Гари Нор Эмпатия

Глава 4: «Запахуходящих»

Пробуждение в общежитии для участников программы оказалось труднее, чем она думала, — не потому, что кровать была неудобной или стены слишком тонкими, а потому что имплант, этот тихий сосед за стеной, пульсировал у виска с настойчивостью, напоминая, что она больше не одна в собственной голове. И первые несколько минут после открытия глаз Алиса просто лежала, глядя в белый потолок без единого пятнышка, без намёка на карту неизвестной страны, и пыталась понять, изменилось ли что-то внутри за эту ночь или всё осталось по-прежнему, только теперь за ней наблюдают.

Экран на стене загорелся сам, без команды, явив идеальное лицо виртуального ассистента из вчерашнего класса обучения: «Доброе утро, Алиса. Ваш коэффициент ночной регенерации: 73%. Качество сна: среднее. Рекомендуем выпить стакан воды и выполнить дыхательную гимнастику для оптимизации утреннего эмопотока». Она хотела ответить, что ей не нужны рекомендации от голограммы, но вовремя вспомнила: с системой лучше не спорить, особенно когда твой рейтинг ещё нулевой, а впереди — второй этап отбора.

За дверью комнаты её ждал коридор, переливающийся мягким голубым, и группа таких же, как она, прошедших вчерашнее тестирование. Среди них Марат, который сидел на подоконнике с видом человека, знающего что-то, чего не знали остальные; и Ася, та самая девушка с веснушками, что вчера благодарила её за поддержку; и ещё несколько лиц, которые Алиса уже начинала различать: высокая брюнетка с идеальной осанкой, нервный парень, постоянно грызущий ногти, пожилая женщина с добрыми глазами.

Доктор Вишневская появилась бесшумно, как всегда в белом халате, и её холодное красивое лицо не выражало ничего, кроме профессионального интереса к подопытному материалу.

— Сегодня у вас практическое задание, — начала она без предисловий, и голос её разнёсся по коридору, заглушая шёпот и шорохи. — Вы поедете в хоспис. Там находятся люди, которым осталось жить от нескольких дней до нескольких недель. Ваша задача — провести с ними день. Не играть, не притворяться, а именно быть рядом. Слушать, смотреть, реагировать. Система будет фиксировать ваши эмоции в реальном времени. На выходе каждый получит оценку чистоты сострадания. Лучшие двадцать процентов группы проходят дальше. Остальные — возвращаются к обычной жизни с возможностью повторной попытки через полгода.

Она сделала паузу, давая информации впитаться. Алиса почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой комок: хоспис, смерть, чужая боль — и это нужно не просто выдержать, а ещё и транслировать правильно, с нужным коэффициентом чистоты, словно она не человек, а прибор, измеряющий страдание.

В автобусе, который вёз их через весь город к окраине, где серые многоэтажки постепенно редели, уступая место промышленным корпусам и голым деревьям, Марат подсел к ней и заговорил тихо, почти не разжимая губ:

— Слушай меня внимательно. То, что она сказала про «быть рядом», — это ловушка. Если ты будешь просто сидеть и чувствовать, как тебе жалко этих стариков, твой рейтинг будет средним, может, чуть выше среднего. Но если ты сумеешь найти в каждом что-то своё, что-то, что зацепит лично тебя, — тогда система взвоет от восторга. Они ищут не просто сострадание, они ищут индивидуальный отклик. Твою боль, наложенную на чужую. Поняла? Алиса кивнула, хотя и не поняла до конца, потому что как можно накладывать свою боль на чужую.

Хоспис встретил их запахом сухофруктов, старого дерева и едва уловимой сладости, от которой щипало в носу. Такого Алиса не ожидала. Когда она спросила у медсестры, что это, та ответила просто:

— Это запах уходящих. Они начинают пахнуть иначе, знаете, как листья осенью — ещё живые, но уже тронутые тлением.

Алиса сглотнула и вошла внутрь.

Их распределили по палатам, и Алисе достался мужчина в самом конце коридора, в комнате с окном, выходящим в пустой сад, где ветер гонял по асфальту последние листья. Борис Ильич — так представился он, когда Алиса робко присела на краешек стула у его кровати, — оказался стариком с удивительно живыми глазами на испитом, жёлтом лице, и эти глаза смотрели на неё не с той обречённостью, которую она ожидала увидеть, а с любопытством, даже с какой-то хитринкой, будто он знал про неё что-то, чего она сама не знала.

— Ну, здравствуй, милая, — сказал он, и голос у него оказался неожиданно сильным, с хрипотцой курильщика, хотя курить ему, наверное, давно запретили. — Ты, стало быть, из этих, новых, которые чувства наши измерять пришли? Я в новостях видел. Про эмпатов. Забавно у вас там, в городе, всё перевернулось: раньше люди работали руками, потом головой, а теперь, выходит, душой работать надо?

Он усмехнулся, но без злобы, а скорее с доброй иронией старого человека, который уже ничего не боится и может позволить себе говорить правду.

Алиса не знала, что ответить, потому что он сформулировал именно то, что она сама чувствовала последние дни, но боялась признаться даже себе: работа душой — звучит красиво, но что остаётся от души, когда её превращают в инструмент? Вместо ответа она спросила, осторожно, боясь нарушить хрупкую тишину палаты:

— А вы кем были, Борис Ильич? До… до всего этого?

Старик оживился, приподнялся на подушках, и глаза его загорелись совсем по-молодому:

— Я? Учителем был. Сорок лет литературе детей учил. Достоевский, Толстой, Чехов — вот моя жизнь. А теперь вот лежу и думаю: научил ли я их главному? Чувствовать — не по программе, а по-настоящему? Ведь мы, старики, думали, что главное — знания передать, а оказалось, что знания без чувств — пустой звук. Вон вы, молодые, всё умеете, всё знаете, а плакать разучились. Или плачете только за деньги?

Этот вопрос ударил наотмашь, потому что Алиса вдруг поняла: она действительно не помнила, когда в последний раз плакала, не от жалости к себе, а просто так, от переполнявшего душу чувства. Она открыла рот, чтобы ответить, но слов не нашлось, и старик, заметив её замешательство, мягко накрыл её руку своей ладонью — сухой, горячей, с выступающими венами.

— Да ты не сердись, — сказал он тихо. — Я ведь не осуждаю. Я просто спрашиваю. Мы все тут, перед уходом, начинаем задавать вопросы, на которые при жизни не было времени. И знаешь, что самое страшное? Что ответы часто не радуют. Но ты ещё молодая, у тебя всё впереди. Только не потеряй главное.

— Что — главное? — выдохнула Алиса, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Способность чувствовать просто так. Без причины, без выгоды, без оценки. Как дети чувствуют. Как мы чувствовали, когда любили первый раз. Это нельзя купить, продать или измерить. Это или есть, или нет.

Они говорили долго, и время потеряло счёт. Имплант у виска пульсировал, фиксируя каждую эмоцию, но Алиса перестала обращать на это внимание, потому что Борис Ильич рассказывал о войне, о том, как мальчишкой нёс на руках раненого друга и тот умирал у него на плечах, шепча имя девушки, которую так больше и не увидел; о том, как после войны встретил любовь всей жизни и потерял её через десять лет, когда она сгорела от рака за три месяца; о том, как остался один, но не озлобился, потому что понял: жизнь — это не то, что с тобой случается, а то, как ты на это смотришь.

— Вот ты, милая, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, и его рука, сухая и горячая, снова накрыла её ладонь, — ты думаешь, что пришла сюда спасать меня своим состраданием, а на самом деле это я тебя спасаю. Потому что ты ещё живая, хоть и не чувствуешь этого. А живое всегда тянется к живому. Ты Достоевского читала?

Она кивнула, вспомнив стопку книг на полу в своей квартире, и он продолжил:

— Помнишь, у него: «Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил». Это про нас, про людей. Мы всё хотим быть или слишком хорошими, или слишком плохими, а надо просто быть. Быть и чувствовать. Без оценки, без рейтинга. Просто так.

В этот момент Алиса почувствовала, как внутри, где годами копилась пустота, что-то сдвинулось, треснуло, и через эту трещину хлынул свет — тёплый, почти забытый, тот самый, что она помнила из детства, когда отец читал ей «Белые ночи» и плакал в конце. Она смотрела на Бориса Ильича, на его жёлтое лицо, на руки в старческих пятнах, на капельницу, тянущуюся к вене, и думала о том, что этот человек, которому осталось жить, может, неделю, может, месяц, учит её, здоровую, полную сил, тому, что такое настоящая жизнь. Стыд — острый, жгучий, почти невыносимый — смешался с благодарностью и нежностью, и она вдруг заплакала. Просто потому, что не могла не плакать. И эти слёзы были солёными, тёплыми, живыми.

Имплант у виска ожил, будто дождался своего часа, но Алиса не обратила внимания. Она сидела, держа старика за руку, и плакала, а он гладил её по голове и приговаривал:

— Ну вот, ну вот, милая, прорвало. А то ходишь вся зажатая, как пружина. Плачь, плачь, это хорошо. Слёзы — они душу очищают.

И она плакала, и сквозь слёзы видела, как за окном ветер вдруг стих и последний лист, долго кружившийся на ветке, наконец оторвался и полетел вниз, плавно, почти торжественно, словно прощаясь с летом.

Очнулась она только через час, когда в палату заглянула медсестра и сказала, что время посещения закончено. Борис Ильич спал, улыбаясь во сне чему-то своему. Алиса осторожно высвободила руку, вышла в коридор и долго стояла у окна, глядя на сад, на серое небо, на редкие фигуры людей в халатах, и чувствовала внутри странную лёгкость, будто с неё сняли груз, который она таскала годами, даже не замечая его тяжести.

В комнате для сбора, куда стекались участники, было тихо. Кто-то сидел, уткнувшись в пол, кто-то переговаривался, и лица у всех были разные: у одних — опустошённые, у других — просветлённые, у третьих — застывшие в маске профессионального участия. Алиса искала глазами Марата. Она нашла его в углу, где он сидел с отсутствующим видом. Когда она подошла, он поднял на неё глаза и сказал тихо:

— У меня девяносто шесть процентов. Почти идеал. А знаешь, что я чувствую на самом деле? Ничего. Абсолютно ничего. Я просто сидел с одной бабушкой, слушал её рассказы про внуков, а сам в это время гнал через интерфейс эмулятор, подмешивал эталонные паттерны. Система в восторге. А я… мне кажется, я хуже, чем те, кто тут реально плакал. Потому что я превратил чужую смерть в спектакль.

Алиса смотрела на него и не знала, что сказать. Её собственный рейтинг она ещё не видела, но чувствовала, что сегодня, впервые за долгое время, сделала что-то правильно — не для системы, а для себя. И когда на общем экране появились результаты, она нашла свои цифры не сразу: 98% чистоты сострадания, лучший показатель в группе, а рядом примечание системы: «Зафиксирован уникальный эмоциональный комплекс: глубокая эмпатия с элементами катарсиса. Рекомендовано к занесению в базу эталонных реакций».

Алиса не обрадовалась. Она смотрела на экран и не чувствовала ничего, кроме горького понимания: Борис Ильич говорил правду. Душу не измерить процентами. Но система только что взвесила её слёзы, нашла их идеальными и выдала квитанцию — место в финале. Её живые, выстраданные слёзы стали просто билетом.

На обратном пути в автобусе она сидела у окна и смотрела, как за стеклом проплывают серые кварталы, как зажигаются первые фонари, как люди спешат по домам, и думала о том, что сегодня она прикоснулась к чему-то важному, к тому, что делает человека человеком, — к смерти, которая рядом, и к жизни, которая продолжается. А ещё она думала о Борисе Ильиче, о его глазах, о его словах про Достоевского и «широкого человека», и понимала, что этот старик, которого она, скорее всего, больше никогда не увидит, изменил в ней что-то навсегда.

В общежитии, уже ночью, когда стены светились мягким синим, а имплант тихо пульсировал в такт сердцу, она достала телефон и набрала сообщение матери: «Мама, я сегодня плакала. По-настоящему. Не по заказу. Просто так». И через минуту пришёл ответ: «Я знала, доча. Ты у меня чувствительная. Я горжусь тобой». Алиса смотрела на экран и улыбалась — грустно, светло, почти счастливо, и в этой улыбке не было ни грамма стекла, только тепло, только жизнь, только она сама — настоящая, какая бывает, когда перестаёшь бояться чувствовать.

А за окном шумел ночной город, и где-то там, в хосписе на окраине, спал старый учитель литературы, которому она была обязана этим вечером, этим возвращением к себе, этой надеждой, что не всё ещё потеряно. И если завтра система снова попытается превратить её в инструмент, она вспомнит его глаза, его руку на своей ладони, его слова: «Быть и чувствовать. Без оценки, без рейтинга. Просто так». Кто знает, может быть, это поможет ей остаться человеком. Хотя бы чуть-чуть.

Хотя бы сегодня.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.