Гари Нор Эмпатия

Николай жестом предложил Алисе сесть на свободный стул, сам опустился на пол, скрестив ноги, и закрыл глаза. Остальные сделали то же самое. Алиса растерянно огляделась, не понимая, что происходит, но потом, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, тоже закрыла глаза.

Тишина была такой плотной, что закладывало уши. Ни звука, ни шороха, ни дыхания — только тишина и мерцание свечей за закрытыми веками. Алиса сидела и слушала себя. Своё сердце, свои мысли, свою пустоту. И вдруг, впервые за долгое время, она почувствовала, что эта пустота — не страшная, не мёртвая, а просто пустота, в которой можно отдохнуть от всего: от заданий, от рейтингов, от вечной погони за чистотой.

Сколько они так просидели — час, два, вечность? — Алиса не знала. Но когда Николай открыл глаза и тихо сказал: «Всё. На сегодня хватит», ей показалось, что она проснулась после глубокого, целительного сна.

Никто не говорил. Никто не обсуждал. Они просто посидели ещё минуту, глядя на догорающие свечи, а потом разошлись, кивнув друг другу на прощание. На выходе Света догнала Алису и тихо сказала:

— Это единственное место, где мы не чувствуем ничего. Не надо радоваться, не надо бояться, не надо любить по заказу. Можно просто быть. Приходите ещё.

И ушла, растворившись в темноте коридора.

Дома, лёжа в своей огромной кровати, Алиса долго смотрела в потолок. Умный дом, уловив её состояние, начал мягко подсвечивать стены тёплым оранжевым, а на потолке замерцали огоньки, имитирующие те самые свечи — услужливая, идеальная подделка под ту живую темноту, из которой она только что вернулась. Алиса смотрела на это мерцание и чувствовала, как внутри поднимается раздражение — не заказное, не эталонное, а своё собственное, живое. Она взмахнула рукой, смахивая настройку, и потолок послушно стал белым, пустым, без единого пятнышка.

Таким, каким и должен был быть.

Она думала о Николае, о Свете, о Кирилле, о тех двоих, чьих имён не узнала. Они были живыми мертвецами — людьми, которые продали свои чувства, но нашли способ раз в неделю воскресать, чтобы просто помолчать в темноте. Там всё было по-настоящему: свечи, тишина, их усталые лица. А здесь — только имитация, красивая, удобная, но мёртвая.

Она думала о Лене, о её шрамах, о её предупреждении. И понимала, что стоит на том же пути. Что каждый новый контракт, каждая новая идеальная эмоция отдаляют её от себя настоящей. Что она становится одной из них — соседей по несчастью, собравшихся вокруг свечей, чтобы вспомнить, каково это — ничего не чувствовать.

Но выхода не было. Вернее, выход был — уйти, как Ася, в пустоту и головную боль. Или остаться, как Николай, и раз в неделю воскресать в темноте.

Алиса закрыла глаза и попыталась представить, что скажет мать, когда узнает, что её дочь ходит на тайные собрания, где люди просто молчат. Мать, которая гордится её успехами, её деньгами, её рейтингом. Мать, которая не знает, что за каждым процентом чистоты стоит маленькая смерть.

«Я постараюсь остаться собой», — сказала она тогда, у двери Лены. Но с каждым днём это становилось всё труднее.

За окном падал снег — уже не первый в этом году, но всё такой же белый, чистый, холодный. Алиса прижалась ладонью к стеклу, чувствуя, как холод проникает сквозь кожу, сквозь интерфейс, добираясь до сердца. Сердце билось. Живое. Настоящее.

Пока ещё живое.