Litres Baner
День слепого Валентина

Галина Полынская
День слепого Валентина

Глава 6

Наполнив в очередной раз бокал шампанским, Митра взял каталог. Разглядывая уже ставшее до боли знакомым лицо, молодой человек обратил внимание на маленькие буквы в самом низу страницы. Французская надпись гласила: «Карна, 16 век, Скандинавия». Митра разглядывал изображение и удивлялся собственному неприятию этого произведения искусства. «Хоть бы указали, где находится эта башка, в какой стране, – с тоской подумала он. – Анастасия ни за что не откажется от своей бредовой блажи…» И тут в голову Митры пришла идея, она была настолько простой, простой до гениальности, что он изумился и расстроился, что эта идея не пришла ему в голову раньше. Взяв черную телефонную трубку, он набрал номер художника и скульптора Жорика Вегелянского.

– М-да? – раздался не совсем трезвый голос Жоры.

– Жорик, это Митра.

– Привет.

Несмотря на дружелюбно прозвучавший голос Митры, Жорик сразу же протрезвел и насторожился.

– Чем обязан?

– У меня к тебе есть просьба. Ты не мог бы сделать копию скульптуры? С фотографии каталога?

– Копию? – Вегелянский явно занервничал. – Это зачем еще?

– Ничего незаконного, ты не подумай, – рассмеялся Митра, но его глаза остались неподвижными. – Настеньке очень понравилась одна скульптура и она во что бы то ни стало хочет ее иметь, только и всего.

– Большая скульптура? – нервозные нотки так и звучали в голосе художника.

– Да нет, с небольшой арбуз величиной. Это женская голова, довольно отвратительная на вид, но Настеньке нравится.

– Надо посмотреть, – нехотя промямлил Жорик. Связываться с опасным, как скорпион Митрой, Вегелянскому не хотелось даже по такому пустяковому поводу.

– Давай встретимся, – с готовностью сказал молодой человек, – завтра тебя утроит?

«Попробовало бы меня не устроить»! – со злостью подумал Вегелянский, а вслух сказал:

– Да, конечно, у меня завтра как раз свободный день.

– Я подъеду к тебе в мастерскую. И кое-что еще… не говори, пожалуйста, об этом разговоре Настеньке, это сюрприз для нее. До завтра, Жорик.

Митра положил трубку и ощутил приятную легкость после свалившегося груза неразрешимой проблемы. На душе сделалось так хорошо, что молодой человек решил распечатать еще одну бутылку шампанского. Тихонько, нараспев декламируя одно из любимых бодлеровских стихотворений, Митра направился к белой стойке.

…Пока в твоей душе есть страсти хоть немного,

Зажги свою любовь на пламеннике Бога,

Как слабый луч прильни к предвечному лучу!»

И ангел, грешника терзая беспощадно,

Разит несчастного своей рукой громадной,

Но отвечает тот упорно: «Не хочу!»

Митра трогательно любил Бодлера, особенно его «Цветы зла», испытывал легкую неприязнь к Данте и полнейшее равнодушие к Шекспиру и воспринимал Рембо, как симпатичного, бойкого педика, удачно раскрутившегося на деньги старого, сентиментального осла Верлена.

Он наполнил бокал и, заранее поздравляя себя с удачным решением дела, осушил его до дна. В этот момент на горизонте возникла Анастасия, ее лицо казалось беззащитным и беспомощным после сна.

– Налей и мне, – прошептала женщина, присаживаясь рядом с Митрой. – Ох, как же ты хорош, негодяй, как хорош! Ты бог! Ты Будда! Будда занимался сексом?

– Кто же правду скажет, – усмехнулся он и коснулся губами ее щеки. – Сегодня вечер в клубе, ты не забыла? Ты хотела еще какое-то заявление сделать…

– Ах, да! Совсем из головы вылетело! – лицо Анастасии мгновенно утратило свою беззащитность. – Сейчас переоденусь. Ты спустишься со мной?

– Пожалуй, – кивнул Митра.

Анастасия Александровна переоделась в элегантный брючный костюм горчичного цвета, тщательно причесала русо-пепельные волосы, обула на ноги такого же горчичного туфли, прихватила крошечную желтую сумочку и кокетливо улыбнулась Митре, ожидая одобрения.

– Ты великолепна! – Он терпеть не мог ее привычку подбирать обувь и аксессуары непременно в тон одежде. – Сразу в клуб?

– Сначала в бар зайдем, мне надо кое-кого увидеть.

Они вышли из роскошного пентхауза, и Анастасия нажала единственную кнопку со стрелочкой, указывающей вниз, на панели вызова лифта. Двери кабины раскрылись почти бесшумно. Войдя в светло-бежевое нутро лифта, Анастасия надавила на нижнюю из четырех кнопок.

– А кого ты хотела увидеть в баре? – Митра поправил золотую цепочку с крупным кулоном на шее Анастасии.

– Я договорилась о встрече со специалистом по скульптуре Скандинавии, – промурлыкала женщина, и пальцы Митры замерли, чуть касаясь цепочки, – попросила его собрать все возможное о моей девочке.

– Не понимаю, как можно называть трехголовое уродство «девочкой», – пожал плечами Митра и отвернулся.

Лифт остановился, двери раскрылись.

Они вышли в крытый ковровой дорожкой коридор. Подойдя к двери из темного дуба, Анастасия Александровна открыла ее и оказалась в небольшом помещении, интимно освещенном настенными светильниками и серебряными подсвечниками со свечами холодного розового цвета на столиках. Все помещение, выполненное в пепельной и серебряной гамме с дымчатыми портьерами на окнах, с прозрачными крышками столиков, покрытыми шитыми серебром скатертями, производило впечатление тихого, домашнего, уютного и очень дорогого места. Бар, как и весь дом, принадлежал Анастасии Александровне.

Как всегда, бар «Ненюфар» был полон и, как обычно, публика была солидной. Анастасия Александровна приветливо улыбнулась миловидной девушке метрдотелю и сказала:

– Сашенька, хороший ужин вон на тот столик, где сидит одинокий господин. И вино, какое он пожелает.

Прищурив глаза, Митра посмотрел на «одинокого господина». Длинная лошадиная морда, растрепанные давно нестриженые волосы, дешевые роговые очки и старый свитер болотного цвета. Господин сразу же активно не понравился Митре, да и как может вызвать симпатию старая, спившаяся, беспородная и еще очевидно крайне вредная по характеру лошадь.

– Это и есть твой знаток Скандинавии? – усмехнулся Митра.

– Он один из лучших специалистов!

– Такие специалисты обычно гроздьями заседают в дешевых пивнухах, – хмыкнул молодой человек.

– Порою ты бываешь невыносим! – процедила Анастасия и, выдав самую очаровательную улыбку, направилась к столику со скучающей клячей в болотном свитере. Митре ничего не оставалось, как последовать за нею.

– Добрый вечер, Петр Аркадьевич, – заворковала Анастасия. – Познакомьтесь, это Митра, мой близкий друг и поверенный. Митра, это Петр Аркадьевич.

Митра ограничился кивком и присел напротив.

– Митра? – цепкие голубые глаза Петра Аркадьевича совсем не подходили к флегматичной морде, с нею больше бы гармонировали методично и беспрерывно жующие челюсти. – Как интересно, это имя индийского бога солнца, редкое имя. Если не ошибаюсь, вы наполовину индиец, наполовину европеец?

– Да, – сухо кивнул молодой человек, наблюдая, как подошедший официант сервирует столик.

– Что вы будете пить, Петр Аркадьевич? – беспрерывно улыбаясь, спросила Анастасия.

– Бокальчик божоле был бы очень кстати, – ответил специалист по скандинавской скульптуре.

Митра ожидал услышать водку, коньяк, пиво на худой конец… «Не такой уж он конский хвост», – подумал молодой человек. Выбора напитка было достаточно для того, чтобы Митра стал внимательнее приглядываться к Петру Аркадьевичу.

– Костенька, – обратилась Анастасия Александровна к красивому, как кинозвезда, гомосексуалисту официанту, – бутылочку «Божоле Нуар» и шампанского. А тебе, Митра?

– Капучино.

Костик принес кофе, вино, шампанское, разлил напитки по бокалам и исчез.

– За провидение, что свело нас, Петр Аркадьевич! – улыбнулась Анастасия, и Митра едва сдержал ухмылку.

Чокнулись, выпили, искусствовед наложил в свою тарелку холодных закусок, салатиков и неторопливо принялся за еду, Анастасия же пожирала взглядом его.

– Ну, что же, – медленно произнес Петр Аркадьевич, откушавши грибного салата, – я узнал кое-что об интересующей вас скульптуре.

Анастасия вся подалась вперед и застыла.

– Это довольно своеобразное изображение скандинавской богини смерти Карны, скульптура датируется концом 15-го началом 16-го веков, редчайшая вещь пожалуй, единственная в мире, скорее всего, принадлежит какому-нибудь частному коллекционеру, потому что в музейных каталогах она нигде не заявлена. Я нашел кое-какие материалы, связанные с нею, это газетные вырезки, датированные пяти и восьмилетней давностью. В девяносто втором году «Карной» владел немецкий миллионер Генрих Кафман, известный коллекционер, ученый, специалист по античной мифологии, – он умер от какого-то нелепого пищевого отравления, что ли. После его смерти сын выставил «Карну» на аукцион, она была куплена то ли арабом, то ли турком за полмиллиона долларов. Позже она всплывала в Англии, в коллекции Рональда фон Стаурика. Пять лет назад фон Стаурик скончался, и теперь местонахождение «Карны» неизвестно.

– Звучит обнадеживающе, – улыбнулся Митра, – но ничего, найдем мы эту «Карну», Настенька, не беспокойся. Я, пожалуй, не стану вам мешать, мне пора.

– Ты не останешься? – голос Анастасии сделался сухим, как недельная корка хлеба.

– Нет, дорогая, – ласково улыбнулся Митра, поднимаясь из-за стола, – мне надо сегодня обязательно попасть домой.

– К своим прошмандовкам?! – Анастасии было абсолютно наплевать на то, что за столом сидит посторонний человек и с интересом прислушивается к разговору.

– Рад был познакомиться, Петр Аркадьевич, до завтра, дорогая.

Митра вышел из бара и поеживаясь, с наслаждением вдохнул острый морозный воздух. Он не забрал из апартаментов Анастасии своей куртки и вздрогнул от холода в одной рубашке. Сделав знак одному из стоявших у входа такси, мужчина сел в салон и назвал адрес.

Дома Митра сбросил ботинки и с хрустом потянулся, предвкушая душ и крепкий сон. Из спальни вышла длинноногая русалка-блондинка и, прищурив глаза, процедила:

 

– Наконец-то! Что, твои шлюхи сегодня в нерабочем состоянии? Решил обо мне вспомнить? Мерзавец!

Она скрылась в спальне, с грохотом захлопнув за собою дверь.

«Нет, кажется, я начинаю понимать педиков!» – с тихой злостью подумал Митра и, расстегивая пуговицы рубашки, направился в ванную.

Глава 6

Следователь центрального районного отдела Алексей Николаевич Поправко разводился долго и с наслаждением. После двадцати лет семейного ада и напрасных попыток зачать ребенка он решил избавиться от невыносимого бремени семейного счастья. Супруга Наталья закатила невероятный скандал в ответ на спокойную просьбу о разводе меланхоличного, невзрачного супруга, но Алексея Николаевича это уже мало заботило. Мысли о свободе грели его не хуже обогревателя «Терминатор», настырно рекламируемого в телемагазине. Его не пугал даже грядущий унизительный раздел нехитрого имущества и тесной двухкомнатной квартирки. Теперь оскорбления супруги, в былые времена, доводившие его до белого каления, разбивались о непробиваемую броню счастья следователя, как мелкие морские брызги о борт ледокола. Даже: «Мент поганый, до гробовой доски будешь за свой мизерный оклад перед начальством выстилаться, пока пулю в лоб не схлопочешь от какого-нибудь бандита!», больше не действовало на гражданина Поправко.

Добившись упорным трудом и настойчивостью нового штампа в паспорте, Алексей Николаевич с удовольствием принялся покупать у метро газету «Из рук в руки» и по пути на работу, просматривал варианты размена. Этим делом он занимался и в обеденный перерыв, и вообще в любую свободную минуту, молча удивляясь тому, сколько тихой радости может доставлять чтение куцых, малопонятных непосвященному глазу объявлений.

Дома он закрывался в отведенной ему комнатке и снова погружался в объявления, как самое увлекательное на свете чтиво, но дома процесс шел не так бойко, как в метро и на работе. В относительном одиночестве (в соседней комнате вынашивала планы мести бывшая супруга) Алексей Николаевич больше думал о прекрасном существе с неземным именем Аурика. Именно появление этой удивительной, хрупкой девушки с черными, шелковыми волосами и ясными, ярко-синими глазами, перевернуло всю жизнь Поправко.

Познакомились они весьма банальным, а, по мнению Алексея Николаевича, «поразительно судьбоносным» образом: он едва не сбил ее, выруливая со двора на работу на своей старенькой «Таврии». Как всегда Алексей Николаевич плелся со скоростью три километра в час, как вдруг, прямо под колеса выбежала девушка. Он так перепугался, что девушке самой пришлось успокаивать бравого служителя закона и предлагать помощь в транспортировке к ближайшей больнице. Когда шоковая пелена спала с глаз и Поправко узрел прямо перед собою ангельский лик в белой пушистой шапочке, у атеиста с рождения прорезалась вера в Бога и судьбу.

Трогательные ухаживания Коломбо совкового разлива быстро взяли крепость ангела Аурики, у которой оказалась вполне земная профессия тележурналиста и стабильная работа на маленьком московском кабельном канале.

Проводя все больше и больше вечеров в уютной (такой домашней!) квартирке Аурики за ароматизированным чаем и слойками с лимоном, Алексей Николаевич, или как звала она его – Лёшик, все чаще и чаще склонялся к мысли, что надо «развестись там и жениться здесь». И однажды он явился с шампанским, резиновым тортом а-ля «Птичье молоко», и напрямую предложил своему ангелу честную, не замаранную взятками руку и сердце, долгие годы верой и правдой служившее правоохранительным органам. Аурика растерялась, сказала, что еще не готова к такому решительному жизненному шагу и попросила дать ей время. Так как точный временной лимит указан не был, Лёшик с удвоенной силой принялся окучивать, вспахивать и засаживать цветами свою ниву любви, добиваясь скорейшего согласия обожаемого ангела.

В тот день Алексей Николаевич, как всегда купил у метро газету, приехал на работу и засел в своем маленьком, насквозь прокуренном кабинетике.

Вплоть до обеда ничего глобального не происходило, и Алексей Николаевич собирался, было, заварить чайку, как внезапно ворвался его помощник Алик Степцов, которого все сотрудники, включая вышестоящее начальство, называли Хосе Игнасио за удивительное сходство с абсолютно одинаковыми героями-любовниками мексиканского «мыла». Алик обладал влажными черными воловьими очами с длинными, кукольными ресницами, беззащитным носом-картошечкой, крупными чувственными губами и слегка удивленно приподнятыми черными бровями в мизинец толщиной. Ко всему этому богатству прибавлялась чуть смуглая кожа и лохматая копна черных кудрей. Но за глуповато-романтическим выражением этого лица скрывался умный и проницательный человек, умеющий грамотно использовать свою экзотическую внешность.

– Алексей Николаевич, – Алик выглядел невыспавшимся и слегка помятым, – нам новое дельце приплыло. Убийство.

– Минус еще один раб божий, – задумчиво произнес Поправко, разглядывая грязную пепельницу на столе. – Кто на этот раз?

– Ярославский Валерий Михайлович, один из ведущих сотрудников информационной службы НТВ. Вызов сделала его жена.

Перспектива провести вечер с Аурикой резко померкла.

– Поехали, – буркнул Алексей Николаевич, сердито посмотрев на пачку с чаем.

Алексей Николаевич уселся за руль своей «Таврии», рядом, на переднем сидении устроился Алик, сзади расположились Веня и Валя – «попугайчики-неразлучники» из следственной бригады. Эти двое маленьких щуплых, тихих паренька были так похожи друг на друга, что их частенько принимали за братьев.

– Этот, Ярославский, диктор? – поинтересовался Поправко, заводя простужено кашляющую машинюшку.

– Вроде нет, я не в курсе, – пожал плечами Алик. – Жена говорит, что дверь не взломана, в квартире порядок, все цело…

– Кроме супруга, – перед глазами Алексея Николаевича упорно маячило лицо Аурики.

С трудом припарковавшись у дома потерпевшего, Поправко выбрался из машины и окинул неодобрительным взором роскошный дом, стилизованный под сталинскую высотку. Служители закона поднялись на нужный этаж в ослепительно зеркальном лифте. На кислой физиономии следователя Поправко читалось такое ярое неприятие всей этой чуждой советскому человеку роскоши, что Алику показалось, вот-вот Алексей Николаевич вытащит из кармана гвоздик и нацарапает на девственной стенке лифтовой кабины что-нибудь емкое.

Дверь открыла высокая роскошная женщина в кашемировом брючном костюме. Она была такой красивой и такой спокойной и сразу не понравилась Поправко. Показав удостоверения и представившись, они вошли в квартиру.

– Здесь, в спальне, – голос женщины оказался хорошо поставленным, как голоса дикторов телевидения.

Войдя в спальню, Поправко принюхался. В душном, несколько дней непроветриваемом помещении воняло перегаром и сигаретным дымом.

– Ничего не трогали? – следователь подошел к кровати.

– Нет, что вы, я сразу же позвонила в милицию. – Женщина щелкнула зажигалкой и прикурила тонкую сигарету.

Разглядывая покойника, Поправко, с непонятно откуда взявшейся грустью, подумал, что у большинства бывших еще совсем недавно живыми людей на лицах остается именно удивление, будто они до самого конца так и не поняли, что с ними происходит.

Тихий Валя фотографировал тело, а Алексей Николаевич все рассматривал удивленное, симпатичное лицо и никак не мог оторваться, будто ожидал увидеть в широко распахнутых стеклянных глазах застывшее отражение убийцы.

– Ничего не пропало? – Поправко с трудом оторвал взгляд от покойника.

– Вроде ничего, – женщина медленно выдохнула сладковатый дым с запахом корицы.

– Так вроде или ничего? – Алексей Николаевича все больше и больше начинала раздражать эта спокойная вдова. – Как вас, кстати, зовут?

– Инна Вячеславовна Ярославская. – Она невозмутимо продолжала курить, без особого интереса наблюдая за происходящим. – У нас действительно ничего не пропало, дверь не взломана, она была заперта только на верхний замок – он защелкивается автоматически. Скажу сразу – я здесь ни при чем, утром, когда я уезжала к своей близкой школьной подруге, мой муж был жив, здоров и собирался на работу. У подруги я провела весь день, переночевала, вернулась сюда и обнаружила труп.

– Почему вы поехали к подруге? Поссорились с мужем? – от душного воздуха и мерзкого сладкого запаха сигарет Инны Вячеславовны, постепенно разболевалась голова.

– Ничего подобного, мы вообще очень редко ссорились, наши отношения были ровными, основанными на полном взаимопонимании, – голос женщины звучал сухо. – У моей подруги неприятности в семейной жизни, ее бросил любимый человек, она нуждалась в моей поддержке.

«Уж ты-то поддержишь! – хмыкнул про себя Поправко. – Твоего участия хватит только на то, чтобы помочь снять люстру, повесить веревку и пододвинуть табуретку!»

– Адрес подруги, пожалуйста, – подал голос Алик, все это время аккуратным детским подчерком писавший протокол.

– И еще, – сказала Инна Вячеславовна, продиктовав адрес, – мне смерть Валеры была совершенно не нужна. Мы были совладельцами телевизионного рекламного агентства «Холлигрант», а так же планировали совместный проект занимательных теленовостей со всего света. Проект был почти готов, теперь о передаче придется забыть. И с агентством теперь хлопот не оберешься. Так что в списке подозреваемых можете поставить меня в самом конце.

– Я бы не стал действовать столь опрометчиво, – Поправко ласково улыбнулся, склонив голову набок.

– Извините, – в спальню заглянул Веня, снимавший повсюду отпечатки, – можно труповозку вызывать? Вы закончили?

– Вызывай, – махнул рукой Поправко, а Инна поморщилась при слове «труповозка».

Осматривая квартиру, Алексей Николаевич невольно проникся красотою и богатством интерьера. «Вот в каком доме должна жить Аурика, – с грустной завистью подумал он, – моя нежная синеглазая Аурика, а не этот Гитлер в юбке… Где я слышал, что Гитлер был женщиной? Не помню… Кстати, надо допросить консьержей…»

Но допросить консьержей не получилось, работала другая смена, пришлось брать адреса-телефоны и общаться с Инной Вячеславовной, в ожидании труповозки. Мысленно переваривая все имеющиеся довольно скудные факты, Поправко заранее готовился к изжоге от очередного висяка. За годы службы он научился предчувствовать гиблые дела с экстрасенсорной точностью. И вот теперь, разглядывая удивленного покойника, ему хотелось даже извиниться перед ним за собственную беспомощность и за желание уйти на пенсию, которое настигло следователя Поправко именно у кровати Ярославского Валерия Михайловича.

Глава 7

Ирина и сама не могла себе объяснить, почему после разговора с восточным красавцем Митрой в душе у нее остался такой тяжелый осадок. Митра предлагал проводить ее до метро, но Ирина отказалась, возможно, в более резкой форме, чем ей хотелось бы.

Митра заказал еще один коктейль для Ирины, поцеловал ей руку и ушел. Потягивая горьковатый напиток через соломинку, женщина смотрела прямо перед собой остановившимся взглядом и пыталась понять, что же произошло? Что могло вызвать такое неприятие и отторжение к красивому, обходительному молодому поклоннику? «Почему он такой молодой и уже такой седой? – отрешенно подумала Ирина. – В конце концов, не мое дело, что могло стрястись в его жизни, ведь седеют не от старости, а от нервов, у некоторых уже в семнадцать седина пробивается…»

– И чего я к его волосам привязалась? – вслух сказала Ирина и поняла, что порядком напилась. Поставив бокал, она встала на ноги и неловко выбралась из кабинки.

На улице, среди шуршащих по снежно-слякотной дороге машин, среди хмельных, расплывающихся огней, смеющихся и курящих на ходу прохожих, Ирина растерянно топталась на одном месте и никак не могла сообразить, в какую сторону идти к метро. Пришлось спрашивать.

Осторожно ступая по скользкому тротуару, Ирина побрела в указанном направлении. Купив карточку, и пройдя через турникет, она едва не упала на вяло ползущих ступеньках эскалатора – в тепле женщину совсем развезло. Расстегнув непослушными пальцами пуговицы дубленки, она размотала шарф и оттянула ворот свитера. Стало немного легче.

Зайдя в вагон, Ирина присела на свободное место, и принялась разглядывать пассажиров. Отчего-то захотелось расспросить всех этих людей о том, счастливы ли они? Есть ли у них мужья-жены и не изменяют ли они, не уходят ли навсегда к кому-то другому…?

Смахнув слезы, Ирина услышала название своей станции и едва успела выскочить из вагона.

Уже подходя к своему дому, она увидела в окне четвертого этажа свет, это означало, что Павлик был дома. Его пассия жила на крошечной съемной квартирке вместе с бабкой, у которой мозги были полностью парализованы коммунизмом, и присутствие Павлика расценивалось как плевок общественной морали. Так что беглый муж был вынужден временами отдыхать от «призрака коммунизма» в тихой двухкомнатной квартирке вместе с экс-женой. Такие вечера были особенно мучительны для Ирины, каждый раз она надеялась, что Павлик ляжет спать с нею, а не на диване в зале, и утром никуда не уйдет. Но он вежливо желал ей спокойной ночи, стелил на диване и, если не уходил утром, то в обед – обязательно.

 

Ирина вставила ключ в замочную скважину, но дверь открыть не смогла – она оказалась запертой изнутри. Ладони женщины закололи мелкие иголочки нехорошего предчувствия. Она резко надавила на кнопку звонка и не отпускала ее до тех пор, пока дверь не открыли. На пороге стоял Павлик в полурасстегнутой рубашке.

– Можно войти? – процедила Ирина.

– Да, конечно, – промямлил он и посторонился.

Войдя в прихожую и положив розы на обувную тумбочку, Ирина сняла сапоги, дубленку и поискала взглядом свои тапочки. Их не было. За приоткрытой дверью спальни раздался какой-то шорох, и у Ирины потемнело в глазах. Она медленно развернулась к молчавшему Павлику и прошептала:

– Она… там?!

– Понимаешь, – проблеял он, – мы зашли ненадолго, просто, чтобы в тишине немного побыть, квартирная хозяйка совсем нас с ума сводит и вот… засиделись…

– Нельзя быть таким жестоким, Паша, – еще тише произнесла Ирина и, прихватив розы, босиком прошла на кухню.

Единственная вазочка, оказавшаяся там, была мала для длинных, холеных цветочных стеблей, но за большой хрустальной вазой пришлось бы идти в спальню, а там была эта… Поставив вазочку на обеденный столик, и прислонив розы к стене, она налила воды в чайник и зажгла газ. На кухне возник Павлик, его рубашка уже была заправлена в штаны, но вид все равно был не ахти… И вдруг Ирина увидела его совершенно иными глазами: грушевидная фигура с узкими плечами и женским задом, лицо провинциального ловеласа, все сплошь состоящее из водочных, винных и пивных мешочков, заметно редеющая шевелюра тусклых неопрятных кудрей, бегающие свинячьи глазки… Ирина смотрела на него и не могла оторваться.

– Какой ужас, – с улыбкой произнесла она, – как я могла быть такой слепой!

– Ирочка, кажется, мы уже давно все решили и не надо устраивать истерик! Я тебя прошу! И вообще, я давно хотел с тобой поговорить о размене квартиры!

– Чего?! – расхохоталась Ирина. – Это квартира моей матери и от этой жилплощади тебе не достанется ни сантиметра!

– Я здесь прописан и имею право! – Павлик сделал крошечный шаг назад.

– Вон отсюда! И лахудру свою прихвати! Я устала, а мне еще белье после вас стирать! А о квартире забудь, только через мой труп!

Что-то бормоча себе под нос об окончательно сбрендившей бабе, Павлик собрался и ушел вместе со свой пассией.

Поставив чайник на плиту, Ирина решила позвонить своей единственной близкой подруге, уж очень хотелось поделиться переполнявшими чувствами. С Викторией Ирина дружила уже лет пятнадцать. Вика – маленькая, худенькая, чернявая продавщица, которой и в сорок лет будут упорно давать не больше двадцати шести, преданно обожала Ирину, считая ее актрисой рангом никак не ниже Дорониной. Таская за собой двух восьмилетних, таких же чернявых близнецов, она старалась не пропускать ни одного Ирининого спектакля, а вечерами взахлеб делилась впечатлениями с пожилым замотанным мужем таксистом, которого меньше всего в этой жизни волновал театр.

– Да? – ответил женский голос после второго гудка.

– Вика, привет. – Ирина присела на табуретку. – Ты не очень занята?

– Нет, поболтаю с удовольствием.

– У меня тут такие новости!

– Хорошие или плохие? – сразу насторожилась Вика.

– Хорошие! Во-первых, я поняла, что мой неблаговерный самый обыкновенный козел, причем даже не горный! Наваждение прошло, представляешь?

– Ну, слава Богу! – с облегчением вздохнула Вика. – Сто раз тебе говорила: это ничтожество твоего старого башмака не стоит! Нет, ты серьезно? Это не минутное?

– Нет, не минутное! – на душе Ирины стало легко и весело. – Я увидела его совсем другими глазами! Он жалкое ничтожество, и надо еще подумать, кому повезло – его новой баабенке или мне! И еще, оказывается, у меня есть ослепительно красивый молодой поклонник с экзотическим именем Митра, сегодня он встретил меня у служебного входа с роскошными розами!

– Да ты что! – Виктория затаила дыхание. – И?

– Мы были в ресторане, – Ира решила немного приукрасить, – пили коктейли, мило так беседовали, он предложил мне сыграть в элитарном частном театре, и знаешь, сколько мне заплатят за один спектакль?

– Сколько? – Вика вообще перестала дышать.

– Пятьсот долларов! – победно произнесла Ирина. – За один выход на сцену!

– Вот это да! – выдохнула подруга. – С ума сойти! А как театр называется?

– Э… честно сказать, не знаю.

– Как это?

– Он не сказал…

– А какой хоть спектакль? – голос Вики снова стал настороженным.

– Да «Отелло», всего-навсего, я буду играть Дездемону.

– А… я уж было, подумала, может, что-нибудь непристойное, а так-то конечно… Повезло тебе, подруга! А придти нельзя?

– Я спрошу у Митры. – Но Ирина почему-то уже заранее знала, что его ответ будет отрицательным.

Рейтинг@Mail.ru