Гари Нор Эмпатия

Глава 6: «Идеальный товар»

Месяц пролетел как один день — или как одна долгая, бесконечная секунда, в которой смешались восторг, усталость, открытия и странное, непривычное чувство собственной нужности. Алиса просыпалась каждое утро в своей новой квартире, где стены умели подстраиваться под настроение, где голос из потолка желал доброго утра и напоминал о расписании, и ловила себя на мысли, что впервые за многие годы ей не хочется накрыться одеялом с головой и провалиться в небытие. Ей хотелось жить.

Обучение оказалось совсем не похожим на то, что она представляла. Никаких скучных лекций, никаких учебников, которые нужно зубрить. Всё было построено на практике, на игре, на постоянном исследовании собственных возможностей. Инструкторы — живые люди, не голограммы — учили их различать малейшие оттенки эмоций, находить в памяти те самые «ключи», которые открывают доступ к чистой радости, тихой грусти, щемящей ностальгии. Это напоминало не работу, а творчество — как в те годы, когда она впервые села за кульман и поняла, что линии могут быть живыми.

Она вспомнила сопромат в институте — бесконечные формулы, расчёты, зубрёжка, после которой голова гудела, а душа оставалась пустой. Здесь было иначе: её учили чувствовать, а не вычислять. И у неё получалось. Впервые за долгое время она не была худшей, не была лишней, не была той, кого терпят из жалости. Её показатели росли, инструкторы хвалили, коллеги — те, кто остался в программе, — смотрели с уважением. Даже Катя, с её рекламного щита, наверное, справилась бы с таким обучением, потому что тут не нужны были ни эпюры, ни интегралы, только умение слышать себя.

Марат появлялся редко — они учились в разных группах, пересекались только в столовой или в коридорах, обменивались короткими фразами, полными недосказанности. Он выглядел усталым, но довольным, и Алиса радовалась, что он тоже справляется. Иногда она ловила себя на мысли, что хочет рассказать ему о своих успехах, поделиться восторгом, но что-то останавливало — может быть, память о Лене, которая висела между ними невысказанным предупреждением, напоминанием о том, что даже у самых ярких звёзд есть свой срок.

И вот, спустя месяц, её вызвали к доктору Вишневской.

Она шла по знакомому уже коридору, переливающемуся мягким голубым, и думала о том, что теперь это её мир. Странный, пугающий, но её. И впервые за долгое время она не чувствовала страха перед будущим — только предвкушение, почти забытое, детское, как перед днём рождения, когда не знаешь, что подарят, но точно знаешь — подарят что-то хорошее.

Вишневская встретила её в том же кабинете с панорамными окнами, за которыми город лежал как на ладони, и Алиса снова поймала себя на мысли, что эти стеклянные стены, отделяющие её от людей внизу, теперь не пугают, а возвышают. Она — одна из тех, кто по ту сторону.

— Поздравляю, Алиса, — начала Вишневская без предисловий, жестом предлагая сесть. — Вы успешно завершили базовый курс обучения. Ваши показатели стабильно высоки, рейтинг вырос до 98%, и мы готовы предложить вам первый коммерческий контракт.

Она протянула планшет, на котором светились цифры: «Заказчик: отдел маркетинга FutureSense. Продукт: эталонная эмоция „радость“ для рекламной кампании „Эмо-браслет“. Гонорар: 500 000 рублей. Срок: 3 дня».

Пятьсот тысяч. Алиса смотрела на эти цифры и не верила. За три дня — столько, сколько она не зарабатывала за месяцы в архитектурном бюро. За эмоцию, которую она должна просто… почувствовать.

— Это… это очень много, — выдохнула она, и Вишневская улыбнулась — той своей холодной, профессиональной улыбкой, за которой невозможно было угадать, радуется она за Алису или просто констатирует факт.

— Вы этого достойны. Ваш дар — редкий, Алиса. Мы умеем его ценить. Но предупреждаю сразу: радость — одна из самых сложных эмоций для чистой генерации. В ней легко скатиться в фальшь, в слащавость, в ту самую «рекламную улыбку», от которой клиентам становится тошно. Нам нужна настоящая, живая радость. Та, что идёт изнутри. Вы справитесь?

Алиса кивнула, хотя внутри уже зарождался страх: а вдруг не справится? Вдруг тот самый дар, о котором говорит Вишневская, иссякнет в самый ответственный момент? Она вспомнила Бориса Ильича, его руку на своей ладони, и поняла, что будет думать о нём. О той благодарности, о том свете, который он зажёг в ней в хосписе. Это была настоящая радость — тихая, тёплая, не для рейтинга.

— Я справлюсь, — сказала она твёрже, чем ожидала.

Вишневская кивнула, что-то пометила в планшете и отпустила её, пожелав удачи.

Дома Алиса долго сидела в кресле, глядя на панораму города за окном, и пыталась понять, с чего начать. Пятьсот тысяч. Мать наконец-то сможет купить квартиру, о которой мечтала. Она сама сможет перестать считать каждую копейку. Это ли не радость? Это ли не повод чувствовать?

Она закрыла глаза и начала перебирать воспоминания, как чётки. Детство: она бежит босиком по лужам, мать кричит «простудишься!», а ей всё равно, потому что вода тёплая после дождя и пахнет свободой. Институт: она впервые видит свой проект на экране, идеально выверенные линии, правильные углы, и преподаватель говорит: «У вас талант, Алиса». Первая любовь: Антон, их первая ночь, его руки, его шёпот, обещания, которым не суждено было сбыться.

Воспоминания всплывали, но внутри было пусто. Совсем. Как в вымершем городе, где когда-то кипела жизнь, а теперь только ветер гуляет по улицам, поднимая пыль. Имплант у виска фиксировал показатели: радость — 23%, грусть — 14%, ностальгия — 31%. Ничего чистого, ничего эталонного.

Алиса открыла глаза, вскочила, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, далеко-далеко, бежали по своим делам люди — муравьи, не подозревающие о том, что где-то там, наверху, женщина в элитной квартире пытается выжать из себя радость за полмиллиона. И вдруг она вспомнила Бориса Ильича — не абстрактно, а конкретно: его морщинистую руку, накрывшую её ладонь, его голос: «Ты ещё живая, хоть и не чувствуешь этого. А живое всегда тянется к живому». И этот запах хосписа — смесь сухофруктов и тления. Он вдруг перестал быть страшным, потому что за ним стояла живая душа, готовая уйти, но дающая ей, Алисе, последний урок.

Слёзы выступили на глазах — не горькие, не отчаянные, а светлые, благодарные. И вместе с ними пришла радость — не та, громкая и рекламная, а тихая, тёплая, идущая из самой глубины. Имплант у виска запульсировал, фиксируя всплеск: 98% чистоты. Эталон.

Она открыла глаза и долго смотрела на своё отражение в стекле. Женщина с мокрыми щеками улыбалась ей — улыбалась по-настоящему, не для системы, не для рейтинга. Но где-то внутри, под этой улыбкой, уже зарождался холодок сомнения: а что, если в следующий раз Бориса Ильича не окажется рядом? Что, если для грусти, для страха, для любви ей придётся искать другие опоры, а они, эти опоры, будут таять, как снег на ладони?

Она отогнала эту мысль. Сегодня был день победы. Первый контракт выполнен, пятьсот тысяч скоро упадут на счёт, мать наконец-то перестанет вздыхать в трубку. Она достала телефон и набрала сообщение: «Мама, я справилась. Первый контракт. Пятьсот тысяч. Теперь мы сможем купить тебе квартиру».

Ответ пришёл через минуту: «Доченька, я так рада! Я всегда знала, что у тебя получится. Ты у меня такая талантливая, такая чувствительная… Я горжусь тобой».

Алиса смотрела на экран и улыбалась. Улыбка была настоящей — она чувствовала её губами, щеками, даже кончиками пальцев. Но когда она подняла глаза на своё отражение в тёмном окне, ей показалось, что глаза на этом отражении смотрят куда-то в пустоту, сквозь неё, сквозь стены, сквозь город, туда, где осталась опечатанная дверь в конце коридора.

Она отвернулась, включила на стене изображение звёздного неба, легла в огромную кровать и закрыла глаза. Завтра будет новый день, новый контракт, новая радость — по заказу. А послезавтра она поедет к матери, и мать перестанет бояться за неё, и всё будет хорошо.

Обязательно будет.

Ведь иначе зачем всё это?

Утром её разбудил звонок Марата. Голос у него был усталый, но в нём проскальзывали знакомые циничные нотки, от которых Алисе стало немного легче — будто рядом снова появился кто-то живой, не стеклянный.

— Ну что, звезда, — сказал он без предисловий. — Слышал, ты первый контракт закрыла. Поздравляю. А меня вот до контрактов не допустили. Вишневская говорит: «Марат, у вас талант, но ваши эмоции… они как сгенерированные нейросетью картинки. Красиво, но без души. Для рекламы сойдёт, а для премиум-клиентов нужен живой отпечаток. Риск, страдание, потеря себя. Вы — масс-маркет». И предложила техподдержку. «Цифровой профиль, — говорит, — у вас впечатляющий».

Он усмехнулся:

— Сплавили, думают. А мне оно и надо было. Буду теперь не чувствовать, а смотреть. Изнутри виднее. Ты главное — держись за живое. За то, что у тебя есть. Не забывай, я рядом.

Он отключился, а Алиса долго сидела, глядя на телефон, и думала о том, что Марат, при всём его цинизме, прав. Держаться за живое. Но что в её жизни осталось живого? Мать, которая смотрит на неё с тревогой, даже когда радуется? Книги отца, которые она расставила на полочке в новой квартире? Воспоминания о Борисе Ильиче, которые с каждым днём становятся всё более размытыми?

Экран телефона вдруг засветился снова — входящий видеозвонок от матери, и Алиса, помедлив секунду, всё же приняла вызов, потому что отказать сейчас, после всего, было бы слишком странно. На дисплее появилось знакомое лицо — осунувшееся, с вечно встревоженными глазами, но сейчас в них светилась такая неподдельная радость, что Алиса на мгновение забыла о пустоте внутри.

— Доченька! — голос матери звенел, переливался счастьем. — Я твоё сообщение прочитала, чуть с ума не сошла от радости! Пятьсот тысяч! За один контракт! Это же… это же невероятно! Я всем соседкам уже рассказала, они не верят, говорят, врут твои эмпаты, а я им: моя дочь врать не будет, она у меня честная, талантливая…

Алиса смотрела на мать, на её оживлённое лицо, на руки, которые теребили край платка, и пыталась улыбнуться в ответ, но улыбка выходила натянутой, чужой, и она видела это по тому, как мать вдруг замолчала на полуслове, как её лицо вытянулось, а радость в глазах сменилась чем-то другим — сначала недоумением, а потом испугом.

— Алиса… — голос матери дрогнул, стал тише. — Ты чего? Ты улыбаешься, а глаза… глаза пустые. Совсем пустые. Как у тех, кого показывают в новостях… у которых синдром выгорания. Это уже не первый раз я замечаю, доча. Что с тобой?

Алиса открыла рот, чтобы ответить, чтобы сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле, потому что мать была права — она и сама чувствовала эту пустоту, разрастающуюся внутри с каждым днём, и только сейчас, глядя в испуганные глаза матери, осознала это с пугающей ясностью.

— Всё хорошо, мам, — выдавила она наконец, и голос прозвучал сипло, будто чужой. — Просто устала. Работа… сама понимаешь, первый контракт, волновалась очень. Всё наладится.

Мать смотрела на неё ещё несколько секунд, и в этом взгляде было столько боли, что Алисе захотелось провалиться сквозь землю. Потом мать вздохнула, покачала головой:

— Ты береги себя, доченька. Деньги — это хорошо, но себя потерять — хуже нет. Ты помни, я тебя любой люблю.

И, не дожидаясь ответа, отключилась, оставив Алису одну с тихо пульсирующим экраном и ощущением, что внутри что-то треснуло — не больно, но необратимо.

Она подошла к окну, прижалась ладонью к стеклу и почувствовала холод — настоящий, живой, не цифровой. Он проникал сквозь стекло, сквозь кожу, сквозь интерфейс, добираясь до самого сердца. И сердце это билось. Живое. Настоящее. Ещё не проданное.

Пока ещё не проданное.

Она сжала пальцы в кулак, развернулась и пошла на кухню заказывать завтрак. Впереди был новый день, новый контракт, новая жизнь. И она должна была в этой жизни выжить. Не для системы — для себя. Для той девочки, которая когда-то бежала босиком по лужам и верила, что чувствовать — это просто.

Для неё.

Глава 7: «Те, кто выживает в темноте»

Первые месяцы после получения элитного статуса пролетели как в тумане — или как в ярком, праздничном сне, от которого не хотелось просыпаться. Алиса входила в новый ритм жизни, где каждый день приносил новые задания, новые эмоции, новые цифры на счету. Она научилась вызывать радость по заказу, грусть — по требованию, ностальгию — по щелчку пальцев, и система щедро вознаграждала её за это: рейтингом, деньгами, доступом к закрытым разделам базы данных, о которых она раньше даже не подозревала.

Но чем выше она поднималась, тем острее чувствовала одиночество.

Квартира была огромной, умной, идеальной, но в ней не слышалось ничьих шагов, кроме её собственных. Стены умели менять цвет, подстраиваясь под настроение, но не умели говорить. Голос из потолка желал доброго утра и спокойной ночи, но в этом голосе не было жизни — только безупречный алгоритм. Алиса ловила себя на том, что скучает по старой обшарпанной квартире, по скрипучим половицам, даже по красному треугольнику на потолке, который теперь казался почти родным.

Марат звонил редко — они оба тонули в своих контрактах, рейтингах и попытках удержаться на плаву. Иногда она встречала его в коридорах офиса, обменивалась парой фраз, но эти встречи становились всё короче, всё формальнее, и Алиса боялась признаться себе, что между ними вырастает стена — не из стекла, а из усталости и невысказанных слов.

Именно тогда она начала замечать других.

В столовой для эмпатов высшей категории — отдельном зале с мягким освещением и живыми растениями, где еда подавалась по индивидуальному заказу, — она впервые увидела их. Трое. Они сидели за столиком в углу, отгородившись от мира наушниками и планшетами, но что-то в их лицах заставило Алису замедлить шаг и всмотреться внимательнее.

Мужчина лет сорока пяти, с жёсткими чертами лица, короткой стрижкой и осанкой военного, который даже сидя за едой, казалось, готов в любую секунду вскочить и броситься в бой. Девушка чуть старше Алисы, с длинными светлыми волосами и глазами такого пронзительно-голубого цвета, что в них хотелось смотреть бесконечно, но при этом они были пустыми — нет, не пустыми, а отстранёнными, словно она смотрела не на мир, а куда-то глубоко внутрь себя. И парень, совсем молодой, почти мальчик, с нервными, дёргаными движениями, который то и дело поправлял очки и что-то быстро печатал в планшете, не отрывая взгляда от экрана.

Алиса уже хотела подойти, познакомиться, но что-то остановило её. Возможно, та невидимая стена, которую они выстроили вокруг себя, — стена, в которую не принято было стучаться.

Судьба решила иначе.

Через два дня, когда она возвращалась с очередного задания — корпоратив для менеджеров среднего звена, где нужно было транслировать «вдохновение», — лифт застрял между этажами. Алиса нажала кнопку вызова, подождала минуту, другую — и вдруг услышала голос за спиной:

— Бесполезно. Система перезагружается. Минут пять простоим.

Она обернулась. В углу лифта, прислонившись к стене, стоял тот самый военный из столовой. Вблизи он оказался ещё более жёстким, ещё более закрытым, но в его глазах мелькнуло что-то, что заставило Алису не испугаться, а наоборот, почувствовать странное облегчение.

— Вы… тоже здесь застряли? — спросила она глупость.

Он усмехнулся — криво, безрадостно, но усмехнулся.

— Я здесь работаю. Как и вы, судя по пропуску. Николай. — Он протянул руку, и рукопожатие оказалось крепким, сухим, почти болезненным, но Алиса не отдёрнула ладонь.

— Алиса.

— Знаю, — кивнул Николай. — Я видел ваши показатели. Радость, 98% чистоты. Редкость для новичков. Обычно на радости все проваливаются, лезут в слащавость, а у вас получилось по-настоящему. Я… я занимаюсь яростью.

Он сказал это так, будто признавался в страшном грехе. Алиса смотрела на него и не понимала: ярость? Зачем кому-то нужна чужая ярость?

— Тренинги для руководителей, — пояснил Николай, заметив её недоумение. — Лидерство, агрессивные продажи, управление конфликтами. Им нужна чистая, эталонная ярость, чтобы сотрудники учились на ней, как на образце. Я… я ненавижу это. Но у меня дочь. Редкое генетическое заболевание, поддерживающая терапия стоит бешеных денег каждый месяц. Я не могу уйти, даже если захочу. Это как чёрная дыра: сколько ни зарабатывай, всё уходит туда.

Он замолчал, и в этом молчании было столько боли, что Алиса почувствовала, как у неё самой сжимается сердце.

— А те двое? — спросила она осторожно. — В столовой, с вами…

— Света и Кирилл, — кивнул Николай. — Света — гений первой любви. Ей заказывают влюблённость для рекламы, для кино, для тренингов по отношениям. Она каждые две недели влюбляется в мужчин по заказу. Вживается в роль, чувствует, страдает, а потом… потом система стирает эту эмоцию, и она снова чиста для нового заказа. Знаешь, как имбирь между ролами, чтобы вкус не притуплялся? Вот и здесь так же. После каждого контракта им промывают память, обнуляют чувства, чтобы следующие были такими же яркими, как в первый раз. Только со временем промывать приходится всё глубже. Ася, та девушка, что погибла… она тоже через это прошла. Просто однажды стёрли слишком много, и ничего не осталось.

Алиса слушала и не верила. Ася не покончила с собой — её стёрли. Как ненужный файл, как запись, которая больше не пригодится. И каждый из них — Николай, Света, Кирилл — идёт по тому же пути.

— Кирилл — страх, — продолжал Николай. — Он работает на МЧС, моделирует панические атаки для обучения спасателей. У него самого панических атак — вагон, но он научился их контролировать, конвертировать в продукт. Только внутри у него уже ничего не осталось, кроме страха. Даже когда он не работает, страх всегда с ним. Он разучился бояться по-настоящему, зато научился продавать свою фобию по минутам.

Лифт дёрнулся и поехал дальше, но Алиса не заметила этого. Она смотрела на Николая и думала о том, что каждый из них — искалеченный человек, искалеченный именно тем, что умеет лучше всего.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спросила она, когда двери открылись и они вышли в коридор.

Николай остановился, повернулся к ней. В его глазах было что-то, чего Алиса не ожидала увидеть — надежда.

— Потому что вы ещё живая, — сказал он просто. — Я видел, как вы работаете. Вы не имитируете, вы чувствуете по-настоящему. Это редкость. И это… это убивает быстрее всего. Если хотите выжить — приходите в субботу ко мне. Адрес сброшу в личку. В девять вечера. Никому не говорите, просто приходите.

Он ушёл, не дожидаясь ответа, а Алиса осталась стоять посреди коридора, глядя ему вслед и пытаясь понять, что всё это значит.

В субботу, ровно в девять, она стояла перед дверью его квартиры — такой же элитной, как её собственная, но с одним отличием: на ней не было цифрового замка, только обычный, механический, с замочной скважиной. Алиса нажала кнопку звонка, дверь открылась, и Николай впустил её внутрь.

В квартире было темно. Совсем. Ни умного света, ни переливающихся стен, ни голосов из потолка. Только свечи — десятки свечей, расставленных на полу, на подоконниках, на столе, и в их неровном, живом свете лица сидящих в кругу людей казались незнакомыми, почти чужими.

Света сидела в кресле, поджав ноги, и смотрела на пламя свечи с таким выражением, будто видела его впервые. Кирилл — на полу, обхватив колени руками, и его нервные пальцы теребили край свитера. Кроме них, в комнате были ещё двое — мужчина и женщина, которых Алиса не знала, но в их лицах читалось то же, что и у остальных: усталость, смешанная с чем-то похожим на покой.