Greidin Шёлковая ересь

— Это не мой, — сказал Тавр.

— Теперь твой.

— Тогда запиши как трофей.

— Запишу как оружие без ножен.

— Ножны украли.

— Очень предусмотрительные разбойники.

Двое служителей рассмеялись. Тавр не стал отвечать. Пока они спорили о ноже, я увидела на стене караульного домика лист с рисунком человеческой руки. На внутренней стороне запястья была нарисована тёмная фигура, но расстояние и дождь не позволяли рассмотреть форму. Под рисунком шли три строки крупных знаков.

Я прижала левую руку крепче.

Молодой караульный спрыгнул с повозки.

— Четверо мёртвых. Следов жара нет. Груз по бумаге, кроме ножа и девки.

Служитель кивнул и только после этого повернулся к нам.

— Живые?

— Если найдёшь пятого, будешь первым.

— Я спросил про вас.

— Я живой. Девка тоже.

Дощечка повернулась ко мне.

— Имя?

— Мера Шелк.

Тавр едва заметно выдохнул.

— Откуда?

Я молчала.

— С южных островов, — сказал Тавр.

Служитель посмотрел на него.

— С каких?

— С дальних.

— Они все дальние.

Я кашлянула, изображая усталость, хотя ничего изображать не требовалось. Служитель перевёл взгляд на мои сапоги.

— Бумаги.

Тавр вытащил из внутреннего кармана сложенный лист. Дождь размыл край, печать расползлась синим пятном. Служитель развернул его на дощечке.

— Здесь четверо паломников и один возница.

— Так и было до нападения.

— Девки нет.

— Поэтому её и наняли после.

— Где наняли?

— У старой мельницы.

— Там нет харчевни.

Тавр помолчал.

— Уже нет, — сказал он.

Служитель поднял глаза.

Я отвернулась, чтобы не рассмеяться. Получилось похоже на кашель.

— Рукава вверх, — приказал он.

Тавр показал обе руки. Ожог на правой ладони служителя не заинтересовал. Левую Тавр поднял не выше груди; плечо не позволяло.

— Ещё.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что сверху лежала повозка.

Служитель ощупал плечо. Тавр побледнел и выругался без звука.

— К лекарю после ворот. Ты тоже, — сказал служитель мне. — Плащ сними.

Я развязала завязки одной рукой и передала короткий плащ Тавру. Полотно на левом запястье сразу стало заметнее.

— Рукава, — повторил он.

У платья не было рукавов. Я подняла правую руку и оставила левую у груди.

— Обе.

За моей спиной заржала лошадь. На соседней полосе мужчина спорил из-за мешка муки. Внимание служителя на секунду ушло туда, но вернулось.

— Она порезалась, — сказал Тавр.

— Развяжи.

— Рана откроется.

— Тогда откроется здесь.

Служитель протянул руку.

Я отступила.

Он не повысил голоса. Просто поднял два пальца. От жаровни к нам двинулись ещё двое.

В этот момент из караульного домика вышел человек в коротком белом плаще. Остальные носили под тканью шерстяные рубахи, а у него ворот застёгивался серебряной скобой. Он был худым, с серым лицом и аккуратно выбритой головой. Возраст определить не получилось: морщины возле рта делали его старше, движения — моложе.

— Что задерживает очередь? — спросил он.

— Лишняя пассажирка без записи, господин дознаватель. Не показывает левую руку.

Дознаватель подошёл. Его взгляд прошёл по Тавру, повозке, мокрому документу и остановился на узле повязки.

— Имя? — спросил он меня.

— Мера Шелк.

— Ваше, не дорожное.

Я посмотрела на Тавра.

— Рада, — сказала я. — Рада Черемис.

Тавр медленно закрыл глаза.

Дознаватель протянул руку.

— Кавен Рут. Ладонь.

Он назвал себя без угрозы, как человек, которому не требовалось доказывать право приказывать. Я показала правую ладонь.

— Другую.

— Там порез.

— Я слышал.

Он не смотрел на мою грудь. Вообще. Взгляд оставался на лице и руках, а тело учитывалось как предмет досмотра. Ни отвращения, ни интереса. Это осложняло задачу.

Кавен взял край повязки. Его пальцы были сухими и холодными.

Под тентом что-то стукнуло. Один из горшков перекатился по доскам. Кавен не отвлёкся.

— Господин дознаватель, — позвал служитель от второй жаровни. — Здесь ещё одна.

Кавен остановился, не развязав узел.

У соседней телеги стояла молодая женщина в распахнутой рубахе. На животе у неё темнело родимое пятно. Служитель держал медное кольцо над её запястьем; металл испускал тонкий дым.

— В отдельную, — сказал Кавен.

Женщина вскрикнула. Двое караульных взяли её за локти. Муж рядом попытался вмешаться и получил древком копья под рёбра. Девочка, державшая одежду, прижала рубаху матери к лицу.

Кавен снова повернулся ко мне.

— Продолжим.

Я уже знала, чем закончится медное кольцо возле моего знака.

Начальник караула стоял у шлагбаума. Я определила его по красной перевязи и привычке не носить ничего самому. Он командовал проверкой, но всякий раз отводил взгляд, когда женщины раздевались. Сейчас он смотрел на девочку, не на её мать.

Не стыдливость. Усилие.

— Мне холодно, — сказала я Кавену.

— Это не причина прятать руку.

— Зато причина попросить плащ у вашего начальника.

Красная перевязь услышал. Мужчина повернулся.

Я улыбнулась ему и позволила бретели соскользнуть с правого плеча. Мокрая ткань платья снова прилипла к груди. Не требовалось изображать желание; достаточно было показать, что я заметила его усилие и могу сделать вид, будто оно мне нравится.

— Господин, — сказала я. — Одолжите на минуту. Ваши люди хотят, чтобы я разделась, а дрожащие женщины обычно выглядят хуже.

Начальник посмотрел на Кавена.

— Порядок есть порядок.

— Я не спорю.

Я подошла на шаг. Левую руку держала между нами, прижатой к груди. Если он снимет плащ сам, ткань накроет повязку.

Мужчина сглотнул. Под красной перевязью дёрнулась мышца.

— Сними свой, — сказал он одному из караульных.

— Я просила ваш.

Это было нагло и поэтому прозвучало как приглашение. Он расстегнул застёжку.

В запястье кольнуло.

Я сразу почувствовала знакомую верёвку. Здесь она была тоньше, чем у мародёра, зато тянулась не к ножу и злости, а к годами сдерживаемому любопытству. Начальник хотел смотреть. Хотел, чтобы женщина сама разрешила ему смотреть, и ненавидел себя за это раньше, чем успевал повернуть голову.

Я не собиралась тянуть.

Только коснулась.

Он подошёл вплотную и набросил плащ мне на плечи. Я подняла левую руку под тканью, спрятала запястье в складках и позволила его пальцам задержаться возле ключицы.

— Теплее? — спросил он.

— Намного.

Верёвка натянулась сама.

Знак вспыхнул под повязкой. Жар прошёл до локтя, затем ударил в живот. Начальник вдохнул, будто его толкнули. Его зрачки расширились. Я попыталась отпустить связь — и не поняла, как.

— Бумаги неверные, — сказал Кавен.

Начальник не отреагировал.

— Господин Ревек, — повторил Кавен.

Тот смотрел на мои губы.

Я отступила. Он шагнул следом, удерживая край плаща.

— Пропустите нас, — сказала я.

— Конечно.

Ответ прозвучал слишком быстро.

— И тела, — добавил Тавр. — С ними тоже хотелось бы.

— Всё пропустить.

Служитель с дощечкой замер.

— Господин, досмотр не закончен.

— Закончен.

— Но кольцо...

— Я сказал — закончен.

На шее начальника выступил пот, хотя после дождя воздух оставался холодным. Его рука поднялась к моему лицу. Не угрожающе. Он хотел коснуться щеки прямо перед подчинёнными и Кавеном, забыв, где находится.

Я ударила его пальцами по запястью.

— Не сейчас.

Он остановился. На секунду в глазах появилась ясность, затем снова ушла.

Боль в моём запястье стала резкой. Я представила верёвку и мысленно разжала ладонь. Ничего. Тогда я перестала улыбаться, отвернулась и подумала не о его желании, а о девочке у соседней телеги, которая всё ещё держала материнскую рубаху.

Связь лопнула.

Начальник качнулся. Я поймала плащ, чтобы он не сорвал его с меня. Мужчина провёл ладонью по лицу и огляделся.

— Что вы... — начал он.

Кавен подал ему мокрый документ Тавра.

— Вы разрешили проезд, господин Ревек.

Начальник посмотрел на бумагу, на меня, на собственный расстёгнутый ворот.

— Я разрешил?

— При свидетелях.

Кавен взял дощечку, поставил на документ маленькую квадратную печать и вернул Тавру.

— Шлагбаум поднять.

Служители подчинились. Ревек открыл рот, но не нашёл приказа, который не отменял бы его предыдущие слова.

Тавр тронул вожжи.

Когда повозка поравнялась с Кавеном, тот положил ладонь на борт.

— Рада Черемис.

Я повернулась.

— Южные острова называются Нерр, Тойва и Малый Санд. В следующий раз выберите один.

— Учту.

— Я рассчитываю.

Он убрал руку.

За шлагбаумом дорога пошла вниз. Я ждала крика, топота или хотя бы свиста. Ничего не произошло. Белые полотнища остались позади, люди у жаровен продолжили досмотр, а женщина с дымящимся кольцом исчезла в боковой двери.

Тавр не говорил, пока столбы не скрылись за поворотом.

Потом остановил лошадь.

— Плащ верни.

— Он не ваш.

— Поэтому и верни. Краденое с начальника заставы заметнее краденого у меня.

Я сняла белый плащ. Под ним повязка дымилась тонкой струйкой. Тавр выругался, выхватил флягу и полил ткань водой.

— Осторожнее.

— Это ты мне говоришь?

Он сорвал верхний виток полотна. Красные линии стали ярче и шире. От трёх дуг тянулись короткие ответвления, которых раньше не было.

— Потёртость? — спросила я.

Тавр завязал повязку обратно.

— Теперь уже нет.

— Что это?

— Сначала верни плащ.

Я бросила белую ткань в придорожную канаву.

Тавр посмотрел на неё.

— Тоже решение.

Мы поехали дальше. Я держала левую руку на коленях. После разрыва связи внутри осталась пустота, похожая на голод, хотя есть не хотелось. Впервые я точно знала: начальник караула пропустил нас не потому, что я удачно улыбнулась. На несколько минут он перестал выбирать.

— Сколько? — спросила я.

— Что?

— Вы знаете, что это за знак. Сколько за него дают?

Тавр поправил вожжи здоровой рукой.

— Не знаю.

— У вас плохо получается.

— Что?

— Врать. Вы делаете паузу, а потом отвечаете на более удобный вопрос.

— Полезное наблюдение.

— Сколько?

Он назвал сумму. Число ничего мне не говорило.

— Переведите.

— Хорошая лошадь, новая повозка и дом за городской стеной. Если не возле выгребной канавы.

Я посмотрела на него.

— И вы решили не брать?

— Я ещё ничего не решил.

Его обожжённая ладонь лежала на вожжах. Между указательным и средним пальцами белел маленький костяной жетон. Раньше его там не было — или я не заметила. На одной стороне был вырезан зашитый рот, на другой — четыре короткие черты.

Тавр поймал мой взгляд и сжал жетон в кулаке.

— Награда за сведения? — спросила я.

— Награда за помощь при задержании.

— Вы приготовили его до заставы.

— Приготовил.

— Почему не отдали?

— Потому что тогда пришлось бы объяснять, откуда ты взялась в моей повозке, почему в бумагах тебя нет и почему четверо нанявших меня паломников мертвы. Я бы получил награду и камеру. Плохая торговля.

— Значит, исключительно расчёт.

— Тебе станет спокойнее, если скажу, что понравилась грудь?

— Нет.

— Вот и мне нет.

Он убрал жетон в карман.

По обе стороны дороги появились дома. Низкие каменные стены, тёмные крыши, канавы с дождевой водой. На верёвках между окнами висело бельё. У одного порога мужчина выжимал длинные волосы женщины, сидевшей у него между колен. Они не прятались и не обращали на нас внимания.

— Кавен нас отпустил, — сказала я.

— Начальник отпустил.

— Кавен поставил печать после того, как понял, что с начальником что-то не так.

— Значит, не отпустил. Проследил.

Я оглянулась. За нами ехала телега с дровами. Дальше шли двое пеших. Никто не смотрел прямо.

— Кто он?

— Дознаватель Белого Шва.

— Это название должно меня пугать?

— Не обязано. Страх и без названия работает.

Тавр свернул с широкой дороги в переулок. Повозка едва прошла между стенами. Колесо заскрипело сильнее.

— Вы сказали, знак уже встречался.

— Не говорил.

— Зато перевязали его до заставы и знаете цену.

Он молчал достаточно долго.

— Орден ищет такие отметины не первый десяток лет. Иногда находит людей. Иногда — только рисунки и записи.

— Что происходит с людьми?

— Мне не рассказывали.

На этот раз паузы не было. Возможно, правда.

— Где записи?

— Часть в местном архиве. Старые дознания, описи вещей, протоколы. Если их не увезли.

Слово «архив» оказалось первым предметом в этом мире, который я понимала полностью. Бумаги можно читать, даже если пока не знаешь язык. Их можно украсть, скопировать, заставить кого-нибудь перевести. Если до меня здесь появлялись люди с тем же знаком, один из них мог прийти тем же путём.

Я вспомнила прозрачную ампулу и запах мокрой монеты.

— Мне нужно туда попасть.

— Тебе сначала нужно не попасть к Кавену.

— Одно другому мешает?

— Обычно да.

Повозка снова повернула. Впереди показалась вывеска — медный круг над дверью, из которой валил пар. Окна запотели изнутри. Рядом стояли две женщины в коротких халатах и курили одну трубку на двоих.

Тавр остановил лошадь у служебных ворот.

— Здесь переждёшь.

— Что это?

— Купальни.

— И кому вы меня продаёте теперь?

— Пока никому. Не порть цену.

Он спрыгнул с козел, неудачно дёрнул левым плечом и прислонился к борту. Я слезла следом.

На углу переулка появился мужчина с вязанкой хвороста. Он прошёл мимо входа, не замедляясь, но подошвы у него были чистыми после дождя.

Я посмотрела на Тавра.

— За нами.

— Вижу.

— Ваш Кавен?

— Не мой.

Тавр постучал в служебную дверь: два раза, пауза, ещё один.

Засов сдвинулся.

Глава 3: Медный пар

Дверь открылась ровно настолько, чтобы в щели показался женский глаз.

— У тебя плечо отвалилось? — спросили изнутри.

— Пока держится.

— Тогда зачем стучишь так жалобно?

Тавр упёрся здоровой рукой в косяк.

— Сейра, открой.

Глаз переместился на меня, задержался на повязке и вернулся к Тавру.

— Это не лекарство.

— Я заметил.

Засов отошёл до конца. За дверью стояла высокая женщина в длинном сером халате. Волосы у неё были собраны на затылке медной шпилькой, на шее блестели капли пота. Возраст угадывался где-то между сорока и пятьюдесятью, но лицо не помогало: гладкие щёки соседствовали с двумя глубокими складками у рта.

Она пропустила нас и сразу закрыла дверь.

Тавр кивнул на маленькое окно над мойкой.

— За повозкой шёл человек. Вязанка сухая, подошвы чистые.

— Чей?

— Если бы знал, сказал бы.

— Ты обычно сначала врёшь, потом говоришь.

— Сегодня плечо болит. Сократил порядок.

Женщина сняла шпильку, провела ею под засовом и проверила, лёг ли металл в паз. После этого повернулась ко мне.

— Имя.

— Рада.

— Настоящее?

— На заставе подошло.

— Там многое подходит один раз.

Тавр прислонился к стене. От него на побелке осталось мокрое пятно.

— Сейра Вельд, — сказал он. — Хозяйка. Сейра, это Рада Черемис. Ей нужно переждать.

— До чего?

— Пока человек с хворостом не выберет кого-нибудь интереснее.

Сейра открыла узкий шкаф, достала два грубых полотенца и бросила одно мне, второе Тавру.

— Повозку оставил снаружи?

— Там четыре тела.

— Тем более.

— Есть двор?

— Для живых.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Тавр первым отвёл глаза, снова открыл дверь и вышел к лошади.

Сейра указала мне на деревянную скамью.

— Платье снимай.

— Вы быстро переходите к делу.

— Ты течёшь на пол.

Вода действительно собиралась под сапогами. Я села и стащила их. Кожа на ступнях побелела и сморщилась. Сейра поставила обувь возле тёплой кирпичной стены, затем принесла таз.

— Повязку не мочить?

— Желательно.

— Кто завязывал?

— Тавр.

— Значит, точно не мочить.

Я сняла платье. Прилипшая ткань тянула кожу, целая бретель зацепилась за волосы. Сейра не отвернулась и не стала рассматривать меня дольше, чем требовалось, чтобы заметить ссадину на колене и синяк у бедра.

Она дала мне короткий льняной халат.

— Моечная прямо. Женский зал налево. В общий не ходи.

— Почему?

— Потому что я сказала.

— Убедительно.

— До закрытия можешь греться. Потом расскажешь, почему за тобой идут люди с чистыми подошвами.

Из коридора пахнуло горячим камнем, мылом и влажной древесиной. После дороги воздух казался густым. Я сделала вдох, и грудь впервые за много часов не свело от холода.

В моечной вдоль стены тянулись медные трубы с деревянными кранами. Вода из одного оказалась холодной, из другого — почти кипящей. Я смешала её в тазу и вымыла волосы серым куском мыла. Грязь стекала по телу тёмными ручьями. На колене защипало, ладони саднило под содранной кожей.

Повязку я держала над водой. Под ней пульсировало тепло, уже слабое.

В женском зале на каменных лежаках сидели семь человек. Две женщины были голыми, третья кормила грудью ребёнка, четвёртая растирала маслом плечи пожилому мужчине. Никто не замолчал, когда я вошла. Они спорили о цене угля и о том, кто опять занял сушильную комнату мешками.

Я села возле стены. Камень обжёг бёдра через тонкий халат.

Девушка напротив показала на мою руку.

— Порезалась?

— Да.

— У Летты есть мазь.

— Уже обработали.

Она кивнула и вернулась к разговору. Никто не потребовал объяснить, почему под халатом нет одежды. Мужчина перевернулся на живот, женщина шлёпнула его по пояснице и велела не сопеть. Ребёнок заснул у груди.

Я закрыла глаза.

Тело отогревалось частями. Сначала заболели пальцы ног, потом ладони, затем место под повязкой. Голод внутри, оставшийся после Ревека, тоже отозвался. Он не был похож на обычное возбуждение. Скорее на пустое пространство, куда можно было втянуть чужое тепло, если перестать осторожничать.

Я пересела дальше от людей.

Через несколько минут в зал вошла Сейра и поставила рядом миску с густой кашей.

— Ешь.

— Это входит в бесплатное укрытие?

— Нет. Отработаешь в прачечной.

Каша пахла луком и жиром. Я обожгла язык первой ложкой и всё равно не остановилась.

— Тавр уехал? — спросила я.

— Отвёз мёртвых в Дом последнего масла. Потом, если хватит ума, покажет плечо лекарю. В это я не верю.

— Наблюдатель?

— Прошёл два раза. Теперь сидит у булочника.

— Может, любит хлеб.

— Тогда ему следовало купить.

Она дождалась, пока я выскребу миску, и забрала её.

— Через час в счётную.

— Для допроса?

— Для разговора. На допросе дверь запирают снаружи.

До назначенного часа меня отправили в прачечную. Там было жарче, чем в общем зале. Под потолком висели простыни, с деревянных балок капало, а две женщины по локоть в пене выжимали бельё через валки. Одна сунула мне корзину с мокрыми халатами и показала на свободную верёвку.

Я развесила первый халат поперёк, как привыкла сушить вещи дома. Женщина сняла его и перевернула полами вниз.

— Медью порвёт, — сказала она.

В нижний край были вшиты маленькие тяжёлые пластинки. Я не заметила их под мокрой тканью.

— Зачем они?

— Чтобы в парной не задиралось.

Вторая прачка фыркнула.

— Пусть задирается. Меньше стирать.

— Тебе лишь бы не работать.

— Мне лишь бы люди не притворялись, что пришли сюда ради чистых локтей.

Они продолжили спор, не ожидая от меня участия. Я повесила следующий халат правильно. На соседней верёвке сушились кожаные фартуки, детские пелёнки и длинная красная лента с пришитыми колокольчиками. Никто не разделял бельё на приличное и неприличное. Его делили на то, что сохнет быстро, и то, что займёт верёвку до утра.

В дверь заглянул мальчик с корзиной угля.

— Сейра сказала, чужую наверх.

— У чужой имя есть, — ответила прачка.

— Я не знаю.

— Тогда спроси.

Мальчик посмотрел на меня.

— Как тебя?

— Рада.

— Раду наверх.

Он исчез. Прачка протянула мне кусок сухой ткани.

— Ладони вытри. Сейра считает грязные пальцы признаком плохого воспитания, а кровь на книгах — расходом.

Я посмотрела на содранную кожу. После тёплой воды ранки снова открылись. Женщина молча поставила рядом банку с жирной зелёной мазью, но повязку на запястье не тронула.

Счётная комната находилась над котельной. Пол под ногами был тёплым, в узком окне запотели стёкла. На столе лежали связки дощечек, медные монеты и толстая книга с кожаными уголками.

Сейра усадила меня напротив. Тавр уже вернулся и стоял у шкафа с рукой на перевязи. Его волосы подсохли и торчали в разные стороны.

— Лекарь? — спросила я.

— Жив.

— Я про вас.

— Тоже.

Сейра положила передо мной три монеты: круглую медную, квадратную серебряную и тонкую чёрную пластинку с отверстием.

— Что это?

— Деньги.

— Какие сколько стоят?

Я посмотрела на Тавра.

— Не помогай, — сказала Сейра.

— Я и не собирался.

— Медная меньше серебряной, — ответила я. — Чёрная может быть жетоном, налоговой маркой или билетом.

— Долговая доля угольного двора. Ею можно оплатить баню в последний день недели. Какой сегодня?

— Тот, в который мне особенно не везёт.

— Как приветствуют хозяина дома?

— Желательно без оружия.

Сейра собрала монеты.

— С какого острова?

Тавр шумно вдохнул.

— Нерр, — сказала я.

— Что там выращивают?

— Людей, которые задают меньше вопросов.

— На Нерре солёные болота. Там говорят иначе и не носят такую ткань.

Она взяла край моего чёрного платья, сушившегося на спинке стула. Провела ногтем по шву.

— Нить ровная, стежки мелкие. Не островная работа. Не городская тоже.

— Я далеко ехала.

— Откуда?

— Не знаю.

— Это удобнее острова.

— Зато правда.

Тавр перестал разглядывать шкаф.

Сейра отложила платье.

— Что произошло на заставе?

— Дознаватель Кавен Рут спросил имя. Почти развязал повязку. Потом начальник заставы решил меня пропустить.

— Сам решил?

Я провела пальцем по краю стола. В дереве остались царапины от счёта.