Валентин Петров Падение: Естественный отбор

Вы звали ад? — но в вас он был всегда,

Я только снял последнюю преграду.

Теперь, где Вы — там мрак и пустота,

И души падшие достанутся в награду.

Глава 1. Насильники

Хруст. Сухой, короткий — такой, который не спутаешь ни с чем. Удар битой был сильным и внезапным. Он не отбросил — он выключил. Тело дёрнулось и сползло с девушки тяжело, безвольно, будто из него разом вынули всё, что это тело держало. Насильник уткнулся лицом вниз рядом со своей жертвой и больше не шевелился.

Почти сразу за звуком проломленного черепа раздался рык — низкий, грудной, угрожающий. Немецкая овчарка выступила вперёд, не дожидаясь команды, не суетясь, держа в поле зрения тех, кто сейчас представлял угрозу. Вся её пружинистая стойка говорила яснее любого рыка: ещё одно резкое движение — и клыки вопьются в шею, туда, где под кожей пульсирует вена.

Двое других, державшие жертву, среагировали одновременно. Они резко подскочили, почти синхронно, и развернулись к источнику удара.

Все трое были в балаклавах. У того, кто принял удар битой, ткань на голове мгновенно потемнела. Сквозь неё проступила кровь — сначала пятном, потом тонкими струйками. Красная, живая, она сочилась из-под маски и тёмной струйкой ползла по асфальту в сторону лежащей девушки. Несчастная дёрнулась, пытаясь приподняться, но тело, скованное страхом, не слушалось. Она замерла, задержав дыхание, не в силах отвести глаз от этого ужасного зрелища.

Ещё мгновение назад над ней нависал какой-то урод. Теперь он почему-то сполз в сторону, и её взгляд, всё ещё затуманенный страхом, впервые выхватил из происходящего другую фигуру — большую чёрную собаку, стоявшую совсем близко.

Та не лаяла, лишь смотрела — жёстко и неподвижно.

Потом девушка заметила мужчину. Пожилого, грязного, с битой в руке. Он не суетился и не кричал. Стоял спокойно, как человек, который точно знает, что делать дальше. Девушка не испытала ни облегчения, ни благодарности. Только растерянность и страх — ситуация уже изменилась, но угроза ещё не миновала. Она продолжала лежать и ждать, что будет дальше.

Воздух изменился. Он потяжелел. К смраду, тянувшемуся от стоящих поблизости мусорных контейнеров, и запаху перегара дешёвого алкоголя вперемежку с потом, исходившему от насильников, добавилась ещё одна нота — откровенная и неприятная.

Неясно, то ли от того, кто уже лежал, то ли от кого-то из тех, кто остался на ногах. Хотя термин «нота» тут выглядел неуместной вежливостью, скорее издёвкой. Запах страха. Реакция тела, которое перестало подчиняться.

Худой дрогнул первым. Руки, до этого согнутые в локтях и готовые к отпору, самопроизвольно опустились, пальцы задрожали, дыхание сбилось — балаклава, ещё минуту назад скрывавшая его лицо и придававшая смелость, теперь давила и мешала дышать. Взгляд метался между собакой, битой в руках опасного незнакомца и неподвижным телом. Из них двоих, оставшихся в живых, у него первого появилось понимание: это больше не их игра и не они диктуют правила.

В отличие от него, крупный не собирался так просто сдаваться. Он сделал короткий вдох и попытался сдвинуться с места.

Овчарка почувствовала это мгновенно. Мышцы напряглись, хвост застыл, корпус чуть подался вперёд. Рык стал ниже, тише и поэтому ещё опаснее — не предупреждение, а последний отсчёт.

Это заставило здоровяка передумать.

Именно тогда и раздался голос — ровный, холодный, лишённый всяких эмоций.

— Съебитесь отсюда. Немедленно.

Он не повысил голоса. Не угрожал. И всё же в этих словах было нечто опаснее прямого приказа — спокойная уверенность человека, который заранее знает, чем закончится отказ.

Пугало то, как буднично фраза слетела с его губ. Словно ему уже не раз приходилось разбивать людям головы, а потом произносить над телами что-то столь же простое и невыразительное.

Рядом замерла зверюга — напряжённая, неподвижная, будто высеченная из камня и ждущая лишь одного знака.

— А то что? Что ты сделаешь, долбаный помоечник? — процедил здоровяк сквозь балаклаву. — Посмотри вокруг. Всё кончилось. Ни копов, ни охранников Walmart. Никто не придёт.

То ли из-за собственной тупости, то ли из-за чрезмерной самоуверенности он всё ещё не понимал, с кем имеет дело, и не хотел так просто отступать.

Мужчина с битой медленно посмотрел на тело на земле. На тёмное пятно, расползающееся по асфальту. На биту в своих руках.

— Уже сделал, — тихо ответил он. — И с удовольствием продолжу.

На лице бродяги появилась едва заметная усмешка. Он неторопливо приподнял биту.

— Думаешь, мне нужна помощь, чтобы расколоть твою тупую башку так же, как твоему дружку?

Он махнул битой в сторону неподвижного тела, лежавшего на земле, отчего худой и тот что покрепче, вздрогнули.

— Хочешь к нему присоединиться? Валяться рядом с говном в штанах? Как ты сам сказал, здесь нет ни полиции, ни охранников. А значит, никто и ничто не помешает мне выбить из вас всё дерьмо.

Он посмотрел на второго без спешки.

— А тебя порвёт пёс. Он любит вырывать кадыки. Даже и не знаю, откуда у него такая страсть. Видимо, вдоволь насмотрелся на таких уродов, как вы.

— Так что думайте быстрее. Времени у вас нет.

Со стороны улиц нарастал гул — это город начал захлёбываться сиренами машин: полицейских, пожарных, скорой помощи. Они накладывались друг на друга, перебивали, превращаясь в один непрерывный, нервный вой. К этому гулу добавились звуки со стороны Walmart. Там уже не покупали — там хватали всё подряд. Грохотали тележки, что-то падало и разбивалось, люди кричали друг на друга, срываясь в драки из-за воды, еды, лекарств — всего того, что, по их мнению, могло им помочь выжить. Где-то уже хлопали выстрелы — кто-то стрелял в воздух, чтобы расчистить себе дорогу, кто-то пытался привлечь внимание, а кто-то просто напоминал окружающим, что у него есть оружие, а значит, приоритет. Шум шёл отовсюду сразу. Хаос охватил всё и продолжал набирать обороты — именно так, как и должно всё идти в последние дни существования человечества.

Кажется, до здоровяка наконец начал доходить смысл сказанного. Он замер, перевёл взгляд с приподнятой биты на неподвижное тело дружка, затем — на чёрную овчарку, застывшую рядом.

Плечи его едва заметно опустились. Он переступил с ноги на ногу, будто впервые почувствовал, что почва под ним уже не такая твёрдая. Под балаклавой тяжело задвигалась челюсть.

Казалось, он мучительно пытался сложить воедино несколько очевидных фактов, и скрип его мыслей был слышен всем на площадке.

Наконец здоровяк понял главное: отсутствие полиции и охраны давало свободу не только ему.

Кажется, правильно поняв настрой товарища, худой нервно дёрнулся:

— Пошли… валим отсюда…

— Валите быстрее. — Мужчина с собакой продолжал сжимать в руках смертельную биту. — Потому что больше повторять я не буду. И да, — он по очереди посмотрел на них, — я долбаный помоечник, но сейчас это мой плюс. Мир рушится, и шансов выжить больше у таких, как я, а вы скоро сдохнете.

Овчарка опять зарычала — низко, почти печально. Кажется, она не хотела так просто отпускать свою жертву…

Несостоявшиеся насильники попятились, затем развернулись и, наращивая скорость, побежали к автомобильной стоянке.

Спаситель наконец повернулся к девушке.

— Вставай, — тихо сказал он. — Здесь нельзя оставаться.

Она поднялась не сразу. Ноги дрожали и плохо слушались. Оказавшись рядом, девушка вдруг подалась к нему, словно собиралась прижаться, хотя и сама не понимала зачем.

Это не было ни доверием, ни внезапной привязанностью. Просто несколько минут назад его появление стало единственным, что отделяло её от тех, кто пытался над ней надругаться, и сознание, всё ещё скованное страхом, цеплялось за него как за единственное безопасное место. Из её рта вырывались невнятные обрывки слов — то ли благодарность, то ли извинения, то ли попытка объяснить случившееся или зачем-то оправдаться. Она дрожала всем телом, не в силах остановиться.

Он грубо отстранил её, слегка встряхнув.

— На это нет времени. Нужно убираться отсюда. Если ты со мной — соберись.

Он бросил на неё короткий взгляд — и тот невольно скользнул ниже. Разорванная рубашка распахнулась на груди, обнажив бледную кожу и розовый сосок.

На долю секунды его взгляд задержался. Не жадно — скорее от неожиданности. Для человека, давно привыкшего к грязи улиц, холоду, вони и чужому равнодушию, эта внезапно открывшаяся нагота была почти забытым напоминанием о другой жизни.

Не говоря ни слова, мужчина стянул с себя поношенную куртку цвета хаки и набросил ей на плечи. Грубая ткань, ещё хранившая тепло его тела, коснулась обнажённой груди и скрыла её от чужих глаз.

Лишь теперь, когда куртка прикрыла разорванную одежду и оголённое тело, он смог спокойно её разглядеть.

Она была худой, выше среднего роста. Не красавица и не уродина — обычная девушка из американского города, одна из тех, мимо кого проходят, не оборачиваясь.

Коротко остриженные каштановые волосы, слегка оттопыренные уши, нос с небольшой горбинкой. Из-за слёз цвет глаз было трудно разобрать — то ли тёмные, то ли тёмно-голубые. На ней были разорванная и испачканная клетчатая рубашка зелёно-серых тонов и широкие синие джинсы.

Из-за сломанной молнии джинсы едва держались на бёдрах и при каждом движении норовили сползти. Девушка придерживала их одной рукой, судорожно сжимая пояс и подтягивая ткань к животу.

Они пошли вместе. Мужчина, так и не представившись, двигался впереди — собранный и настороженный. Рядом размеренно ступала немецкая овчарка, изредка поводя хвостом, будто всё происходящее её совершенно не касалось. Чуть позади следовала девушка, одной рукой прижимая к груди его куртку, другой удерживая джинсы. Она словно уцепилась за эту странную пару, как за единственное, что отделяло её от оставшегося позади кошмара.

Пройдя метров тридцать, мужчина остановился, наклонился и поднял с асфальта поношенный армейский рюкзак — тот самый, который бросил, когда услышал её крики. Забросив его на плечо, он двинулся дальше, к супермаркету, где всё ещё продолжалось мародёрство.

Оттуда доносились грохот разбитого стекла, крики, ругань возбуждённой толпы, опьянённой безнаказанностью и доступностью чужого добра.

Внутри Walmart он двигался чётко и уверенно, видимо, имея в голове какой-то свой план. На ходу поднял опрокинутую кем-то тележку и повёл её между рядами. В тележку легли упаковки воды, лекарства, снеки. У отдела одежды мужчина остановился и коротко глянул на девушку.

— Тебе нужно переодеться. И поспеши. У нас мало времени.

— Дай мне пять минут.

Через несколько минут девушка вышла из примерочной. На ней были чистые джинсы, рубашка и худи. Его поношенную куртку она держала в руках.

Подойдя ближе, она протянула её мужчине.

— Спасибо.

Он молча забрал куртку и коротко кивнул.

Чистая одежда и несколько минут, проведённых в одиночестве за дверью примерочной, немного ослабили оцепенение. Мир вокруг снова начал обретать детали, и впервые с момента нападения она решила взглянуть на своего спасителя повнимательнее. Медленно окинула его с головы до ног, словно пытаясь понять, кто скрывается за этой грозной и молчаливой оболочкой.

Кажется, это его немного смутило. Потому что он быстро отвернулся и покатил тележку в конец здания, где висел указатель «Оружие и снаряжение».

Колёса то и дело натыкались на разбросанные по полу вещи, мятые упаковки и продукты, перекатывались через осколки стекла и въезжали в тёмные лужи крови, оставляя за собой кровавые следы.

Оружейный отдел вычистили полностью. Бродяга быстро пробежался взглядом по пустым стеллажам, нашёл нож, похожий на мачете, пару мотков верёвки, бинокль и ещё немного полезной мелочи. Всё полетело в тележку.

Бросив туда последнюю вещь, он остановился и посмотрел на неё.

— Ты на машине?

— Да, я приехала сюда на машине, но эти уроды разбили лобовое и ещё что-то повредили.

— Забрать оттуда надо что-нибудь?

— Нет, — сказала она. — Ничего ценного там не осталось.

Он удовлетворённо кивнул, будто только этого и ждал, развернул тележку и направился к выходу. Девушка молча пошла следом.

На стоянке он остановился возле старенького Dodge Ram. Девушка решила, что машина принадлежит ему, и без колебаний села на пассажирское сиденье.

Мужчина забрался в кабину, наклонился под руль и резким движением выдернул пучок проводов.

Только тогда она поняла, что ошиблась.

Он быстро зачистил концы и принялся скручивать их между собой. Девушка напряглась. Рука уже легла на дверную ручку — ещё секунда, и она выскочила бы наружу.

Но куда?

Она бросила взгляд через окно. По стоянке бродили люди, тащили тележки, разбивали стёкла, грузили в машины чужие вещи. Никому не было дела ни до них, ни до старого Dodge, который угоняли у всех на глазах.

Девушка медленно убрала руку с ручки и осталась на месте.

Через мгновение двигатель кашлянул и ожил.

Только когда машина покатилась по парковке, он заговорил:

— Тебе есть куда ехать? Я сваливаю отсюда. Из этого чёртова города.

Он замолчал на несколько секунд, словно раздумывая о том, что хочет сказать.

— Хочешь — поехали со мной. Не хочешь — скажи куда. Я довезу.

— Просто увези меня подальше отсюда.

— Договорились.

Машина медленно выруливала между брошенными автомобилями, оставляя позади Walmart — не просто супермаркет, а один из главных ориентиров американской жизни. Место, где люди проводили долгие часы, меняя заработанные деньги на вещи, без которых ещё утром прекрасно обходились.

Здесь тележки набивали до краёв: едой, одеждой, дешёвой техникой, яркими безделушками и бесполезными мелочами. Покупали, потому что была скидка. Потому что упаковка бросалась в глаза. Потому что могли позволить себе не задумываться, действительно ли всё это нужно.

Продуктов брали больше, чем успевали съесть. Мясо, хлеб, овощи, молоко неделями лежали в огромных холодильниках, портились, а затем безжалостно выбрасывались в мусорные контейнеры. В то самое время, когда в других частях мира люди голодали и были готовы отдать всё за еду, которую здесь отправляли на свалку, даже не распечатав упаковку.

С вещами происходило почти то же самое. Ими пользовались несколько раз, а иногда не пользовались вовсе. Потом они перекочёвывали в гаражи, годами пылились в коробках и наконец оказывались на распродаже за пару долларов или на обочине среди другого ненужного хлама.

Освободившееся место быстро заполняли новыми покупками.

Так и существовал этот уклад: от кассы — к багажнику, от багажника — к дому, из дома — в гараж, а оттуда — в мусорный контейнер. Бесконечный круговорот вещей и продуктов, каждый из которых ненадолго обещал удобство, удовольствие или иллюзию благополучия.

Теперь от этой отлаженной системы остались разбитые витрины, пустые стеллажи, опрокинутые тележки и растоптанные упаковки. Магазин, казавшийся вечным, разграбили всего за несколько часов.

Он больше не был местом, где покупали ненужное. Он стал знаком того, насколько непрочным оказался привычный порядок. Достаточно было людям перестать соблюдать правила — и мир, веками казавшийся устойчивым, треснул без сопротивления.

Глава 2. Начало конца

Сначала на это никто не обратил внимания. Сообщения о небесных телах, потенциально опасных для Земли, появлялись регулярно — маленькие заметки в новостных лентах, дежурные комментарии астрономов, привычное: «вероятность столкновения минимальна». Их пролистывали, не запоминали, не обсуждали. Таких новостей было слишком много, чтобы они что-то значили.

Потом появились уточнения.

Не тревога. Не экстренное заявление. Просто сдвиг формулировок:

«Вероятность столкновения небесного тела с Землёй пересмотрена».

Фраза прошла по закрытым каналам раньше, чем попала в прессу. Раньше, чем кто-либо успел придумать, как объяснить её так, чтобы не вызвать панику.

Речь шла об околоземном объекте класса PHO — potentially hazardous object. По уточнённым данным, диаметр астероида составлял около полутора километров. Он был зафиксирован ещё тогда, когда находился на расстоянии пятидесяти миллионов километров от Земли — на дистанции, где современные телескопы уже способны уверенно определить не только сам объект, но и его траекторию. Сначала расчёты утверждали безопасный пролёт. Потом допускали, а затем — перестали.

Астероид двигался со скоростью порядка двадцати километров в секунду. Новые вычисления показали: траектория не случайная, не условная, а устойчивая. Объект не просто проходил рядом — он шёл на сближение. По оценкам, до критической точки оставались считанные сутки.

В научных центрах свет не гасили вторые сутки. Телескопы передавали данные непрерывно. Кофе пили холодным. Говорили шёпотом — не из-за секретности, а потому что цифры на экранах не терпели громких слов.

О том, что люди не покидали здания часами и сутками, говорили детали: бесконечные доставки из Tim Hortons и McDonald’s. Стаканы с логотипами скапливались на столах и под ними, как следы бессонных смен. Это был знак того, что привычный ритм жизни здесь давно остановился.

К зданию без остановки подъезжал Uber. Машины только привозили — и ни одна не уезжала с пассажирами. Высаживали новых людей: тех, кого срочно отзывали из отпусков, вытаскивали из других ведомств, приглашали как аналитиков, консультантов, советников. Поток не иссякал. Людей подвозили к экранам, к расчётам, к неизбежному.

Расчёты прогоняли снова и снова, меняли допущения, проверяли источники, сводили данные с разных телескопов. Искали ошибку, расхождение, повод отложить вывод ещё для одной — сотой или сто первой — проверки.

Но цифры сходились. И именно это было самым тревожным.

Только после этого пришли к леденящему выводу: траектория не условная, а устойчивая. Значит, дальше — уже не научный уровень. Значит, пора выходить на новый уровень ответственности.

В какой-то момент кто-то наконец произнёс: — Пора звонить в Белый дом.

Это прозвучало как пункт плана. Но на самом деле означало одно: мы сделали всё, что могли. Да поможет нам Бог.

Совещания

Первое совещание прошло без камер. Президенты, премьеры, министры обороны сидели за длинными столами и почти не смотрели друг на друга. Все смотрели в экран, где вращалась модель Земли — аккуратная, чистая, ещё не знающая, что ей предстоит.

Учёные говорили осторожно:

— Окно реагирования ограничено.

— Вероятность успешного отклонения…

— Риски фрагментации…

Сильные мира сего кивали. Но слышали другое. Не «если» — «когда». И думали не о мире, а о своих системах спасения.

На наивный вопрос:

— Население знает?

Звучал холодный и циничный в своей простоте ответ:

— Пока нет.

«Пока» стало главным словом недели, удивительно удобным перед началом конца — формой отсрочки, в которой жила вся планета:

— пока это только расчеты и информация уточняется;

— пока рано паниковать;

— пока не стоит бросать работу;

«Пока» означало отсрочку правды. Пока не знают — не бегут. Пока не бегут — управляемы. Пока управляемы — можно решать, кого спасать и как. Потом слово «пока» исчезло из новостей.

Чтобы не тревожить людей и не провоцировать панику, срочно созвали Совет Безопасности ООН. Официальная версия была безупречной: координация усилий, международное взаимодействие, поиск решений, общая ответственность перед лицом угрозы. Население должно было видеть именно это — порядок, контроль и попытку предотвратить катастрофу.

Для публики звучали привычные формулы:

«угроза человечеству»,

«исторический момент»,

«глобальная ответственность».

Но, прикрываясь самым высоким грифом секретности, они превратили это заседание в закрытое кулуарное совещание, куда не допускались ни лишние уши, ни лишние глаза. Секретность была нужна не только для порядка — она скрывала саму суть происходящего. Там обсуждали уже не спасение мира, а спасение себя: мировой элиты, их семей, их ближайшего круга. Именно там составлялись списки «достойных», подсчитывалось оставшееся время, распределялись маршруты и безопасные объекты. Для остальных спасения не предусматривалось.

Им нужно было только время на подготовку и люди. Простые люди, которые пока ещё должны были работать на избранных: обслуживать системы, поддерживать порядок, снабжать, строить, перевозить, охранять — делать всё необходимое, чтобы те, кто наделил себя правом выжить, успели подготовить к эвакуации себя, своих близких и своё с таким трудом накопленное имущество.

И тогда родился план.

Когда объявили о плане перехвата, мир выдохнул. Людям показали красивую, обнадёживающую анимацию: траектории, расчётные точки сближения, аккуратную вспышку в пустоте. Всё выглядело так, будто человечество ещё борется и шанс всё ещё есть. Речь шла о перехвате летящего к Земле небесного тела — комплексном ударе ракетами с ядерными зарядами. Страны, обладающие ядерным оружием, договорились действовать совместно: серия пусков с разных направлений, на разных орбитах, с попыткой либо разрушить объект, либо отклонить его траекторию. Слова были подобраны идеально:

— «многоуровневый сценарий»

— «контролируемый процесс»

— «у нас есть шанс»

Учёные говорили осторожно: шанс есть. Политики выражали уверенность.

В публичном пространстве сомнения, однако, звучали всё громче. На телевидении и радио шли ожесточённые споры о том, насколько вообще может быть эффективен ядерный перехват. Одни предупреждали о фрагментации объекта и вторичных ударах, другие — о том, что энергии взрывов может не хватить, чтобы заметно изменить траекторию. Находились и те, кто говорил прямо: смысла в этом нет. Это не решение, а жест отчаяния.

Но в планы правительств плодить подобные настроения не входило. Признать бесполезность плана значило признать, что иных вариантов нет. А с политической точки зрения для такого признания время ещё не пришло. Пока существовал «план», сохранялась и видимость контроля. А этого было достаточно, чтобы тянуть время.

Пришло время реализации плана по спасению мира. И пока одни — сторонники коллективного выживания — говорили о необходимости объединения перед лицом всеобщей угрозы, другие — носители исторической ненависти — увидели в происходящем изуверскую возможность закрыть «старые счёты». Когда общий порядок начал рушиться, исчезли и последние сдерживающие рамки. Апокалипсис не объединил — он развязал руки.

Первый ядерный взрыв на Ближнем Востоке назвали «одиночным инцидентом». Эта формулировка прожила считанные минуты. Второй стал «ответом». Третий — «вынужденной мерой».

И было уже не важно, что это было — технический сбой, роковая ошибка в расчётах или сознательно принятое решение. Иран — Персия, как его называли прежде, страна многовековой культуры и памяти, породившая Ибн Сину, Омара Хайяма, Аль-Хорезми — врачей, математиков, астрономов, чьи труды пережили империи, — перестала существовать как страна. Исчезла со своей языковой глубиной, с кухней, с рынками, с повседневной жизнью, которая казалась вечной.

Следом исчез и Израиль — государство с собственной историей выживания, войны и научного рывка. С его иерусалимским камнем, тель-авивским ритмом, с рынками, университетами, кибуцами и той повседневной собранностью, которая десятилетиями помогала ему держаться. Всё это исчезло — и уже не могло быть восстановлено даже ценой того упорства, которым эта нация всегда платила за своё существование.

С почти дьявольской предсказуемостью тот же сценарий повторился и на Корейском полуострове. Северная Корея ударила первой.

Северная Корея атаковала первой. Удар был быстрым и плохо выверенным. Часть ракет ушла по расчётам на Юг, часть отклонилась от траекторий. Несколько боеголовок упали в море, другие — на российской части Дальнего Востока. Япония приняла удар, который ей не предназначался.

Южная Корея ответила. Происхождение ядерных боеголовок не обсуждали — это перестало быть предметом интереса. Корейский полуостров исчез с карты мира.

Эти события прошли в новостной ленте в виде бегущей строки внизу экрана, фоном, в те минуты, когда внимание мира уже было приковано к запускам ракет и их результату. Лишь несколько российских и американских ракет смогли достичь небесного тела. Остальные пуски — из-за технических ограничений, ошибок расчётов или просто нехватки времени — не дали результата.

Сбылись самые мрачные предсказания. Перехват не уничтожил объект — лишь расколол его, превратив в россыпь фрагментов, уходящих к Земле по разным траекториям. То, что должно было остановить катастрофу, только изменило её форму.