Валентин Петров Падение: Естественный отбор

Таня сидела, прислонившись к борту, губы её шевелились — она что-то шептала себе под нос, быстро и монотонно, возможно молитву.

Фрэнк лежал без движения — последние силы он отдал на то, чтобы предупредить остальных. Его знания могли спасти их от гибели. Лицо стало серым, дыхание едва улавливалось — только по слабому, почти незаметному движению груди.

Рядом, между Фрэнком и Кэмероном, сидела Мэри. Впервые за долгое время — совсем другая. Не та холодная, отстранённая женщина, привыкшая держать всё под контролем, а живой человек, застигнутый страхом. Одной рукой она крепко держала Фрэнка за ладонь, словно боялась потерять его прямо сейчас. Другой — удерживала Кэмерона за локоть, не давая ему ни вскочить, ни сорваться в панику.

Её губы непрерывно двигались. Она наклонялась к Фрэнку, снова и снова что-то шептала, почти касаясь его лица. Слова тонули в рёве горелки и гуле воды, растворялись в шуме, не доходя до слуха. И если бы Фрэнк был в сознании, если бы Кэмерон наклонился ближе, почти к самым её губам, они, возможно, услышали бы не просьбы и не команды.

Это были слова извинений.

Извинения за годы ее стервозности, за холод, за контроль, за то, какой она была. Она шептала их торопливо, сбивчиво, будто боялась не успеть. Молилась вперемешку с клятвами — что изменится, если они выживут, если им дадут ещё шанс, если всё это закончится. Она ругала себя, почти беззвучно, называла по-всякому, за всё, что не сказала вовремя, за всё, что сказала не вовремя и неправильно.

Она просила прощения у Фрэнка. И у Кэмерона. За то, что была такой.

К этому моменту в ней не осталось ничего от прежней Мэри. Только страх потерять самых близких ей людей и отчаянная потребность быть прощённой.

Стив, который всё это время периодически переводил взгляд с одного на другого, будто оценивая их, чуть дольше задержал взгляд на Мэри. Он почему-то одобрительно кивнул ей, словно понял, о чём она сейчас говорит, даже не слыша слов.

Подъёмная сила шара боролась с давлением стихии, и эта борьба отзывалась в телах — резкой болью, заложенными ушами, внезапной тяжестью в голове. Воздух будто стал плотнее, враждебным, давящим.

Обрывки пены, брызги воды и мусор долетали до корзины, оседая на гондоле, оболочке аэростата, на одежде и волосах людей. Прутья ивы, из которых была сплетена гондола, напитались влагой, потемнели и налились тяжестью. Корзина ощутимо утяжелилась, и подъём замедлился — шар словно вяз в сыром пространстве.

А затем волна прошла далеко внизу, под корзиной, и невидимая хватка, тянувшая вниз, разжалась. Давление ослабло. С каждым метром подъёма сопротивление снизу слабело — стихия теряла контакт.

Потяжелевший, изрядно потрепанный, аэростат вздрогнул и будто освободившись от невидимой ноши быстрее поплыл вверх, уверенно увеличивая скорость подъема, оставляя под собой ревущую массу воды и то, что она уже успела стереть с лица земли.

Люди в корзине наконец смогли выдохнуть: страх смерти, сжимавший горло, постепенно отпускал. Они избежали фатальных объятий океана.

Глава 7. Бывший коп

За свою уже не короткую жизнь Стив не раз получал удары по голове — прямые, тяжёлые, оставлявшие последствия. Вероятно, именно с этого, шаг за шагом, и начались проблемы, которые в итоге сломали всю его жизнь. Речь шла не только о боли, хотя головные боли сопровождали его постоянно, а о последствиях, которые со временем оказалось, невозможно игнорировать.

Он помнил не всё — лишь отдельные эпизоды, после которых на голове оставался очередной шрам.

Самый ранний из них он помнил с трёх лет. Тогда он и его старшие братья пошли в сад собирать яблоки. Они взяли большое, десятилитровое металлическое ведро, которое братья повесили на сучок в самом верху яблони. По мере наполнения ведро тяжелело, и в какой-то момент сучок сломался. Полное яблок ведро упало на голову Стива, который так и не смог забраться на дерево и нетерпеливо ждал братьев внизу. Этот момент он помнил до сих пор — ярко и болезненно. Помнил и скорую помощь, и повязку на голове.

В следующий раз, когда ему было пять лет, брату, которому тогда было восемь, пришла в голову идея показать «приём борьбы», выученный у старшего брата. Когда Стив и брат, сцепившись руками, кружили по комнате, тот внезапно упал на спину, потянул Стива на себя и, упершись ногами в живот младшего, перекинул его через себя. Стив отлетел к стене и ударился головой о чугунный радиатор отопления. Снова боль, скорая помощь, повязка и ещё один шрам.

Следующий шрам появился лет в десять или одиннадцать. С ровесниками на улице возник спор — кто быстрее сможет проехать на велосипеде по крутому спуску, ведущему в парк. Разгон и сам спуск были настолько стремительными, что раскрутившиеся педали ударили Стива по ступне. Он потерял контроль и упал. Велосипед оказался безвозвратно сломан, а на голове появился новый шрам.

Потом были шрамы, полученные во время службы в армии, куда Стив ушёл после восемнадцати. И самый последний — в результате дорожной аварии, уже во время службы в полиции. Тогда Стив потерял сознание. Удар был настолько сильный, что служебная машина не подлежала восстановлению и была списана.

Головные боли донимали его всегда, но то, что стало происходить после той аварии, уже не поддавалось никакому объяснению. Он научился читать мысли людей. Это не было угадыванием настроения или желаний — Стив буквально читал мысли. В его голове они возникали как строки текста: обрывки фраз, целые предложения, иногда — хаотичный поток слов, не предназначенных для чужих ушей. Он не мог это отключить: чужие внутренние голоса внезапно и беспардонно вторгались прямо в сознание, накладываясь на собственные мысли и постепенно разрушая внутреннюю тишину. Это настолько его тяготило, что он был готов бежать куда угодно — лишь бы вырваться из этого непрерывного вторжения чужих голосов.

Оно происходило с ним не всегда, не постоянно. Приступы накатывали волнами — вместе с головной болью или сразу после неё, и он так и не понял, что было первичным. Иногда казалось, что боль рождает способность, иногда — что способность вызывает боль. Эти два состояния были связаны, переплетены между собой, и разделить их было невозможно. Ответа Стив не знал и не пытался его искать, считая всё это либо проклятьем, либо болезнью. Ни с кем этим не делился — понимал, что любая попытка разобраться приведёт его прямиком в психушку.

Всё это отягощалось характером, сформировавшимся в трудном детстве. Выросший в бедной семье и без отца, Стив тяжело сходился с людьми. Он и сам не до конца понимал почему. Называл это гипертрофированным чувством справедливости — а возможно, в этом была и зависть к тому, что другим доставалось легко, тогда как ему всё приходилось добиваться с огромными усилиями. В спорных и конфликтных ситуациях он быстро заводился. Даже в семейной жизни ему было непросто.

Немного косноязычный в силу своего социального происхождения, он ненавидел что-то объяснять и доказывать — окружающим, близким, кому угодно. Это приводило к многочисленным конфликтам на работе и дома. На работе его не любили, дома терпели — понимая, что он старается сделать всё для семьи. Но в конце концов он остался один.

После очередного конфликта с руководством он вышел в отставку, и этого оказалось достаточно, чтобы в семье начался разлад. Стив купил автодом и перебрался жить в него. Денег не хватало — на полицейскую пенсию особо не разживёшься, — и он обменял автодом на легковую машину, в которой жил, колеся по всей стране. Но и на ремонт машины средств не было. Бросив её — как бесполезный хлам, — Стив начал настоящее бродяжничество, с походным рюкзаком за плечами.

Но, в отличие от обычных бродяг, он не спал, где придётся, следил за внешним видом и не опускался до поиска еды на помойках. Была пенсия и редкие подработки — детство в бедной семье и служба в полиции научили его многому.

Его устраивало почти всё, кроме одного — внезапно появившегося дара слышать мысли людей. Именно из-за него он не смог ладить с коллегами на службе и жить обычной жизнью семьянина. Его можно было понять: сложно сосуществовать с людьми, зная, что они думают о тебе не то, что ты хотел бы услышать.

Став бродягой, Стив немного успокоился и принял для себя главное правило — держаться подальше от людей без крайней необходимости и ни во что не вмешиваться. Люди не заслуживают помощи. В целом он придерживался этого правила, за редкими исключениями. Человек по своей природе противоречив и часто делает то, что потом не может себе объяснить. Так было и со Стивом: иногда он помогал людям, нуждающимся в помощи, иногда проходил мимо. Чёткой градации не существовало — были эмоции и его собственное восприятие ситуации.

Так было и с девушкой, которую он спас от насильников. Ни секунды не сомневаясь, он вмешался и освободил её — хотя до этого много раз проходил мимо драк, уличных ограблений и даже убийств, заранее чувствуя мысли людей. И трудно было сказать, хороший он человек или плохой.

У Стива была давняя фобия — страх высоты. Лет с восьми ему постоянно снились два сна. В одном он падал с огромной высоты и разбивался. В другом — бесконечно таскал спортивные маты в каком-то пустом спортзале, перетаскивая их от стены к стене снова и снова. Смысл второго сна так и остался для него загадкой, а первый со временем превратился в устойчивый страх высоты.

Мальчишкой он, как и другие ребята, пытался лазить по крышам многоэтажек, но стоило взглянуть вниз, как начиналось головокружение, ладони покрывались потом, ноги слабели и подкашивались. Тело само оседало, и Стив уползал с крыши на четвереньках.

Став взрослым, он попытался перебороть этот страх и однажды поднялся в воздух на парасейлинге — парашюте, прикреплённом к катеру длинным канатом. Но не испытал ничего, кроме ужаса: глядя на океан с высоты ста — ста тридцати метров, думал только о том, что лямки вот-вот порвутся и он разобьётся насмерть.

Была и ещё одна фобия, с которой, как он сейчас считал, «успешно справился». По мере того, как в молодости у него появились сравнительно неплохие деньги и воспоминания из детства о бедной почти нищенской жизни начали отступать, возник новый страх — тихий, но настойчивый. Страх снова оказаться беспомощным, без денег и без защиты. Он цеплялся за работу, контроль и порядок, как за страховочный трос, и именно это сыграло с ним злую шутку.

Ирония заключалась в том, что все эти попытки удержаться привели ровно к тому, от чего он бежал. Он лишился полицейского значка, статуса, дома — и оказался на дороге, с рюкзаком за плечами и небом вместо потолка.

Теперь, спустя годы бродяжничества, он вспоминал тот страх с едким сарказмом. Боялся нищеты — и получил её в чистом виде. Но он всё ещё не был беззащитен.

В свои пятьдесят пять Стив выглядел довольно неплохо. На вид ему не дашь больше пятидесяти. Рост — около 180 сантиметров. Тело сухое, крепкое, без лишнего веса, что характерно для бродячего образа жизни: много движения, мало еды. Плечи слегка опущены, но осанка прямая — так выглядят люди, привыкшие к военной форме, ответственности и власти. Лицо обветренное, потемневшее от солнца и ветра, с глубокими морщинами вокруг глаз и рта — от постоянного прищура, напряжённых раздумий и сдерживаемых эмоций. Нос когда-то был сломан. Щетина седая, местами ещё рыжая.

Глаза, в зависимости от ситуации, могли менять оттенок — от карего к тёмно-зелёному. Взгляд был быстрым, профессионально оценочным: увидев лицо лишь однажды, Стив уже не забывал его никогда.

Но главным его оружием был голос. Люди всегда слушались Стива, стоило ему заговорить. В интонации и в том, как он держал паузы, было нечто почти магическое — как у удава, не спеша завораживающего кролика. Голос не давил и не приказывал напрямую — он подчинял иначе: спокойно, уверенно, внушая и одновременно притягивая.

Бедное детство, служба в армии и в полиции, как бы ни было обидно это признавать, подготовили его к жизни на улице. Улица приняла его постоянно подкидывала испытания на выживание, с которыми он справлялся достаточно успешно. Одиночество его устраивало, но при необходимости он не избегал общения — когда это требовалось для выживания.

А потом у него появился напарник — немецкая овчарка. Похоже, в поведении друг друга они сразу почувствовали «своего» — копа. Имя псу пришло само собой — Адам. Так копы обычно называют служебных собак K-9. Они не принадлежали друг другу как хозяин и собака. Это были два старых, никому не нужных профессионала, списанных и выброшенных системой.

Побитый жизнью, Стив уже не отличался оптимизмом. Узнай он завтра, что это его последний день, он бы не расстроился и не стал цепляться за иллюзии — просто принял бы это спокойно, с той глубокой усталостью, что накапливалась в нём годами.

Но эта усталость не делала его покорным. Он отказывался считать себя овечкой, которую в любой момент могут отвезти на заклание. Там, где оставалась возможность сопротивляться, он сопротивлялся. Там, где можно было бороться, — боролся. Смерть он был готов принять, но только после того, как сделает всё возможное, чтобы не отдать жизнь бесплатно.

Такова была его противоречивая натура: выгоревший и уставший, но гордый и не побеждённый.

Когда стихия достигла своего апогея, поток чужого бреда ворвался в его мозг, оттеснив его собственные размышления о происходящем. Вернулось то, от чего он пытался убежать последние десять лет. Проклятие. Болезнь. Фобия — как ни назови, суть не менялась.

Он с удивлением осознал, с кем именно его свела эта катастрофа. Стив не был особенно религиозным, но то, что судьба вновь столкнула его с Кэмероном, он воспринял как некий божий замысел. Воистину, чудны дела твои, Господи, — с усмешкой подумал бывший коп.

Итак Кэмерон — насильник. Почти смешно. Тот самый, которого он чуть не убил при первой встрече. И вот он здесь — живой, дрожащий, цепляющийся за тросы, будто это может его спасти. Удивительно, что этот парень никак себя не выдал. Ни взглядом. Ни жестом. Ни дрогнувшим дыханием. Понятно, почему Стив не узнал его сразу. Тогда у супермаркета, Кэмерон был в балаклаве. Но сам он был с открытым лицом. Значит, Кэмерон узнал его. Без сомнений. И всё равно промолчал.

Стив поймал себя на странной мысли: ему понравилась эта выдержка. Парень явно боялся, но сейчас его страх был связан с огромным желанием выжить. Все хотели выжить. В том числе и он сам и Адам – единственный, чьи мысли для него по-прежнему оставались загадкой.

Но было в Кэмероне что-то ещё. Стив это чувствовал — под кожей, интуитивно, тем самым чутьём, которое когда-то делало его хорошим копом, — что внутри Кэмерона есть не только то, что он уже видел. Не только жестокость, не только жажда насилия. Там скрывался кто-то еще. Другой. Сломанный, запутавшийся, но живой и человечный. Это не делало его невиновным, но усложняло закончить то, что Стив начал сегодня днем.

Другой попутчик Таня. Убийца. По ошибке. По глупости. Не сознательно. Но она хотела избавиться от Люси и подстроила взрыв, заранее закоротив провода в выключателе света и слегка приоткрыв кран баллона пропана, припрятанного по такому случаю на складе. Она любила Томми задолго до того, как тот встретил Люси, и не хотела его делить ни с кем. Она и убивать то ее не хотела. Надеялась, что та подпалит себе мордашку и Томми сам ее бросит. Газа в баллоне было совсем мало. Просто она не учла, что пары от хранящихся на складе растворителей и краски так усугубят ситуацию. А самое главное, она не учла, что Томми войдет в склад вместо Люси…

Мэри… еще не старая, но уже выжженная изнутри женщина. Она ненавидела своего мужа не за то, что он был плох, а за то, что он был не тем. Вышла замуж не по любви. Любовь осталась в прошлом — в колледже, в другом мужчине, который подарил ей ребёнка и исчез. Кэмерон — не сын Фрэнка. Тайна, которую она носила всю жизнь, превращая холод и контроль в единственную форму власти. Фрэнк так и не узнал. И, скорее всего, уже не узнает.

Фрэнк — любитель студенток. Будучи жестоко обманутым своей женой, он и сам не брезговал манипуляциями и мелким шантажом, затаскивая молодых девушек в свою кровать. И тут причины были просты и понятны. С одной стороны — побег от жены: от её тяжёлого характера, постоянного давления, контроля и холодной власти, под которой он жил годами. Измены были формой бегства и одновременно мелкой местью — тихой, незаметной, но доступной. С другой — в самом Фрэнке сидел человек, которому нравилось чувствовать власть без последствий - как ему казалось. Только ради подтверждения собственной значимости, которой ему так не хватало дома.

Вот откуда у Кэмерона это желание обладать женщиной используя давление и силу вместо выбора. Семейное наследие. Фрэнк искал выход в студентках, Кэмерон — в беспомощных девушках. Разные формы одного и того же бегства. Стив опять поймал себя на мысли, что пытается оправдать Кэмерона. Уже второй раз.

Фрэнк явно угасал, а значит с точки зрения Стива был бесполезен. Хотя, отдавая ему должное – только что он спас всем жизнь. Именно Фрэнк понял, что нужно подниматься выше, иначе аэростат затянуло бы в пучину цунами и сейчас уже все бы были мертвы.

Стив оглядел корзину. Воды почти нет — у него в рюкзаке лежала полная бутылка с водой. Возможно, ещё у кого-то среди личных вещей была питьевая вода, но всё остальное, всё, что они ранее загрузили в гондолу: продукты и питьевую воду — всё это они выбросили как балласт, чтобы ускорить подъём шара. И Стив не осуждал никого за это. Всё было сделано правильно. Но что будет дальше? Продуктов нет, воды нет. Насколько хватит пропана — неизвестно. Не будучи пилотом, Стив уже понял, что наличие газа для горелки критически важно для аэростата, а значит и для их выживания.

В прагматичной голове бродяги начали вызревать планы.

— А не проще ли избавиться от всех? Оставить только Люси. Облегчить шар. Облегчить путь. Чей путь? Твой?!! Зачем ты так цепляешься за свою никчемную жизнь. Зачем посматриваешь на Люси, будто у тебя с ней что-то может быть. Старый идиот. Расфантазировался.

Стив вновь залюбовался на Люси.

«Прости меня. Я не знаю, как я дошёл до этого. Придурок».

Фраза возникла внезапно, без перехода, будто кто-то просто включил чужой голос у Стива в голове. Не воспоминание — именно мысль, живая, нервная, дёргающаяся. Стив поморщился и посмотрел на Кэмерона — тот, успокоившись после того, как угроза падения аэростата миновала, теперь уставился на Люси. А голос продолжал.

«Всё пошло не так. Ведь на самом деле я не преступник, не насильник. Мы просто тогда были пьяные и подумали, что ты шлюшка. Что с тобой так можно. Что вообще теперь всё можно — ведь мир катится в пропасть, а мы так и не успели пожить, повеселиться».

Потом всплыла картинка трепещущего тела, разорванной одежды, обнажённой груди, жёсткая хватка на быстро пульсирующей руке и другие картинки, будоражащие разум мальчишки с ещё не насыщенной сексом жизнью.

Образы всплывали сами собой — обрывками, без последовательности. Женское тело. Насильно раздвинутые ноги со стянутыми джинсами и белыми трусиками. Дрожащие руки. Чужая кожа. Вспышка возбуждения, пьянящая, резкая, пугающая своей силой. Тогда это казалось почти сладким — ощущение власти, контроля, того, что можно. Сейчас от этих же воспоминаний становилось муторно, но они не исчезали.

«Я ненавижу себя за это. Я не могу сделать вид, что этого не было, и в глубине себя я понимаю, что я хотел бы это повторить — не так. По-другому. Так, чтобы были только ты и я. Чтобы ты испытывала страсть ко мне, а не страх».

Мысли путались в голове Кэмерона и противоречили друг другу: глубокое раскаяние, стыд, оправдание себя, желание ещё раз окунаться в тот накал ощущений, из-за чего в этом хаосе ни Стив, ни сам Кэмерон не могли понять, что является первичным, главным в его терзаниях: глубокое раскаяние или желание овладеть Люси.

Ещё там был страх быть узнанным Стивом — тогда конец. Но это был не страх наказания за содеянное. Почему-то больше всего он боялся того, как на него может посмотреть Люси, если узнает.

Кэмерон сглотнул, будто от сухости во рту, и отвёл взгляд от Люси. Одновременно, не желая быть обнаруженным, Стив отвёл взгляд от Кэмерона — мысли парня отвлекли Стива от размышлений о вероятных вариантах развития событий и путях их решения: от мягких до радикальных…

Судьба, похоже, решила собрать здесь не просто выживших, а набор задач. И хотя в этой задаче не было неизвестных, решение не могло быть простым. Внутри у Стива тут же вспыхнул привычный спор с самим собой.

— А с чего ты решил, что именно тебе досталась роль того, кто должен всё решать? Кто ты такой? Святой? Бог? Заткнись и просто сиди, жди.

— Нет, я не бог. Не святой. Бывший офицер полиции…

Стив опять посмотрел на Люси, будто от неё зависело его будущее.

И всё же одна деталь не давала Стиву покоя. Кэмерон. Стив хмыкнул про себя. Кажется, он начинал ревновать Люси к нему.

— Посмотрим, — подумал он, переводя взгляд обратно на горизонт. — Посмотрим, кто ты на самом деле. Один раз ты уже показал, какое ты дерьмо.

Стив сжал край корзины. Катастрофа ещё не закончилась. И если прямо сейчас прямой угрозы для их жизни уже не было, будущее было не определено и пугало не меньше, чем недалекое прошлое.

Глава 8. Ночь

Пришла ночь, а за ней и осознание того, что никто не знает, что делать дальше.

Напуганные. Уставшие. Замёрзшие – цунами насытил воздух влагой. К ночи температура опустилась до 15 градусов вместо обычных в эти сентябрьские дни 20–22 градуса.

Внизу не было ничего. Ни одного огня. Ни шума, ни криков. Ни движения. Только чёрная пустота и абсолютная тишина — такая пугающая и безнадежная. Никакого намека на присутствие в мире живого человека – будто во всем мире остались только они – шесть человек и одна собака.

Когда первый шок прошёл, они наконец вздохнули полной грудью и начали делать единственное, что оставалось, — подбивать итоги. Свет фонариков телефонов выхватывал лица, руки, вещи, разложенные на дне корзины.

Воды оказалось слишком мало — три поллитровые бутылки на всех. Из продуктов – маленькая упаковка снеков в сумке Тани, пара шоколадных батончиков у Мэри. Всё. Больше ничего.

Стив не упоминал о своих запасах воды, как и не упомянул о других предметах, с которыми не готов был расстаться бывший коп – опыт бродяжничества научил: если хочешь выжить, не спеши показывать, чем ты владеешь.

Тёплых вещей почти не было. Только одно одеяло, которым Мэри заботливо укрыла Фрэнка. Он был без сознания, бледный и холодный, как сама ночь.

Холод подбирался быстро. Начала пробирать дрожь, руки покрылись гусиной кожей. Пальцы плохо слушались. Зубы стучали так, что невозможно было говорить спокойно.

— Мы замёрзнем, — первой сказала Мэри, с трудом разжимая губы. — Просто… замёрзнем.

Таня, до этого молчавшая и будто ушедшая в себя, наконец подняла голову.

— Нам нужно садиться, — сказала она жёстко. — Прямо сейчас.

Люси встрепенулась. — Садиться? Куда? Ты вообще видишь что-нибудь?

— Я полагаю, что лететь ночью опасно, — поддержала её Мэри. — Мы не видим рельеф. Ни холмов, ни деревьев. Можно врезаться вслепую. А главное, Фрэнку нужна медицинская помощь.

Люси сжала кулаки.

— И ты предлагаешь просто сесть неизвестно где? В лучшем случае это будет грязь или болото, это если вода вернулась обратно в океан, в худшем – мы сядем на воду. И в первом, и во втором случае после посадки мы уже не сможем взлететь! Это будет ад!

— Я за Люси, — неожиданно сказал Кэмерон. Он дрожал, весь, с головы до ног, но голос был твёрдым. — Я ей доверяю. Она нас уже спасла. И… — он сглотнул, — я не хочу спускаться туда. Я видел, что там.

Наступила тяжёлая пауза.

Стив молчал, как всегда. Он сидел, втянув голову в плечи, и смотрел в темноту. Каждый думал о своём. О холоде. О земле внизу. О том, что ночь только началась.

— Решать нужно сейчас, — сказала Таня тише, но не мягче. — У нас нет времени.

Холод усиливался. Зуб на зуб не попадал. Кожа на лице стянулась, потрескалась, будто обветренная. Ночь медленно, методично выдавливала из них последние силы.

— Сколько у нас осталось газа? — наконец заговорил Стив.

Люси метнулась к датчику, показывающему давление и остаток топлива в работающем пропановом баллоне. — Здесь ещё примерно на два-три часа лёта, — сказала она и кивнула в сторону двух баллонов, закреплённых в корзине. — В запасных хватит ещё на два дня, если не подниматься интенсивно.

— А греться ими можно? — спросил Стив.

Люси на секунду задумалась. — Можем попробовать. Но это опасно.

Стив кивнул. — Тогда так. Летим, пока используем этот баллон. Один из запасных — для обогрева. Как только рассветёт и станет видно, что внизу, попробуем сесть. Найдём помощь для Фрэнка и пополним свои запасы.

Никто не возразил. Это решение показалось единственно верным.