Полная версия:
Григорий Павленко Леди не разваливаются
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Умбер обернулся к ней и посмотрел.
Она обошла его — он отступил сам — и присела перед камнем, чтобы оказаться ниже стариковского лица и увидеть его. Лицо у Фолька было спокойное и немножко недовольное, будто он забыл на дороге что-то нужное.
Зеркальце лежало у него в кармане плаща, с краю, она видела оправу. Катарина достала его двумя пальцами и поднесла к его губам.
Стекло осталось тусклым.
Она подержала дольше, чем было нужно, потому что в первый раз ведь тоже подержала дольше. Потом взяла его за руку — рука была тёплая, теплее её собственной, и от этого тепла у неё внутри всё сдвинулось, — нашла на запястье то место и прижала пальцы.
Ничего.
Она переложила их ниже, как он ей показывал. Потом на другой руке.
— Старик умер, — сказала она вслух, потому что кому-то это следовало сказать.
Никто не ответил. Птица за берёзами кричала всё так же однообразно и глупо.
Он пришёл сюда, чтобы положить её обратно в землю, просидел на камне полночи, не встал, когда она вылезла, и сказал «красивое платье». Он ей сегодня ни в чём не соврал и один за всё утро снял перед ней шляпу.
Теперь ей стало ещё совестнее за то, что она сказала ему, что он умер. Хотя, если подумать, это могло сойти за добросовестное предупреждение. Если хорошо подумать.
Она сняла с него шляпу, положила ему на колени, поверх книги, и сложила ему руки на груди. Руки поддались.
Потом Катарина встала и оглядела кладбище — чужие кресты вкось, берёзы, дыру в дёрне.
— Умбер. Нам надо его похоронить.
Копать новую могилу не пришлось: своя яма была вполне приличная и даже глубже, чем нужно старику. Умбер выгреб со дна всё, что насыпалось, разобрал гроб на доски и сложил их у берёзы, одну к одной.
Катарина держала книгу и мешок и распоряжалась.
Распоряжаться было некем, и она всё равно распоряжалась: похороны — это приём, а приёмами в доме Тэрн занималась она. Плащ она расправила, чтобы не скомкался. Шляпу решила класть в руки, а не на лицо: на лицо кладут, когда покойник неприбран, а он был прибран, только очень старый.
Вдвоём они опустили его вниз. То есть опускал Умбер, а она поддерживала голову, чтобы не стукнулась, и голова всё равно стукнулась, и Катарина сказала «простите».
Потом надо было говорить.
Она открыла книгу там, где он заложил пальцем. Строчки были писаны от руки, и не одной рукой, буквы попадались незнакомые, одно слово зачёркнуто, а сбоку мелко приписано другое. Она начала читать вслух и остановилась на третьем слове.
Нет.
Так нельзя. Так читают чужое письмо вслух над человеком, который сам его написал.
Катарина закрыла книгу, прижала её к груди и выпрямилась над ямой — так, как стояла бы у себя в зале, будь у неё в зале яма.
— Сударь. Я не знаю слов, которые у вас говорят, а мои вам, наверное, не подойдут. Поэтому я скажу, как у нас. Вас звали Фольк. Вы пришли, хотя у вас не стоят ноги. Вы сняли шляпу. Вы были очень добры ко мне, а я вам нагрубила, и мне за это стыдно. Простите меня, и спите спокойно, и пусть вас никто больше не тревожит.
Она подумала и прибавила:
— И курицу вы заслужили.
Умбер спустился в яму, поправил старику плащ и вылез. Потом он встал у края и сделал короткое движение обеими руками, сверху вниз, будто разглаживал скатерть.
Катарина сочла это поклоном и нашла, что для гоблина это было очень прилично.
Земли было много, и ложилась она быстро.
Мешок у старика оказался почти пустой: краюха хлеба, завёрнутая в тряпицу, огарок свечи, гребень, нитки с иголкой, воткнутой в отворот, и зеркальце.
— Мы его берём. Некому больше.
Вслух это вышло глупо. Кому «некому»? У человека был дом, была дверь и, верно, какая-нибудь старуха, которая ждала его к вечеру, и всё это следовало найти и отдать. Она найдёт, когда узнает, где она сама.
Книга была тяжёлая. Посох она попробовала взять как трость и обнаружила, что он ей как раз по руке.
Умбер взял мешок и встал у неё за плечом.
Солнце стояло уже высоко, хоть и за облаками. Утро ушло целиком — на доску, на яму, на зеркальце, на старика, — и Катарина считала, сколько времени осталось до Керра. Раньше она считала его до приезда гостей.
Неделя. Уже меньше недели.
— Итак. — Катарина взяла посох поудобнее. — Дорогу мы не знаем. Значит, идём туда, откуда он пришёл: раз его позвали, там есть люди, а у людей есть дороги и кареты. Мы спросим дорогу на Керр и поедем.
«Леди не ходят одни».
Я не одна, госпожа Клотильда. Я с дворецким.
Тропа с кладбища вела в одну сторону и была нахоженная, но не деревенская: такой ходят редко и по делу. Лес по обе стороны стоял мокрый и тихий. Катарина шла впереди, отставляя посох, как отставляют зонт, и юбка цеплялась за всё, что росло из земли.
Быстро леди не ходят. В платье до земли, по корням, после ночи в ящике — тем более.
К вечеру лес стал реже, потянуло дымом, и справа, за деревьями, открылось поле.
Катарина остановилась, чтобы поправить перчатку и сказать Умберу, что до людей осталось немного, и в эту минуту увидела впереди, в сумерках, огни.
Огней было много. Они шли по полю вразнобой, качаясь, и под ними двигались люди — целая деревня, со светом в руках, — и шли они прямо на неё.
Глава 3. Некроманты только дурят
Люди.
Целое поле людей, и у каждого в руке огонь, и все идут к ней. Катарина взялась за перчатку и потянула её выше запястья, хотя тянуть было некуда.
Наконец-то.
У людей есть дома, лошади и дороги. Людям объясняют, что вышло недоразумение, и люди немедленно принимаются его исправлять — так устроены приличные люди, а других она пока не встречала. Кроме Аурелей, разумеется.
— Умбер. Мешок в левую руку, — распорядилась она. — И встань на шаг позади. Нас будут разглядывать.
Разглядывать было что: юбка разорвана по шву, подол в глине, перчатки погибли обе, и ко всему она стояла посреди дороги с чужим посохом, как пастух.
Ничего. Спина. Подбородок.
Огни подошли ближе, и стало слышно, что они разговаривают.
— …а я говорю, надо было ещё засветло!
— Цыц. Идите ровно.
Огни разошлись в стороны, обходя её справа и слева, и Катарина поняла две вещи сразу. Первая: это не за ней. Вторая: у них вилы.
Вилы, косы, топор на длинной ручке, колья, обструганные наспех, белым концом вверх. У передних фонари, у задних факелы, и всё это качалось, дышало и пахло дымом и овчиной.
Ай.
— Стой! — крикнули из-под огней.
— Стою, — ответила Катарина, потому что стояла.
Круг сомкнулся. Женщина в платке протолкалась вперёд и сунула ей фонарь прямо в лицо, так близко, что в стекле качнулся её собственный подбородок.
— Сударыня. — Катарина отвела фонарь двумя пальцами, как отводят чужую вилку. — Вы мне светите в глаза.
Женщина фонарь не убрала. Она посмотрела на платье, на глину, на посох, потом за её плечо и отшатнулась так, что фонарь мотнуло.
— Мертвяк!
Толпа шагнула назад вся разом и разом выставила вилы, и Катарина обнаружила, что стоит в пустом кругу, а в двух шагах от неё блестят четыре зуба навозных вил, направленные ей в живот.
Умбер шагнул вперёд.
Он не торопился и не шумел, он просто оказался между ней и вилами: маленький, по пояс ей, с подвязанной головой, в ливрее цветов дома.
— Умбер. Назад.
Он не двинулся.
— Умбер, — повторила Катарина и взяла его за плечо. — За меня. Будь любезен.
Плечо под ливреей было твёрдое, как ножка стула. Она переставила своего дворецкого, будто вазу, и вышла вперёд сама, и сделала это раньше, чем успела подумать.
А потом подумала: Они же его сожгут.
— Это мой дворецкий, — объявила она в огни. — Его зовут Умбер. Он служит нашему дому тридцать лет и ни разу никого не съел.
Парень с вилами держал их ровно и смотрел серьёзно.
— Он мертвяк.
— Он гоблин.
— Так тем более!
Помилуйте, сговорились они все, что ли.
— Стойте, где стоите, и не оборачивайтесь.
Голос был молодой, и «стойте» этим голосом говорят лошадям и детям. Огни раздались, и вперёд вышел человек со смоляным факелом.
Он был молодой, крепкий, светловолосый, с обветренным лицом и крестьянскими руками. Ряса подпоясана коротко, по-рабочему, на боку на цепочке — что-то медное, чего она никогда не видела вблизи и узнала только по звуку.
Церковное.
Папа говорил о церковных редко и коротко, как говорят о соседях, с которыми не ссорятся, но и в гости не зовут.
Человек с факелом поднял руку, и вилы опустились. Не все, но многие.
— Я Ансель, жрец Церкви Создателя, — представился он громко, всей улице. — Кто вы и откуда идёте?
Наконец-то.
Катарина взялась за юбку там, где та была почище, и присела ровно настолько, насколько приседают перед человеком, чьё имя услышали через головы шести мужиков с вилами.
И выпрямилась.
И ничего не сказала, потому что сказать было нечего: их не представили. Он назвал себя деревне, деревня держала колья, а третьего лица, которое произнесло бы «сударь, позвольте вам представить», тут не имелось совершенно.
Умбер, разумеется, молчит. Умбер у нас теперь красноречив, как комод.
— Я вас спрашиваю.
— Господин староста. — Катарина повернулась к пожилому в грубой куртке: он один во всей толпе стоял с непокрытой головой и держал шапку в руке. — Будьте любезны, объясните господину жрецу, что мы идём с той стороны и что ни малейшего вреда никому не желаем.
Пожилой открыл рот, закрыл и оглянулся на жреца.
— Так он… это… он слышит.
— Разумеется, слышит. Он в двух шагах.
— Так чего ж я буду ему сказывать, коли он слышит?
— Того, — терпеливо объяснила Катарина, — что нас с ним никто не представил.
Деревня переварила это молча.
В задних рядах шёпотом спросили: «Чего-чего?» — и так же шёпотом ответили: «Тихо ты. Городская».
Староста надел шапку, снял её снова и, кажется, на этом окончательно сдался.
— Гаспар я, — представился он ей, раз уж пошло такое дело. — Староста здешний. Хольм наша деревня, вон за полем. А это, барышня, отец Ансель из Ольмара. Его Клем привёл.
— Благодарю вас, господин Гаспар. Очень приятно.
Приятно ей было до самых пяток. Сердце, правда, не отозвалось — сердце в ней вообще больше ни на что не отзывалось, — зато отозвалось всё остальное: за весь день её впервые представили человеку по имени и по чину, и мир, который с утра вёл себя чудовищно, вдруг вспомнил, как принято.
— Катарина Тэрн.
Гаспар покивал.
— Не слыхали.
— Дом Тэрн, — прибавила она. — Мы держим земли за горами, в двух днях от Керра.
— Не слыхали, барышня. — Гаспар развёл руками с искренним сожалением. — Гор у нас отродясь не было.
Глушь.
Она приняла это спокойно: глушь — беда поправимая, глушь можно проехать, если найти карету.
— А вы, господин Гаспар? Куда вы идёте всей деревней на ночь глядя?
— На старое кладбище, барышня. — Гаспар вздохнул. — Жечь.
Катарина посмотрела на вилы, на колья, на фонари. За спинами у задних она только теперь разглядела вязанки хвороста и бочонок, который двое несли на палке.
— Кого жечь?
— Да кто там встал. Третью ночь ворочается, овец распугал, скотина к лесу не идёт. Ждали-ждали человека, а его всё нет и нет. Ну и пойдём сами, чего ждать.
Это я.
Третью ночь ворочается — это про меня. Они идут жечь меня.
— В таком случае мне нужна карета. Или телега, я не привередлива.
— Куда ж вам ехать-то на ночь глядя?
— В Керр.
Гаспар посмотрел на неё бережно, как смотрят на человека, у которого нехорошо с головой, но который хорошо одет.
— Барышня. Вы откуда идёте?
Вот тут ей и надо было соврать.
Врать Катарина не умела.
Не из добродетели — добродетель тут была ни при чём. Дома врать было незачем и некому: папе она рассказывала всё сама, Ирис читала по лицу, а госпожа Клотильда на всякую неправду отвечала одним: «Дитя моё, посмотрите на меня». К двадцати одному году у неё был богатейший опыт молчания и никакого опыта вранья.
А сказать правду было нельзя.
Правда была такая. Она вылезла из могилы на старом кладбище, куда эти люди как раз и шли с вилами. Мертвяк с мешком — её дворецкий. А человек, которого они ждали, лежит в её собственном гробу. Даже в её изложении это звучало неважно. В изложении женщины с фонарём — много хуже.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
