Вея Горн Теперь можно

Он ушёл к своему автобусу. Я села куда-то в середину салона. Даже не посмотрела на номер ряда. Просто прислонилась лбом к холодному стеклу.

Я больше не хочу бегать.

Эта мысль появилась так спокойно, что от неё стало страшно.

Я ждала чего угодно. Злости или боли. Желания доказать всем, что они ошибались. Хотя бы упрямства. Но внутри по-прежнему было пусто.

Это не была усталость после нагрузки. Не обида из-за второго места. Не злость на травму. Что-то другое. Будто кто-то выключил свет в комнате, где я прожила всю жизнь.

Бег. Мой бег. То единственное место, где всё было понятно. Где не нужно было думать. Где не существовало чужих ожиданий, страхов и проблем. Только скорость. Дыхание. Дорожка впереди.

Я отдавала ему всё. Время, силы и тело. Ломалась, восстанавливалась и снова выходила на старт.

Потому что любила это. Потому что иначе не умела. А сейчас я смотрела на всё это и чувствовала только пустую бездну. Будто меня предали.

Глупо.

Как можно чувствовать предательство от того, что всегда было частью тебя?

Но я чувствовала. Потому что я доверяла этому. Верила, что бег никогда меня не подведёт. Что сколько бы ни было тяжело, сколько бы ни болело, он всегда останется местом, куда я могу вернуться. А теперь я даже не хотела туда смотреть.

И самое страшное было не то, что я проиграла. Проигрыши случаются. Их можно пережить.

Самое страшное — я не хотела бороться за следующий шанс.

Всю жизнь у меня был один ответ на всё - бежать.

А если однажды ты больше не хочешь бежать? Что тогда остаётся от Ники Рейн?

Через какое-то время в небытие, автобус остановился у дворца спорта.

Странно. Мы вернулись. Кажется.

А какая-то часть меня всё ещё осталась там. На этих дебильных сборах. На этой дорожке. В том моменте, где я смотрела на табло и понимала, что второго места недостаточно.

Я молча достала чемодан, игнорируя окружающих и план следующих тренировок, которые уже начала рассказывать мисс Кэм.

Даже если бы я захотела вернуться сейчас к тренировкам — не смогла бы. Минимум две недели. Прекрасно.

Папа уже ждал возле машины. Хотя бы он остался прежним. С тёплой улыбкой. С тёмными волосами, в которых разбросаны тонкие серебристые пряди. С морщинками в уголках глаз, которые появлялись каждый раз, когда он улыбался.

Какой он красивый. Подтянутый. И, конечно же, тоже любит чёрный цвет.

У него в руках был букет. Большой. Но все цветы в нём были абсолютно разные.

Зная папу, он наверняка минут двадцать стоял перед витриной и не мог выбрать, какие именно взять. А потом решил взять всё.

Я улыбнулась. Не потому что нужно было. Не потому что так принято при встрече. А просто потому что ужасно соскучилась.

Я дохромала до него и крепко обняла.

И всё. В его руках я сразу перестала быть взрослой. Перестала быть спортсменкой. Перестала быть той, которая должна терпеть, побеждать и делать вид, что ей ничего не нужно.

Всё внутри будто рассыпалось.

Я снова стала маленькой девочкой, которая просто хочет домой.

Слёзы, которые я держала весь этот грёбаный день, наконец сорвались.

— Всё хорошо, малыш, — папа погладил меня по спине.

— Просто соскучилась, — пробормотала я ему в плечо, оставляя на футболке мокрый след.

— Я тоже.

Он сказал это тихо. Просто и без лишних слов.

Мы сели в машину. И впервые за долгое время мне было абсолютно плевать, насколько по-детски выглядит эта сцена со стороны.

Это мой папа. Мой самый родной человек. И мне его всегда будет мало. Всегда.

Папа ничего не спрашивал ни про травму, ни про результаты.

Мисс Кэм, конечно же, уже успела позвонить ему и предупредить, чтобы я не пыталась снова убежать на тренировку через пять минут после возвращения.

Интересно, сатана вообще понимает, что я больше не собираюсь бегать?

Наверное. Не знаю.

Я пока даже думать об этом не хочу.

В машине было слишком тихо. Даже музыку я не включила. И, кажется, именно это и начало пугать папу.

— Всё в порядке? — спросил он.

Я посмотрела в окно.

— Конечно.

— Поэтому ты выглядишь так, будто кто-то умер?

Он улыбнулся.

— Да.

Я вздохнула.

— Моя спортивная карьера.

Я сама усмехнулась. Потому что со стороны это звучало ужасно глупо. Особенно из моих уст.

— Малыш, ты драматизируешь.

Я повернула голову к нему.

Почему-то сейчас мне было важнее узнать не то, что он думает о моём будущем. А то, почему он знает человека, который каким-то образом всё ещё сидит у меня в голове.

Это пройдёт, Рейн. Когда-нибудь. Надеюсь.

— Кстати, пап.

— Мм?

— Откуда ты знаешь Рида?

Он нахмурился.

— Рида?

— Ну Дана Рида. Знаешь. Такой ужасно невыносимый человек.

— А, Дана Рида, — улыбнулся папа.

Прекрасно. Просто прекрасно. Придурок умудряется вызывать улыбку у моего отца.

— Пап, я серьёзно. Откуда ты знаешь этого идиота, который лазит через окна вместо того, чтобы воспользоваться дверью как нормальный человек?

Папа тихо рассмеялся.

— Дан всё ещё лазит через окна?

Я уставилась на него. Кажется, у меня даже дёрнулся глаз.

— Пап.

— С его отцом раньше вместе работали. Пока тот не ушёл полностью в свой бизнес.

— Вы больше не общаетесь?

Идиотка. Если бы они общались, я бы уже давно знала Дана.

Хотя… С ним никогда нельзя быть уверенной.

— Нет. Давно уже.

— И правильно, я бы тоже не стала.

Папа бросил на меня короткий взгляд.

— Ника.

— Что?

— Дан не его отец.

Я промолчала.

— Он хороший мальчик.

Вот опять. Опять!

Почему все вокруг считают необходимым защищать этого придурка?

— Пап, он буквально воровал мой инвентарь, раздражает меня и появляется каждый раз, когда его вообще никто не ждёт.

Папа усмехнулся.

— Ты сейчас описала себя в двенадцать лет.

— Я не была такой невыносимой.

— Была, малыш.

Я тяжело вздохнула и сползла ниже на сиденье.

Предательство.

Сначала Мила. Теперь папа.

— Его отец что… плохой?

Я сама не знала, почему спросила. Наверное, потому что в голове уже появилась какая-то картинка.

Дан. Его постоянные шутки. Его желание всех раздражать. И его странная привычка приходить ночью просто посидеть.

— Клим сейчас действительно на вершине карьеры, — спокойно сказал папа. — Но если спрашиваешь моё личное мнение…

— Оно имеет значение.

Папа улыбнулся.

— Тогда да. Отцом он был так себе.

Я замолчала.

— После смерти жены он совсем изменился. И, честно говоря, мне жаль Дана.

Дерьмо.

Вот теперь это становилось неудобно. Котёнок — жертва семейного дерьма. Ещё одно напоминание о том, насколько мне повезло с папой.

И... Неважно. Мне всё равно. Плевать. Мне абсолютно похуй.

— Вот и дом, малыш.

Папа припарковался. Мы вышли из машины. И я впервые за несколько дней подумала, что, возможно, просто хочу поспать и отдохнуть.

Уже дома папа завалил меня кучей разной еды прямо в кровати. Буквально.

Такое ощущение, что он решил, что после недели спортивной базы меня нужно не кормить, а спасать от голода всеми доступными способами.

Было всё.

Чипсы. Кола, естественно. Картошка фри. Четыре, мать его, бургера. И пончики.

Я посмотрела на всё это богатство и не выдержала.

— Пап, ты хочешь, чтобы я умерла от переедания?

Он только улыбнулся.

— Нет. Я хочу, чтобы ты наконец нормально поела.

Я засмеялась и тут же начала лежа жевать картошку.

Боже. Как же вкусно.

Никакой высокобелковой курицы. Никаких странных спортивных рационов. Никаких людей, которые смотрят на тебя так, будто кусок шоколада — это преступление.

Просто картошка. Самая обычная. Самая прекрасная картошка в мире.

— Тебя наверняка там нормально не кормили, — заметил папа.

Ну… Один идиот, конечно, не давал мне голодать. Но признавать это вслух было бы слишком.

— Ты прав, — ответила я и запихнула в себя ещё горсть.

Папа только покачал головой.

— Отдыхай. Я приготовлю ужин.

Он улыбнулся и осторожно прикрыл дверь. А я сразу посмотрела на потолок.

Наконец-то. Наконец-то моя комната. Мои стены. Моя кровать.

По телевизору шло очередное реалити-шоу, где какие-то знаменитости пытались выжить в дикой природе.

Я усмехнулась.

Забавно. Отчасти напоминало наши сборы. Только здесь люди добровольно делали вид, что им тяжело. А мы действительно страдали.

Нога беспощадно была прижата пакетом льда.

— И чтобы не двигалась, — строго сказала я ей.

Как будто она вообще собиралась меня слушаться. Предательница.

Я взяла телефон, где висело три сообщения. Одно от Милы. Два от придурка.

Ответь сначала подруге, Рейн. Она переживает.

Кажется, Рид тоже.

Тебе кажется.

Я открыла переписку.

Рид: Принцесса, ты тут?

Рид: Я уже соскучился

Я закатила глаза. И… Улыбнулась. Какая же я идиотка. Наверное, картошка так влияет. Или то, что я наконец-то дома. Или просто мой мозг окончательно сломался на этих сборах.

Мне казалось, что всё закончится вместе с ними. Эти соревнования. Эти игры. Эти постоянные перепалки.

Я думала, вернусь домой — и всё. Дан Рид останется где-то там. В другом городе и в другой жизни. Но, конечно же, нет.

Ника: Что правда, котеночек? Мы не виделись пару часов

Ответ пришёл почти сразу.

Рид: Принцесса, каждая минута без тебя словно вечность

Я снова закатила глаза.

Господи. Он невозможный.

Рид: Просто проверял, не попыталась ли ты убить себя снова

Я замерла на секунду. Вот же придурок. Даже через сообщения умудряется раздражать.

Ника: Разочарован?

Рид: Нет

Рид: Могу продолжать выносить тебе мозг, принцесса

Я тихо рассмеялась. И сразу закрыла рот ладонью. Как будто кто-то мог услышать. Как будто это было запрещено.

Потом отбросила телефон в сторону. Будто этот кусок металла лично меня оскорбил.

Блядь.

А почему тогда стало так спокойно? Почему, когда этот идиот снова ворвался в мою жизнь, стало легче? Почему я ждала, что он напишет?

Я перевернулась на живот. И, конечно же, прямо лицом легла на чизбургер.

Прекрасно.

Идеальный момент. Идеальная Ника Рейн.

Я посмотрела на испорченную еду. Потом на телефон. Потом снова на потолок.

Нет.

Нет-нет-нет.

Мы не будем это анализировать. Не будем думать, почему какой-то самоуверенный футболист вызывает у меня улыбку. Не будем думать, почему его молчание в автобусе раздражало сильнее, чем его бесконечные подколы.

Не будем.

Я уткнулась лицом в подушку. И громко простонала.

Плевать. Отчаянно покричать в подушку сейчас намного важнее.