Валентин Петров Падение: Естественный отбор

По уточнённым, скорректированным расчётам учёных NASA, часть осколков должно было упасть в океан, часть — на сушу. Наибольшую тревогу вызвали траектории крупного массива фрагментов, направляющихся к территории Соединённых Штатов, включая побережье Тихого океана. В случае падения в воду прогнозировались цунами высотой не менее 100–150 метров, способные накрыть прибрежные районы на десятки километров вглубь.

В местах падения осколков на суше ожидались масштабные пожары, ударные волны, разрушение инфраструктуры и локальные наводнения. Учёные подчёркивали, что речь идёт о прогнозах, но сходились в одном: последствия будут глобальными и необратимыми.

Реакция людей

Именно после новостей о результатах работы перехватчиков исчезла последняя иллюзия. Стало ясно, что дальше события развиваются вне человеческого контроля — как бы ни называли это: волей Бога, судьбой или естественным катаклизмом. Слова больше ничего не обещали, заявления не успокаивали, прогнозы утратили вес. Оставалось одно: действовать немедленно и рассчитывать только на себя.

Именно тогда в новостных лентах прибрежных океанских штатов закрепилось одно слово — «цунами». Его повторяли снова и снова — в телеэфирах, на радио, в бытовых разговорах. В Калифорнии и других прибрежных районах обсуждали уже не траектории и проценты, а волну: её высоту, скорость и момент, когда она дойдёт до берега.

Товары в супермаркетах начали исчезать почти сразу. Walmart, Costco, Target и десятки местных сетей ещё открывались по инерции — будто привычный рабочий график мог удержать порядок. Первая волна покупателей старалась вести себя законопослушно: брали тележки, вставали в очереди, пытались рассчитываться картами или наличными. С полок уходили вода, консервы, батарейки, детское питание, лекарство. Всё выглядело напряжённо, но ещё контролируемо.

Это длилось недолго. Глобальные сбои в интернете парализовали платёжные системы. Терминалы зависали, связь обрывалась, кассы замирали. Даже те, кто хотел заплатить, больше не могли этого сделать. Очереди распадались сами собой — без криков и приказов, просто потому что процесс перестал работать.

Дальше всё развивалось стремительнее. Люди перестали ждать и начали брать необходимое. Товара перегружали в машины, и те сразу же уезжали, не задерживаясь.

Были и те, кто пошёл дальше. Они не тратили время на магазины. Они отбирали уже загруженные машины — быстро и жёстко. Угрожали оружием или предметами, которые использовали в качестве оружия. Иногда в балаклавах, иногда без них, закрывая лица платками или капюшонами. А некоторые и вовсе ничего не скрывали — просто забирали машины там, где это было возможно. Машины, уже набитые всем необходимым.

Охрана перестала вмешиваться, двери магазинов больше не закрывались. Это уже не выглядело как грабёж ради наживы. Люди действовали коротко и практично — забрать, загрузить, уехать. Цель была одна: выжить или хотя бы выиграть ещё несколько дней.

Люди перестали смотреть друг на друга как представителей гуманной цивилизации. Вчерашний друг, коллега, сосед и просто встречный прохожий становился потенциальной угрозой выживанию.

В небе происходило то же самое. Самолёты взлетали без маршрутов и без разрешений. Владельцы частных бортов поднимали их по личному приказу, не согласовывая взлёт с диспетчерами, не утверждая курс, не считаясь с погодой. Летели наугад — туда, где, как им казалось, было меньше городов, меньше дыма, меньше людей.

Одни борта уходили почти пустыми, увозя одного-двух пассажиров, другие — с переполненными салонами, без списков, без проверок, без малейшего контроля. Воздушное пространство рассыпалось так же быстро, как и всё остальное.

На побережьях паники было не меньше, потому что были и такие, кто верил, что вода безопаснее земли. Яхты, катера, рыболовные суда — всё, что могло держаться на воде, снималось со швартовых и выходило в океан без планов и маршрутов, поодиночке и группами. Одни перегружали суда топливом и провизией, другие выходили налегке, надеясь разобраться по пути. Кто-то шёл на юг, кто-то — вдоль побережья, а кто-то прижимался к берегу, рассчитывая вернуться в случае возникновения опасности. Никто не знал, где безопаснее. Каждый решал сам. Связь захлёбывалась, прогнозы менялись, карты теряли смысл. Океан принимал всех одинаково — и тех, кто рассчитывал, и тех, кто бежал наугад.

Границы потеряли значение — сначала на картах, потом в реальности. А в залах заседаний продолжали говорить о контроле ситуации. Хотя каждый теперь знал: контроля больше нет.

Это и была точка невозврата. Мир не разрушался одним ударом. Он рассыпался, как карточный домик. И пока осколки астероида ещё не достигли Земли, человечество уже перехватило у вселенной инициативу и с привычной яростью принялось уничтожать себя само — как делало это на протяжении всей своей истории.

Глава 3. Семья

Со стороны они выглядели благополучно. Два преподавателя одного колледжа, хороший дом, воспитанный сын — та самая семья, про которую говорят: «нормальные люди». Внешне — устойчивость и порядок, внутри — медленно расходящиеся швы. Они не бросались в глаза именно потому, что всё выглядело правильно. Интеллектуальная пара, общие коридоры колледжа, общий быт, привычка держать лицо. Трещины не были скандальными, они были тихими — и потому незаметными.

Фрэнк, отец, преподавал физику и искренне верил в рациональность как в универсальный ключ. В аудитории он был точен, убедителен, спокоен. Его уважали за ясность мышления и умение объяснять сложное простыми схемами. Но там, где начиналось давление — эмоции, близость, ответственность без формул, — он терял опору. Любой конфликт он стремился перевести в обсуждение, расчёт, компромисс, который откладывал решение, но не снимал проблему.

Связь со студенткой стала для него побегом. Не столько от жены, сколько от собственного возраста и ощущения страха, что жизнь проходит совсем не так как он себе это представлял. Молодость рядом казалась доказательством, что он всё ещё востребован, что он еще может кого-то волновать не как муж или отец, а как мужчина. Он ушёл тихо, словно сбежал, убедив себя, что так правильно и честно.

Когда появились новости о грядущем апокалипсисе, его молодая спутница сбежала уже от него — с компанией молодых, шумных, уверенных в себе людей. Рядом с ними она чувствовала больше силы и больше жизни, чем рядом с Фрэнком. Она выбрала молодость — как силу, как надёжность, а значит, как шанс выжить. И Фрэнк остался один.

Возвращение в семью было вынужденным, унизительным, продиктованным крахом остальных вариантов. Если и раньше его место в семье не было ключевым, то после возвращения оно стало почти ничтожным. Его больше не подпускали ни к решениям, ни к чему-то действительно важному. Ему оставляли только мелкие, второстепенные дела — такие, которые для другого мужчины показались бы унизительными. Но он принимал и это. После того как он однажды ушёл, другого места для него уже не осталось.

Мэри, мать, преподавала биологию в том же колледже и по складу характера была полной противоположностью Фрэнка. Там, где он уходил в отвлечённые размышления, она держалась за контроль, а нередко и за жёсткое давление. Там, где он пытался сгладить углы, она, наоборот, подчёркивала их и доводила конфликт до ясности.

Она была жёсткой и ревнивой — не сценами, а постоянным наблюдением. Замечала всё: задержки, взгляды, интонации, имена. Она не выясняла — она запоминала. И даже молчание могло быть её способом давления, холод — формой наказания. В семье существовали правила, которые нельзя было обсуждать, только соблюдать.

Когда муж ушёл, она восприняла это как подтверждение собственной правоты. Когда он вернулся — приняла, но не простила. Фрэнк снова оказался в доме, но не в центре её мира. Для Мэри это было не примирение, а возможность или даже необходимость исправления ошибок, допущенных в семейной жизни. Разумеется ошибок, допущенных Фрэнком.

Сын

Кэмерон рос между двумя полюсами: отцовской мягкостью и материнской жёсткостью. Его не били, но сжимали и прессовали, пытаясь придать форму, удобную прежде всего ей — матери. Она не оставляла ему пространства ни на минуту, подменяя заботу контролем, а любовь — постоянной коррекцией. Ошибки встречались не криком, а ледяным, молчаливым порицанием.

Отец, Фрэнк, пытался создать противовес. Он говорил о свободе, о выборе, о том, что человек имеет право думать и чувствовать иначе. Пытался задавать ориентиры на доброту, сострадание, внутреннюю честность. Но он не был главным. Его голос звучал тише, решения принимались не им, и контроль всё равно оставался за матерью.

Когда отец ушёл из семьи, эти ориентиры исчезли. Мать стала молчать чаще, не ослабляя при этом своего контроля. Дом окончательно превратился в пространство давления, где любое проявление самостоятельности воспринималось как угроза.

Улица казалась проще. Там всё было прямолинейно: сила, принадлежность, реакция. Не нужно было угадывать чужие ожидания — достаточно было быть «своим».

Так Кэмерон и вырос в пространстве противоречий: между тем, кем его хотели видеть дома, и тем, кем ему самому хотелось быть. Дома он научился подстраиваться, сглаживать углы и угадывать настроение матери; улица же давала другое — чувство, что можно жить по своим правилам, пока тебя не поймали и пока об этом не узнали дома.

Кэмерон не был лидером. Он держался рядом с теми, кто громче говорил и быстрее решал. Растворяться в группе для него было привычно — так проще, так безопаснее. Маски появились не сразу. Сначала — как шутка, как часть образа. Потом — как удобство. В балаклаве не нужно смотреть в глаза, не нужно объяснять, не нужно быть кем-то конкретным.

Уже второй день подряд он выходил на улицу с теми же ребятами — школьными знакомыми, с которыми раньше просто зависали после уроков. Теперь они «cut loose»: шатались по району, лазили куда не положено, что-то ломали, что-то утаскивали по мелочи. Ничего серьёзного — просто развлекались, как они это называли.

В тот день им достался алкоголь. Бесплатно. Кто-то вынес ящик из разгромленного магазина — не элитный, но крепкий. Пили прямо на парковке Walmart, из горла, на голодный желудок. Алкоголь быстро ударил в голову, и стало скучно просто сидеть. Захотелось движения.

Балаклавы они надели, как делали уже не раз — больше ради смеха и адреналина. Но сегодня граница сместилась. Алкоголь и уличная атмосфера «конца света» стёрли осторожность, и то, что раньше казалось шуткой, стало действием. Они зашли дальше, чем собирались. Не потому, что кто-то планировал. Просто никто не остановил.

Кэмерон бежал от супермаркета. Его дом был совсем рядом — всего в пятистах метрах от Walmart. Он не оглядывался, захлёбывался воздухом, который резал горло, будто там застряла горсть битого стекла. Ноги подкашивались, сердце колотилось так, словно пыталось вырваться наружу.

В голове всё ещё звучал сухой треск головы Фила, а в носу стоял запах крови, мозгов и дерьма. Животный ужас, который им овладел, не проходил, накатывая ледяной волной снова и снова. Его трясло от осознания собственной беззащитности.

Кровь была настоящей — слишком кровавой, будоражащей восприятие до оцепенения. Именно в тот момент Кэмерон понял: это больше не игра, не бравада и не очередная выходка, из которой можно выйти сухим. Он всегда считал, что страх — это для слабых, что сила в количестве, в наглости, в уверенности, что тебе ничего не будет. Но уличный бродяга с битой разрушил это за секунды. Кэмерон впервые ясно понял: его можно убить. Просто. Быстро. И никто не успеет этому помешать.

По дороге домой мысли путались. Он не думал о девушке. Не думал о друге — тот уже как будто исчез из реальности, превратился в тяжёлое пятно в памяти. Кэмерон думал только о себе. О том, как легко он мог лежать рядом. О том, что мир внезапно оказался чужим и враждебным, а он в нём таким маленьким и уязвимым.

Когда он открыл дверь дома, страх ещё не отпустил. Он увидел отца. Того самого, который ушёл, предав семью. С того момента Кэмерон его возненавидел и в другое время Кэмерон бы взорвался. Закричал. Высказал всё, что копилось с момента, когда отец его бросил, но сейчас на это не было сил.

Мать находилась рядом, упаковывала в сумки какие-то вещи. Как всегда собранная и ледяная.

Кэмерон молча прошёл в гостиную, сел на диван и уставился в беззвучно работающий экран телевизора. Страх не уходил как не уходило и ощущение абсолютной беззащитности и уязвимости – постоянное ожидание удара, который может прийти откуда угодно. Руки дрожали, и желая скрыть это от материнского пытливого взгляда, он сунул их в карманы, сжимая кулаки до боли.

Мысли крутились по кругу, не находя выхода.

Fuck… fuck…

Слово вырывалось само — сначала в голове, потом шёпотом, почти беззвучно. Он не сразу понял, что начал бормотать вслух, обрывками, как будто пытался уговорить реальность отступить.

— Fuck… я не… я не хотел…

Губы шевелились быстрее мыслей. Он замолкал, замирал, потом снова начинал, уже злее, будто ругал не себя а весь мир.

— Просто всё пошло не так… fuck…

Внутри всё путалось. Он снова и снова возвращался к тому событию, пытаясь найти момент, где всё можно было остановить. Он не хотел быть таким. А может хотел, но не думал о таком исходе – ведь все начиналась как обычное развлечение. Кэмерон запутался в своих мыслях. Атмосфера всеобщего упадка, породившее ощущение, что завтра может не наступить и алкоголь. Много алкоголя.

С самого утра в воздухе висело это чувство — правила, навязанные обществу сотни лет назад больше не работают. Новости, разговоры, обрывки фраз про конец света, цунами. Он и его приятели сделали вывод – планку допустимого можно снизить. Так родилась идея поразвлечься с кем-нибудь напоследок.

Разум Кэмерона трещал под напором быстро скачущих картинок в голове. Хруст черепа. Бита. Оголённые соски, торчащие из разорванного лифчика девушки. Лицо бродяги — самоуверенное и беспощадное. Всё это кружилось в умопомрачительном вальсе. Страх, чувство полного господства и животная страсть, испытанные им в момент насилия над девушкой. Снова кровь, размозжённый череп, нестерпимый смрад говна. И опять — полуголое тело девушки, опьяняющее ощущение власти и похоти.

Сейчас всё это казалось постыдным — возможно потому, что их «развлечение» было нарушено так внезапно и так жёстко. Смертельно жёстко.

Мысли сбивались, перемешивались, не давая ответа. Он не мог понять, где в этом было его собственное желание, а где — просто подхваченный стадный импульс, давление момента, алкоголь, страх показаться слабым перед другими. Он не мог честно признать и чётко отделить, что было неправильным сразу, а что стало неправильным только потом, когда всё вышло из-под контроля.

Одно Кэмерон знал точно: такого исхода он не хотел. Не крови. Не удара. Не этого глухого звука, после которого его мир сломался. Он хотел чего угодно, но не этого. И от осознания, что между «хотел» и «получил» пролегла пропасть, внутри становилось холодно.

Он снова и снова искал виноватых. Друзья. Алкоголь. Эти разговоры о конце света, после которых всё казалось бессмысленным. И она — казалось бы такая доступная. Если бы не сопротивлялась. Если бы не кричала. Если бы всё прошло быстро, как они себе представляли. Тогда бы не появился тот бродяга. Тогда бы Фил был жив. Тогда бы он сейчас не сидел здесь, дрожа, как загнанное животное.

Эти мысли были грязными, трусливыми, но они приходили сами. Потому что по-другому и не получалось. Проще обвинить всё вокруг — мир, обстоятельства, конец света, — чем признать, что он сам сделал выбор. Что он был там. Что он преступник. Что он не ушёл, не остановился и не остановил других.

Почему он вообще был там? Почему пошёл с ними? Потому что не хотел быть слабым. Потому что не хотел снова чувствовать себя тем мальчишкой, которого дома давят молчанием и контролем. Потому что с ними было проще — пить, смеяться, делать вид, что всё под контролем. Fuck… все так делают. Все.

Он не заметил, в какой момент мать стала наблюдать за ним. Так как она это всегда делала. Она стояла в дверном проёме, неподвижная, прямая, как всегда, холодно отмечая каждую деталь: его сжатые плечи, дрожащие руки, этот шёпот, который был не жалобой, а страхом.

— Кэмерон, — сказала она ровным, бесцеремонным тоном. — В машину.

Он вздрогнул, будто его ударили током. Бормотание оборвалось на полуслове. Он поднял голову, и в этот момент понял, что выдал себя. Что страх, который он так старательно держал внутри, прорвался наружу.

Видимо что-то уловив, мать сделала шаг вперёд. В её взгляде не было сочувствия — только контроль и настороженность. Она уже почувствовала: с ним что-то не так – это было хуже любого крика, но Мэри решила, что сейчас не время для проявления материнских эмоций.

Слова матери дошли не сразу — смысл догнал их с опозданием - он понял всё, когда увидел движение. Отец без лишних объяснений выносил какие-то вещи через парадную дверь. Мать уже переместилась к крыльцу. Теперь стало ясно: они уезжают. Он хотел сказать «нет», всё ещё не до конца вернувшись из мира, в котором его друг лежал с проломленным черепом в луже собственной крови и дерьма. Кэмерон не хотел никуда ехать с родителями, но мысль о том, что тот бездомный может быть где-то рядом — за углом, на следующей улице — перевесила его «хотелки».

Машина, как всегда, стояла на подъездной дорожке перед домом — тёмно-синий Ford Explorer 2015 года, большой, тяжёлый, типичный американский семейный SUV. Такие машины редко загоняют в гараж: она всегда была здесь, на виду, готовая к дороге. Сейчас задняя дверь и багажник были открыты, и все свободное пространство машины быстро заполнялось.

В багажник уже уложили коробки с продуктами, упаковки воды, канистру с бензином, аптечку, инструменты, фонари, тёплые пледы. На заднем сиденье — рюкзаки, сменная одежда, лекарства, документы в папках, ноутбук. Всё выглядело не как сборы в поездку, а как вынос жизни в минимальном объёме.

Кэмерон вышел на крыльцо последним. Воздух был рваный, пропитанный выхлопами и криками. Улица больше не жила — она дёргалась, срывалась, оголялась. Соседи, которых он знал годами по вежливым кивкам и редким разговорам о погоде, теперь орали друг на друга так, будто всё это время только ждали повода.

Через дорогу женщина кричала в телефон, который давно не работал, трясла им в воздухе, словно могла заставить его ожить силой ярости. Мужик в грязной майке тащил к машине чемодан без колёс, тот всё время заваливался набок, и каждый раз он пинал его с ненавистью, будто во всем был виноват именно этот чемодан. Двое патлатых подростков – братья, сцепились у родительской машины, борясь за лучшее место в машине.

На выезде к главной дороге машины встали клином. Узкий поворот, два водителя, ни один не хотел уступать. Один сигналил без остановки, второй вылез из салона и размахивал руками, приближаясь слишком близко.

— Сдавай назад!

— Сам сдавай!

Кто-то ударил ладонью по капоту. Толпа вокруг сжалась, люди кричали, подзуживали, мешали — каждый считал, что его спешка важнее чужой.

Раздался выстрел.

Сухой, короткий хлопок — не громкий, не героический. На мгновение всё замерло. Женщина до этого ругавшая этих водителей заверещала словно раненная свинья. Кто-то пригнулся. Кто-то рванул назад, вцепившись в чужую куртку. Водитель с пистолетом стоял бледный, ошарашенный, будто только сейчас понял, что сделал. Он стрелял в воздух, но воздух больше не был пустым.

Машины дёрнулись сразу. Один дал задний ход и врезался в забор. Другой рванул вперёд, царапая бампер о бордюр. Поток снова пошёл — дерганный, злой, без правил.

Кэмерон стоял на крыльце и смотрел на окружающий его мир — и вдруг почувствовал не ужас, а странное, холодное узнавание. Он понял: люди не изменились. Они просто перестали притворяться.

Все эти годы правила, камеры наблюдения, фальшивая вежливость, страх наказания держали крышку закрытой. Теперь её сорвало. И наружу вышло то же самое, что было в нём самом — нетерпение, злость, желание проломить путь, не оглядываясь.

Юноша не чувствовал себя хуже них. И не чувствовал себя лучше.

Он увидел в этих криках, в выстреле, в толчках у поворота — своё отражение, только без балаклавы.

И это его немного успокоило, но сердце все еще билось быстро и неровно.

— Быстрее, — сказала мать. — Мы не будем ждать.

Кэмерон сел сзади и захлопнул дверью сильнее, чем принято.

Отец завёл двигатель. Машина влилась в поток.

Некоторое время никто не говорил.

Мать посмотрела на него в зеркало.

— Ты в порядке?

Кэмерон кивнул слишком быстро.

— Да.

Ложь ему всегда давалась легко. Правда — нет.

Машина медленно ползла в пробке. Послеполуденный зной давил сверху, заставляя дрожать воздух и растапливая асфальт под колесами машин. В воздухе смешались гарь, бензин и запах горячего металла. Проехали перекресток, перед которым стояли почти десять минут. Слева — брошенные машины с распахнутыми дверями, дальше справа — лежащий на правом боку внедорожник – старенький серебристый RAV-4. Люди вокруг не помогали — спорили, переходили на крик, прибирая к рукам чужие вещи из раскрывшегося багажника. Город начинал закипать.

Чуть дальше стоял полицейский. Один. Видимо приехал по вызову на аварию и застрял в ней, как в капкане. От жары форменная рубашка прилипла к спине. Он говорил что-то быстро, резко, пожилой женщине, в ярко желтой кофте, запятнанной кровью, которая все время прижимала окровавленную тряпку к голове, но слова тонули в реве моторов и криках — Кэмерон видел лишь движения его губ и отрывистые жесты.

Трое парней появились внезапно. Не с криками и не с угрозами — просто шагнули вперёд, одновременно, будто репетировали. Тёмная кожа, быстрые, агрессивные движения, лица со звериным оскалом. Они не спорили с полицейским и ничего требовали — они сразу набросились.

Один ударил в корпус. Второй сбил с ног ударив коротким хуком. Третий рванулся к поясу.

Полицейский упал на асфальт, тяжело, всем весом. Его тут же прижали — коленом к груди, локтем к шее. Их руки тянулись к кобуре.

Он сопротивлялся как мог — бил локтем, извивался, пытался прикрыть кобуру телом. Всё заняло не больше десяти секунд. Кэмерон и его родители сначала даже не поняли, что произошло: вокруг стоял сплошной шум — моторы, сигналы, крики.

Потом раздался выстрел.

Старенькая кофейная Honda CR-V впереди резко дёрнулась и остановилась. Водитель уткнулся головой в рулевое колесо. В тот же миг в салон машины, где сидела семья Кэмерона, проник звук клаксона. На фоне уличного гама он едва выделялся, но все трое услышали его сразу.

Именно этот звук дал понять: произошло что-то непоправимое. Привычный порядок треснул.

Странно, но Кэмерону вдруг вспомнилось детство. Старый театр, куда они когда-то ходили всей семьёй: потемневшие стены, запах пыли и дерева, приглушённые голоса в фойе. Перед началом представления там тоже звучал сигнал — негромкий, настойчивый, предупреждающий.

Сейчас было почти так же. Только теперь этот звук был механическим и чужим. Его издавала машина впереди, где мёртвый водитель навалился на руль. Клаксон пробивался сквозь закрытые окна и уличный шум — и от этого звучал ещё страшнее.

Тогда тот сигнал возвещал начало спектакля.

Теперь — начало чего-то совсем другого.

Медленно проезжая, Кэмерон смотрел то на голову водителя, уткнувшуюся в руль, то на полицейского, сидевшего на бордюре у края дороги. Тот сидел неловко, будто не знал, куда девать собственное тело. В руке он всё ещё сжимал пистолет — не как оружие, а как предмет, случайно оказавшийся в ладони.

Его взгляд был пустым и потерянным. Глаза смотрели прямо перед собой, но ничего не видели. Лицо застыло в выражении, которое нельзя было назвать ни шоком, ни раскаянием. Скорее это было лицо человека, который внезапно столкнулся с тем, к чему, возможно, и существовали инструкции, но к чему сам он оказался не готов.

Вокруг жизнь не остановилась. Люди лишь бросали быстрые взгляды и спешили дальше. Машины объезжали автомобиль с телом водителя, сигналили или молча проезжали мимо.

Никто не подошёл ни к полицейскому, ни к машине. Никто не спросил, нужна ли помощь, не проверил, жив ли водитель.

Люди просто смотрели сквозь. Без ужаса. Без сочувствия. Без вопросов.

Где-то дальше, за кварталами, хлопнуло ещё раз. Потом — ближе. Не очереди, не бой — одиночные выстрелы, разрозненные, неровные, как кашель больного города. Они возникали и пропадали, отражались от стен, терялись в шуме моторов, но теперь ухо уже выделяло их из общего гвалта.

Люди реагировали не синхронно. Кто-то вздрагивал и давил на газ или ускорял шаг. Кто-то пригибался машинально, даже не понимая почему. Кто-то, наоборот, продолжал ехать, идти, будто ничего не слышал — или не хотел слышать.