Хасан Наурбиев От степи до гор

Домой он возвращался в том же автобусе, глядя на убегающие за окном поля, и в голове его уже роились картины будущего: вот он выходит на ковёр, вот одерживает первую победу, вот Таня, случайно встретив его на улице, смотрит уже не с жалостью, а с интересом... Он одёрнул себя, усмехнувшись собственным фантазиям. До этого было ещё далеко. Но главное в том, что у него теперь была цель и дорога. А это уже гораздо больше, чем у него было ещё сутки назад.

Но настоящая работа только начиналась.

Первая тренировка стала для Семёна испытанием не столько физическим, сколько душевным. Он оказался самым неуклюжим, самым неловким из всех новичков, и этих новичков было немало. Тело не слушалось, мышцы болели так, что по утрам он еле вставал с кровати, а на ковре он то и дело ловил на себе насмешливые взгляды более опытных ребят. Некоторые, впрочем, не смотрели вовсе, что было ещё обиднее. Его не замечали, он был пустым местом.

Но он не пропустил ни одного занятия. Даже когда после особенно неудачной схватки, в которой его трижды подряд положили на лопатки, хотелось всё бросить и больше никогда не приходить, он всё равно возвращался. Мать, видя, как он по утрам, морщась от боли, натягивает кеды, только качала головой и прикусывала губу. Отец ничего не говорил, но однажды вечером, когда Семён, уставший и подавленный, сидел на лавке у дома, Павел сел рядом и сказал негромко: «Ты это... не бросай. Спорт… он характер куёт. А характер, сынок, важнее всего. Важнее силы, важнее ума даже. Потому что ум без характера, что конь без узды». Семён запомнил эти слова на всю жизнь.

Тренер Аслан, кажется, заметил его упорство раньше других. Однажды после тренировки, когда зал уже опустел и только Семён всё ещё возился со штангой, пытаясь взять вес, который ему пока не давался, Аслан подошёл и встал рядом. Он долго смотрел, как парень, обливаясь потом, делает подход за подходом, а потом сказал коротко: «Не сдаёшься — это хорошо. Остальное придёт». И ушёл. А Семён, провожая его взглядом, вдруг почувствовал, что внутри что-то сдвинулось. Не сразу, но сдвиг произошел.

Прошёл месяц. Потом второй. Незаметно подкралась осень, и вместе с ней начался новый учебный год. Теперь Семён вставал затемно: сперва была пробежка вдоль реки, пока воздух ещё холоден и прозрачен, потом была помощь матери по хозяйству, потом — школа, а вечерами, три раза в неделю, — тренировки в городе. Он привык к этому ритму, как к дыханию. Тело постепенно наливалось силой, что чувствовалась в каждом движении. Руки стали крепче, плечи раздались, походка изменилась, теперь он ходил не сутулясь, не глядя в землю, а прямо, расправив грудь.

Но главные перемены происходили не снаружи, а внутри.

Он начал больше читать, вдумчиво, с карандашом, выписывая целые абзацы в отдельную тетрадь. Учитель истории, старик с прокуренными усами, заметил это первым. Однажды он задержал Семёна после урока и протянул ему толстый, пахнущий сыростью учебник по истории государства и права, который позже станет его настольной книгой.

— Держи, Потапов, — сказал он, хитро прищурившись. — Вижу, горишь. Только без математики далеко не уедешь. А с математикой у тебя, сам знаешь, беда.

Семён знал. Но теперь у него был опыт борьбы, который говорил, что если что-то не получается сразу, это не повод сдаваться. Это повод работать больше. Он нанялся помогать соседу-пенсионеру колоть дрова, а на вырученные деньги попросил заочницу-учительницу из райцентра давать ему уроки математики. Та, глядя на упёртого деревенского парня, согласилась брать недорого. Теперь вечера его делились между формулами и борцовским залом: сперва были уравнения, логарифмы, интегралы, от которых голова шла кругом, потом — разминка, броски, захваты, от которых гудело всё тело. И странное дело: одно начинало помогать другому. Математика учила терпению и логике, борьба, в свою очередь, — интуиции и решимости.

Так прошёл первый год.

К концу его Семён уже не был тем мальчиком, что когда-то плакал от стыда на пыльной дороге. Он изменился — не резко, не вдруг, а постепенно, как меняется русло реки под напором воды. На тренировках он уже не стоял в углу, ожидая, пока кто-нибудь обратит на него внимание. Он сам выходил в круг, сам выбирал пару, сам отрабатывал приёмы до седьмого пота. Аслан, проходя мимо, иногда бросал короткое: «Растёшь, Потапов». Это было высшей похвалой.

Наступило первое лето, жаркое, пыльное, полное работы и надежд. Семён помогал родителям по хозяйству, но каждый день находил время для тренировок. Он уже не просто повторял то, чему учили в зале, а начал придумывать свои связки, импровизировать, чувствовать ритм схватки. Рома, его сосед и первый наставник, с уважением замечал: «Ты уже не тот, что раньше. Ты сейчас меня положишь, если захочешь». Семён не хотел, не любил мериться силой с друзьями, но где-то глубоко внутри грело понимание, что да, положил бы.

Осенью того же года он впервые поехал на соревнования. На маленькие, районные, где в зале пахло пылью и старыми матами, а зрители сидели прямо на скамейках, вплотную к ковру. Семён проиграл первую же схватку и едва не расплакался от досады. Но Аслан, вместо того чтобы отругать, подозвал его и сказал: «Не переживай. Первый блин всегда комом. У тебя все впереди».

И Семён запомнил.

Второй год стал для него прорывом. Он наконец начал побеждать, сперва на районных соревнованиях, потом на городских. Его имя узнали как упорного, никогда не сдающегося бойца, который может уступать в силе и скорости, но никогда не уступает в характере. Аслан, всегда скупой на похвалы, однажды сказал при всей группе: «Вот смотрите на Потапова. Он не самый одарённый. Но он самый трудолюбивый. А это, поверьте, важнее». И Семён, услышав это, почувствовал, как внутри разливается горячая волна гордости.

Параллельно шла подготовка к поступлению. Математика наконец начала поддаваться не потому, что Семён вдруг стал гением, а благодаря его настырности, как и в борьбе. Учительница из райцентра говорила, что никогда не видела такого упорного ученика. История и литература по-прежнему были его главной страстью, и он уже знал больше, чем требовала школьная программа. Учитель истории однажды в шутку сказал: «Потапов, ты, по-моему, уже сейчас можешь лекции читать. Мне за тебя страшно, ведь ты на экзамене такого наговоришь, что комиссия не поймёт». Семён усмехнулся, но про себя подумал: пусть не поймут. Он им объяснит.

Так прошёл ещё год.

К моменту, когда наступил выпускной класс, Семён уже точно знал, что он поступит. Не «попробует», не «может быть», а точно. Эта уверенность не была самонадеянностью, ибо она была результатом двух лет изнурительного труда, тысяч бросков на ковре, тысяч решённых задач, сотен прочитанных книг. Он был готов. Готов ко всему.

И когда он наконец сел в поезд до Москвы, глядя на убегающие за окном поля, он вдруг поймал себя на мысли: тот мальчик, что когда-то плакал от стыда на пыльной дороге, остался где-то там, далеко позади. Впереди был новый человек. И этому человеку было не страшно.

Москва встретила его шумом, суетой и равнодушием огромного города. Но Семён уже не был тем деревенским мальчиком, который когда-то боялся больших компаний и новых знакомств. Он приехал сюда с конкретной целью, с чётким планом и с уверенностью, выкованной годами труда. Общежитие для абитуриентов гудело голосами, такие же взъерошенные ребята со всей страны зубрили конспекты, спорили до хрипоты и с трепетом ждали вступительных экзаменов. Семён влился в этот поток легко, как вливается ручей в большую реку.

Дни экзаменов слились в одно пятно: духота аудиторий, белые листы, скрип ручек. Он писал историю и сочинение с таким чувством, будто вкладывал в слова всю свою жизнь, всё то, что передумал за последние годы. И когда наконец вывесили списки зачисленных, он стоял в толпе абитуриентов и не решался подойти.

А потом услышал, как кто-то рядом, с лёгким, но заметным акцентом, немного мягким и певучим, — спросил:

— Э, слушай, а этот Потапов С. — не ты?

Обернувшись, Семён увидел парня, каких прежде встречал только в кино или на картинках в журналах. Невысокий, но ладно скроенный, поджарый, с коротко стрижеными чёрными, как смоль, волосами. Смуглая кожа, тонкий, с небольшой благородной горбинкой нос. Черты лица были резкие, чеканные, будто вырезанные искусным мастером по тёмному дереву. Но главное — глаза: большие, карие, глубоко посаженные, они смотрели спокойно и даже чуть насмешливо.

— Я, — выдохнул Семён, всё ещё не веря.

— Ну, поздравляю. Зачислен, — парень кивнул на список и протянул руку: — Саид.

— Семён.

— Вот и познакомились. — Саид чуть улыбнулся, и улыбка смягчила его суровое, орлиное лицо. — Тоже на юрфак. Это хорошо. Юрфак, как ковёр, слабых выкидывает быстро, но ничего, — он вдруг подмигнул, и в его тёмных глазах блеснул азартный огонёк, — прорвёмся.

Семён не нашёлся что ответить, только кивнул. А где-то глубоко внутри у него уже зрело чувство, что эта встреча точно не случайна. Что с этого момента всё начнётся заново. И начнётся правильно.

ГЛАВА II.

Теперь уже другие горы — не те, что виделись Семёну из окна автобуса, а высокие, седые, с заснеженными вершинами, которые даже летом не снимают белых папах. Оттуда, из небольшого города в Ингушетии, и приехал в Москву Саид.

Он был младшим сыном в многодетной семье: отец был инженер-нефтяник, человек с золотыми руками и спокойным, как у человека, привыкшего отвечать за сложные механизмы, нравом; мать — учительница начальных классов, тихая, но внутренне стальная женщина, которая умела одним взглядом утихомирить расшалившийся класс. Крепкая интеллигентная семья, где на столе всегда лежали книги, а по вечерам пили чай с чабрецом и говорили о самом разном, от школьных новостей до большой политики.

Дед его когда-то был уважаемым старейшиной, и в роду свято чтили законы гор — честь, справедливость, верность слову. Дед был человек, который прошёл через многое: совсем молодым, в сорок четвёртом, он был выселен в казахские степи со всем своим народом. Тринадцать лет безудержной борьбы за существование, сопровождавшиеся голодом, холодом, болезнями, смертью близких, однако народ выстоял. А после смерти Сталина, того самого, кто и выслал целый народ по придуманному штампу, люди начали возвращаться в родные края. И тут начиналось самое горькое: дома, покинутые при насильственном выселении, были заняты новыми переселенцами. Те искренне удивлялись, когда им говорили, что они живут в чужом доме, и отвечали, что дома эти, да и целые сёла, предоставлены им действующей властью. Было много конфликтов, и многие ингуши, которые пытались добиться справедливости, сами оказывались наказаны той самой системой, что когда-то вышвырнула их с родной земли. Дедушка рассказывал об этом с грустью и болью в глазах, и маленький Саид, сидя у его ног на старой кошме, запомнил эти рассказы навсегда.

Он понял тогда, не умом, а каким-то глубинным, родовым чутьём, что быть сильным и смелым — это только половина победы. Можно выйти одному против троих, можно не бояться удара, можно даже умереть с честью, но если ты не можешь донести свою правду до власти и до людей нужным словом, если ты не знаешь законов, по которым живёт государство, то ты беспомощен. «Власть без закона является оружием в руках глупца», — говорил дед, повторяя древнюю мудрость гор. И Саид запомнил это железно.

Борьбой он занимался с пяти лет: сначала просто возился со старшими братьями на ковре из старых одеял во дворе, потом его заметили и отдали в республиканскую школу. Он подавал большие надежды, ездил на соревнования всероссийского уровня и несколько раз занимал почётные призовые места. Тренеры говорили, что у него талант, помноженный на характер, а ведь это является большой редкостью. Но в пятнадцать лет случилось то, что перевернуло его путь: старшего брата несправедливо обвинили в преступлении, которого он не совершал. Брат сидел под следствием, семья собирала последние деньги на адвоката, а тот оказался безграмотным — путал статьи, не мог связать двух слов в суде, и брата осудили. Позже, конечно, приговор отменили, и брат вышел, но те месяцы, что семья прожила в унижении и бессилии, Саид не забыл. Именно тогда он решил, что станет юристом.

Он с отличием окончил школу, выучил русский до такого уровня, что акцент остался лишь лёгкой, красивой тенью в его речи, — низкий голос теперь звучал мягко, певуче, как горный ручей обкатывает камни. И поехал в Москву поступать на юрфак МГУ, чтобы однажды вернуться домой и защищать тех, кто не может защитить себя сам.

В нём удивительным образом сочетались горская горячность и восточная мудрость, взрывной темперамент и умение терпеть то, что он сам с усмешкой называл «ковёр научил». Он знал, когда нужно взорваться, а когда — замереть и ждать, пока противник сам сделает ошибку. Знал, что уважение не требуют, ведь только его заслуживают. И ещё он знал, что за каждым большим поступком стоит не только смелость, но и грамотность: иначе твоя правда останется лишь криком в пустоту.

Таким он и стоял в тот сентябрьский день у списков зачисленных на юрфак МГУ — невысокий, но ладно скроенный, поджарый, с коротко стрижеными чёрными, как смоль, волосами. Смуглая кожа, тонкий нос с благородной горбинкой, резкие, чеканные черты лица, будто вырезанные искусным мастером по тёмному дереву. Тёмная водолазка обтягивала крепкий, тренированный торс, простые, начищенные до блеска туфли довершали облик — скромный, но исполненный врождённого достоинства.

В его больших карих глазах, глубоко посаженных, светилось спокойствие и та особая насмешливость, за которой прячутся и ум, и доброта.

Увидев растерянного светловолосого парня, что мялся в толпе и не решался подойти к заветному листку, Саид чуть улыбнулся и, шагнув ближе, спросил — голос его звучал низко, с лёгкой хрипотцой и тем самым певучим акцентом:

— Э, слушай, а этот Потапов С. — не ты?

Семён обернулся, встретился с ним взглядом и почему-то вдруг почувствовал, что эта встреча не случайна.

Так началась их дружба. Два борца, один из русской деревни, другой с ингушских гор, ещё не знали, сколько им предстоит пройти вместе. Но что-то уже сдвинулось, какая-то невидимая пружина судьбы начала разворачиваться. Московская жизнь стояла на пороге, и каждому из них предстояло доказать себе, родным, миру, что сила без закона действительно лишь оружие в руках глупца, а закон без силы — лишь мёртвая буква. Но когда сила и закон идут рука об руку, тогда и совершается справедливость. Именно ради неё они оба сюда и приехали.

Середина девяностых — время смутное, вязкое, как осенняя глина на просёлках. Страна только начала приподниматься, неуверенно, словно человек после долгой болезни: перестройки и разрухи ещё держали её за плечи, не давая распрямиться в полный рост. Люди вокруг были небогаты, а многие и откровенно бедны, и в их глазах, ещё не забывших советскую уравнительность, читалась растерянность пополам с наивной надеждой. Но уже появились и другие, те, кто пробивался сквозь этот общий небогатый мир, как первая трава сквозь асфальт. Их называли по-разному: «новые русские», «малиновые пиджаки», «воздушники». Одни ворочали заводами, другими — воздухом, но результат был один: деньги, власть и та особая, показная надменность, которая спешит заявить о себе раньше, чем успеет оформиться в характер.

Даже здесь, в главном учебном заведении страны, разделение по классам и достатку ощущалось резко, как сквозняк из плохо пригнанной двери. Иные студенты уже приезжали на лекции с мобильными телефонами, тяжёлыми, похожими на кирпичи, но оттого не менее поразительными для тех, кто считал копейки на проезд. Другие парковали у входа собственные автомобили, и это были не старые «Жигули», а иномарки, блестевшие свежим лаком в серой московской мороси. Такое выделение из общей массы рождало в этих богатых студентах гордость, что легко и быстро переходит в презрение ко всем, кто не может ответить тем же.

Саид по своей природе был человеком общительным и открытым. Он легко сходился с людьми, умел и выслушать, и поддержать разговор, и вовремя вставить какую-нибудь горскую, с перчинкой шутку, но никогда не обидную. Однако группа, в которой он учился, оказалась на редкость своеобразной. С одной стороны, тихие, замкнутые в себе ребята, которые, казалось, и сами не прочь поговорить, да не умели: на любой вопрос они не раскрывались, а наоборот, замыкались ещё сильнее, как моллюски, почуявшие опасность. Возможно, они тоже искали общих тем, но страх показаться неловкими перевешивал. С другой стороны, те самые мажоры, дети обеспеченных родителей, которые своим поведением словно говорили, что им никто не нужен. С этими Саид и сам не хотел иметь дела.

Но однажды получилось, что пришлось.

Шла лекция. Преподаватель, немолодой уже мужчина с усталым лицом и тихим голосом, читал какую-то тему из общей теории права — предмет важный, но для многих скучный своей отвлечённостью. В аудитории было душно, и студенты потихоньку клевали носом. А один из тех самых мажоров, по имени Володя — розовощёкий, громкоголосый, с дорогими часами на запястье, — откровенно мешал. Он то и дело вставлял шутки, громко комментировал слова преподавателя и явно хотел показать, что он настолько состоятелен и независим, что мнение остальных для него пустой звук. Преподаватель несколько раз пытался его пристыдить, сперва взглядом, потом коротким замечанием, наконец — прямой просьбой, но всё было бесполезно. Володя лишь ухмылялся и продолжал.

Тогда Саид, сидевший через ряд, не сдержался. Он обернулся и сказал негромко, но так, что в его голосе зазвенел металл:

— Ты можешь оставить шутки для перерыва. Тут кроме тебя есть люди, которые хотят послушать преподавателя.

Повисла короткая тишина. Володя, не ожидавший отпора, сперва опешил, а потом взорвался. Лицо его пошло красными пятнами, и он, уже не сдерживаясь, начал выкрикивать оскорбления через всю аудиторию про «горских баранов», про «понаехавших» и прочее, чего Саид наслушался ещё до него.

Но рядом с Володей сидел его друг, которого вся эта компания явно уважала и перед которым лебезила. Звали его Олег. Он был немногословен, даже угрюм, и в то же время очень уверен в себе. Пока Володя разорялся, Олег не двигался. Потом поднял руку и Володя осёкся на полуслове, будто его выключили.

— Закрой рот, — коротко бросил Олег. И, повернувшись к Саиду, добавил с явным вызовом: — А ты что, за всех решил заступиться? Если такой серьёзный, то после лекции поговорим.

Саид ничего не ответил. Только кивнул едва заметно.

Лекция дотянулась до конца, и когда прозвенел звонок, Саид собрал тетрадь, положил ручку в карман и вышел в коридор. Он встал у окна, прислонившись спиной к подоконнику, и стал ждать. Внутри у него было спокойно, как перед схваткой на ковре. Он знал, что такие разговоры откладывать нельзя. Отложишь и завтра они придут вдвоём и сзади.

Первым из аудитории выскочил раскрасневшийся, злой, с жаждой реванша в глазах Володя. За ним потянулась вся компания, человек пять-шесть, шумные, взбудораженные. И последним, не торопясь, вышел Олег. Он остановился напротив Саида, сунул руки в карманы и посмотрел ему прямо в глаза взглядом, в котором не было ни страха, ни желания казаться круче, чем он есть, а лишь одно холодное, оценивающее любопытство.

В коридоре было тихо, только где-то далеко хлопнула дверь. Студенты, проходившие мимо, замедляли шаг, но под взглядом Олега быстро уходили. Саид и Олег стояли друг напротив друга — двое молодых парней, вылепленных разными мирами, но чем-то неуловимо похожих. Воздух между ними натянулся струной.

Саид спокойно выдержал взгляд, не отводя глаз и не меняясь в лице.

Он стоял, чуть откинув голову назад — старая борцовская привычка: никогда не опускать подбородок перед соперником, даже если соперник пока не на ковре. Такие паузы он хорошо знал: двое стоят друг против друга, и первый, кто заговорит, часто проигрывает. Но здесь был не ковёр, а коридор, пропахший меловой пылью и дешёвым кофе из буфета, и молчание затягивалось дольше, чем требовала простая осторожность. Саид чувствовал спиной любопытные взгляды студентов, что проходили мимо и замедляли шаг, но не оборачивался. Он ждал, когда Олег скажет что-нибудь ещё. Или, когда скажет он сам.

— Слушай, — заговорил наконец Саид негромко, и его голос, низкий, с лёгкой горской хрипотцой, прозвучал в тишине коридора особенно веско, как камень, брошенный в спокойную воду, — у меня с тобой вопросов нет.

Ты вроде неглупый парень, я это вижу. А вот к тому пугалу, — он коротко кивнул в сторону Володи, который топтался за спиной Олега и, кажется, уже набирал воздуху для ответной тирады, — у меня их много. У него язык хуже, чем у вздорной женщины на базаре. И я так думаю, что если сегодня не я, то завтра другой найдётся. Потому что длинный язык, когда он без мозгов, всегда рано или поздно находит себе ножницы.

Он говорил без угрозы, почти лениво, но каждое слово ложилось точно на место. За его спиной, в дверях аудитории, уже собралась кучка зевак, несколько одногруппников, которые вышли на шум и теперь переглядывались, не зная, вмешаться или сделать вид, что ничего не происходит. Саид их не замечал, ведь смотрел только на Олега.

Володя за спиной Олега сперва побагровел, потом побелел, ибо явно не привык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне, да ещё и при свидетелях. Но что-то в спокойствии Саида лишало его обычной уверенности. Он открыл было рот, но Олег, не оборачиваясь, чуть повёл плечом, и Володя осёкся, будто его выключили.

— Его язык — это его дело, — ответил Олег ровно. — А вот если ты его собрался укорачивать, то тебе прежде со мной разобраться надо.

Саид понимающе усмехнулся, так как сам не раз прикрывал чужую спину просто потому, что так правильно, а не потому, что тот, кого прикрываешь, этого заслуживает. В его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение к Олегу, который, при всей сомнительности компании, держал слово и не бросал своих.

— Ну, если ты за него вписываешься, тогда ты, выходит, за него и отвечаешь. — Саид выдержал короткую паузу, во время которой они смотрели друг другу прямо в глаза, и добавил совсем тихо, почти без интонации: — А если отвечаешь, значит, ты такой же. В таком случае мне и правда лучше с тобой разобраться.

Олег выслушал это молча. Где-то в глубине его зрачков мелькнуло нечто похожее на мимолетное уважение. Он оценил, что Саид не стал цепляться к Володе, который был слабее и глупее, а сразу пошёл к главному. Это был сразу понятый жест.

— Тогда давай после занятий, — сказал он. — У стадиона, за территорией университета. Там есть место, где никто не ходит. Не хочется из-за вас, — он едва заметно кивнул на Володю и остальных, — терять учёбу. Я сюда поступать ехал, а не кулаками махать.

— Я тоже, — спокойно ответил Саид. — Но иногда получается так, что без этого никак.

Олег не ответил, только чуть дёрнул уголком рта, не то усмешка, не то согласие.

— Договорились, — сказал он. — А сейчас зайдём обратно, чтобы лишнего шума не было. А то администрация тут нервная, а нам ещё пять лет здесь учиться. Не хватало, чтобы нас обоих отчислили из-за этого, — он снова кивнул на Володю, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на усталость от собственной компании.

Они ещё секунду постояли друг против друга — оба невысокие, но одинаково крепкие, с одинаково развитыми плечами и одинаковым борцовским спокойствием в глазах. Два человека, которые выросли в разных мирах, на разных языках, под разными небесами, но которых жизнь учила одним и тем же урокам: держать удар, не показывать боли, не отворачиваться от своих.

Потом, не сговариваясь, оба развернулись и вошли в аудиторию — Олег первым, Саид следом. Володя, так и не проронивший ни звука, засеменил за ними, чувствуя, что его роль в этом разговоре оказалась до обидного мала, и от этого унижения лицо его шло красными пятнами. Остальная компания, человек пять-шесть, — потоптавшись в коридоре ещё пару секунд, потянулась следом. Кто-то из них нервно хмыкнул, но никто не проронил ни слова, потому что все понимали, что Олег только что поставил себя под удар из-за человека, который этого, по большому счёту, не заслуживал. А Володя и сам это понимал, оттого и молчал.