раз неумолимо была придавлена лапой, а затем в ход вновь пускались зубы. Когда в последний раз кот попытался растормошить несчастную жертву, но та уже никак не реагировала на истязательства, коварный хищник отвернулся с презрением к бутерброду. Неубегающая из-под лап мышь была не интересна, а бутерброд был вкуснее.

Из-за угла дома раздались шаги, и через несколько секунд из-за стены показалась злорадная физиономия брата. У Дитера все сжалось внутри от напряжения, но ему не хотелось показывать этого брату, а посему он очень старательно улыбнулся, и, ожидательно всматриваясь в лицо и позу Кииса, только присел на корточки поближе к коту, то ли в попытке защитить того, то ли наоборот, в надежде что кот, если что, защитит его. В руках у Кииса был мот металической проволоки, а на голове отцовский мотоциклетный шлем, который был святым граалем дитеровского вожделения, но трогать который им обоим — и Киису, и Дитеру — было строжайше запрещено. Мамой. Отец, правда, тайком, в гараже, давал Дитеру его померять. А сейчас, видимо, брат попал в великую милость, раз шлем был отдан ему в пользование открыто. У Дитера зашевелились внутри недоразумение и обида, но он опять же на корню, в зародыше, задавил это чувство улыбкой. И лишь еще ближе подвинулся к коту, ухватив того за шею.

Киис оценивающе осмотрел живую скульптуру брата, обнимающего кота, но видимо в этот день у него были более важные интересы. И действительно, в радостном запале он выдал:

— А мы летим на Луну, а ты мелкий, не полетишь, потому что мелких на Луну не берут. Мелкий, мелкий таракан, стащил у Черного Пита стакан!

И показав на прощание Дитеру язык, брат вновь скрылся за углом.

Про таракана и про стакан Черного Пита было обидно. Во-первых, Черного Пита Дитер любил и не стал бы ничего у него стаскивать. Ну а если бы уж и опустился, при надобности, до такого, то наверняка он стащил бы у знаменитого пажа что-нибудь более интересное, нежели стакан. Но еще более обидным было его исключение из игры. Не смотря на все их трения с братом, ему всегда очень, ну очень хотелось быть приглашенным в их игру, ощутить себя частью стайки более взрослых мальчишек. Но его никогда не звали. Более того, дни, когда их внимание было направлено на что-либо другое, чем поиск очередной зловещей шутки, чтобы посмеяться над младшим братом Кииса, — то были хорошие дни. Единственное, что Дитер мог сделать, чтобы не поддаваться обиде, это сказать себе, что их Луна его не интересует, потому что все равно она не настоящая.

С твердым намерением не задумываться более о Киисе и его лунной команде, он подхватил кота под мышки и потащил его в гараж к отцу. У него была важная задача: убедить отца поговорить с мамой, чтобы та разрешила коту остаться. У Дитера был друг. Он был с ним сколько он себя помнил, но друг не был человеком, его вообще никто, кроме Дитера, никогда не видел, да и Дитер-то сам его уже тоже давно не видел: от друга остался только Голос, и тот с каждым днем все больше превращался лишь в слабое отражение присутствия. Раньше, когда Дитер рассказывал о друге, мама очень раздражалась, и Дитер, уловив, что идея такого друга ей совсем не нравилась, научился помалкивать о нем при других людях. И иногда он думал, что, может быть, именно поэтому друг с каждым днем исчезает все больше за какой-то неведомой гранью одному ему ведомого мира, и ему было от этого грустно. Он даже чувствовал себя немножечко виноватым, но с властью мамы было трудно бороться.

Но недавно возле их дома завелся кот. И кот тоже стал другом, и Дитеру очень не хотелось, чтобы и он исчез, а посему было очень важно уговорить маму разрешить, чтобы кот остался. Кот, похоже, понимал весомость задачи, а посему ничуть не возмущался по поводу такого несколько неуважительного с ним обращения, но как только они зашли в гараж, тут же вывернулся из объятий Дитера и уселся у него под ногами, с важностью и достоинством облизываясь.

Отец внимательно рассматривал несколько кусков дерева, которые, как на витрине, были выставлены у него на верстаке. Когда Дитер вошел, отец поднял глаза на сына, улыбнулся и подмигнул.

— Иди сюда, — поманил он одной рукой, — смотри, что скажешь?

У Дитера сладко засосало под ложечкой от предвкушения. Он очень любил, когда отец вовлекал его с свои деревянные творения. А когда уж он спрашивал у него совета, Дитер вообще тихо весь надувался от гордости и ощущения собственной значимости. Помимо того, ему ужасно нравился весь процесс: внимательно присмотреться к бревнышкам, приложить к дереву ухо и послушать, о чем оно шепчет. Все это напоминало Дитеру магию, и они с отцом были как будто настоящие волшебники. Они даже сделали маленький алтарек-домик для каботеров в углу гаража, чтобы те покровительствовали их исскусству. Как-то, когда они ходили в лес собирать желуди, отец помог потом Дитеру смастерить маленькую фигурку, которую они поселили в домике, а мама, на удивление всем, хоть и поворчав о потере времени на всякие глупости, даже сшила новорожденному каботеру цветные штаны.

Теперь Дитер осторожно обошел рубанок, чтобы посмотреть на куски дерева с той же стороны, что и отец, и застыл, присматриваясь к брусочкам, расставленным пред ними на небольшом расстоянии друг от друга. Их было четыре. Все были высотой где-то с пол руки Дитера, от локтя до кончиков пальцев. Один может был чуть повыше. Он прогибался дугой где-то посередине, и его тугое тело, казалось, сдувало в сторону ветром, как дерево. Тот, что стоял слева от высокого, был наоборот приземист и широк. Он твердо стоял “на ногах”, расставив в стороны, как шипы, маленькие задиристые сучки. Третий и четвертый были почти одинаковыми, ровными, гладкими, с практически круглыми разглаженными стволами. Но Дитеру почему-то показалось, что третьему сегодня не хотелось ни во что превращаться. Он указал на него пальцем.

— Этот нет.

— Почему? — по тону отца было ясно, что он не столько проверял аргументированность выбора сына, сколько ему действительно было любопытно, чем тот руководствовался.

— Он не хочет. — Дитер был уверен.

Отец взял брусок в руки, погладил его, осторожно, прислушиваясь, поднял, как будто рассматривая со всех сторон на свет, и затем осторожно отставил в сторону, усмехнувшись.

— Ну хорошо, — он ласково погладил Дитера по голове, но взор его был обращен обратно на станок. — А теперь?

Дитер нахмурился. Он не знал, в чем была задумка отца, но ему казалось, что все три куска дерева, каждый по-своему, устремлялись в высь. “К звездам”, — подумалось ему. Тут же восхитительная догадка озарила его.

— Ты будешь делать космонавта?

Отец рассмеялся.

— Ну, не совсем космонавта. Мы будем делать человека, который летает.

— А это как? Как человек может летать?

Отец наклонился к его уху и, как будто по секрету, заговорщицки прошептал:

— Летать может тот, у кого есть крылья.

Идея Дитеру очень понравилась. Он представил себя с крыльями; летающим над домом, над двором, над лесом; поднимающимся все выше и выше, пока внизу оставались разевающие рты Киис и его команда. Он даже раскинул руки, представляя как это — иметь крылья и летать. И вот так вот, с распростертыми руками он вновь посмотрел на расставленные на верстаке три бруска. Тот, который был выше всех и изогнут как дерево, склонившееся от ветра, безусловно хотел взлететь. Очень. Но не мог. Крыльев у него не было. Не было ни сил, ни способностей распустить их. Крылья были у того, что слева. Большие, широкие, прочные, они могли парить в вышине, планируя бесконечно и никогда не опускаясь. Но человека у этих крыльев не было. Как было разрешить эту загадку? Дитер, опять нахмурившись, посмотрел на отца.

— Вот этот хочет взлететь, но у него нет крыльев. А у этого есть только крылья и больше ничего.

Отец с любопытством посмотрел на Дитера, и затем перевел взгляд на два полена, о которых говорил сын.

— Ну и что же мы будем делать? Как думаешь?

Дитер усиленно думал. Решение было очевидно, но он был не уверен в том, что так было можно.

— Приклеить крылья этого, к тому, что хочет летать?

Отец рассмеялся, громко, раскатисто. Дитеру очень нравилось, когда он так смеялся.

— Вот это было бы чудесное решение, не правда ли? — Он потрепал Дитера по голове. — Нет своих крыльев — займи чужие. — Он снова наклонился к уху Дитера и заговорщицки прошептал: — Вот только в жизни так не работает. Каждый должен найти свои крылья.

Дитер вновь с грустью посмотрел на объекты дискуссии. Как же теперь быть?

— Учись смотреть за пределы того, что лежит на поверхности.

Отец протянул руку к бруску, что стоял справа. Для Дитера тот молчал, он не видел в нем ничего интересного. Что в нем увидел отец?

— Иногда за кажущейся простотой скрывается невидимая сила, которая гораздо прекраснее красоты очевидной.

Отец медленно задумчиво гладил шершавой ладонью дерево, как будто его пальцы тому что-то шептали. Наконец отец протянул брусок Дитеру:

— Что скажешь на счет этого?

Дитер приложил ладошку к дереву. Брусок спал. Так по крайней мере ему казалось. Он неуверенно пожал плечами.

— Попробуй представить себе человека с крыльями. Закрой глаза и представь.

Это было легко, потому что буквально несколько мгновений назад Дитер уже летал с своем воображении на зависть всей улице.

— А теперь посмотри еще раз на брусок, и попытайся увидеть в нем, то, что ты видел в своем воображении.

Это было уже сложнее. С двумя другими было проще. И крылья, и человек, жаждущий взлететь сами приходили на ум, когда Дитер на них смотрел. С этим же его воображение молчало. И это было обидно, ведь видел же что-то в этом куске дерева отец. Но Дитер только стряхнул упорно пытающиеся вылезти из глаз слезы. Раз он там ничего не видит, значит там ничего нет. И он упрямо замотал головой.

— Нет, этот нет.

Отец в задумчивости поставил брусок на место и, подперев голову кулаками, продолжал внимательно рассматривать кусок дерева.

— Может ты и прав, — вздохнул он, но взгляд его по-прежнему был направлен не на Дитера.

Дитер решил оставить отца в его задумчивости и потихоньку сполз с его колен. Тут же кот с видом, наполненным собственного достоинства, подошел, чтобы потереться об его коленку. Дитер вспомнил, что на самом-то деле пришел к отцу по делу. В раздумьях по поводу того, как бы было бы лучше всего преподнести вопрос отцу, он снова потянул кота к себе на грудь, хотя тот был и тяжелый, зараза. Отец в этот момент оторвал взор от вопроса видимого и невидимого в материале искусства и поднял глаза на сына. Смотрел он, конечно, добродушно, сканируя живую статую Дитера с котом на груди, но, тем не менее, по этому же самому взгляду Дитер уже понимал, что победы ему не ждать.

— Это твой друг? — отец протянул руку, чтобы погладить кота, но тот, упертый, вывернулся из объятий, и, подальше от совершенно ненужных ему чужих ласканий, спрятался у Дитера под ногами.

Сочувствие — вот что читалось в отцовском взгляде. Дитеру не нравилось, когда ему сочувствовали. Это всегда предвещало что-нибудь неприятное, как поездку к доктору, мерзкую пренеприятнейшую вещь как температура, ну или вот, отказ в чем-то, что было очень, ну очень важно.

— Я боюсь, друг, что маме не понравится эта идея, — сказано это было также с сочувствием, что означало, что поддержки от отца ждать было напрасно.

Но Дитер не собирался показывать свое поражение. Он как можно небрежнее улыбнулся и пожал плечами:

— Мы так просто, играем. — Для пущей убедительности, что вопрос кота ему в общем-то и совсем не важен, он с деланным интересом обошел гараж по периметру, рассматривая его убранство, с которым он, на самом деле был знаком, как со своими пальцами, и лишь затем, вновь схватив кота в охапку, неторопливо направился к выходу из мастерской.

— Ну мы пошли, а то у нас еще дел много…

Отец наблюдал за выходом сына все с той же виновато-сочувствующей улыбкой.