Полная версия:
Фиолетта – Развод в 55: Питайся Дошираками, Муженек!
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Борис Петрович? — я произнесла это громко. Громче, чем требовала ситуация.
Валя замерла с ножом над батоном. Леночка на раздаче чуть не пролила компот. Вся кухня обратилась в слух.
— Ты чего, Галь? — Борис осекся, его рука, уже тянувшаяся к корзинке с хлебом (пустой, кстати), замерла в воздухе. — Какое еще «Борис Петрович»? Свои же.
Я сделала два шага вперед, преграждая ему путь к плите. Половник я держала перед собой, как гвардеец держит алебарду на посту.
— Свои у нас дома, в семейном альбоме остались, — мой голос был ровным, сухим и профессионально-холодным. — А здесь — режимный объект. Территория пищеблока. Посмотрите на табличку на двери, Борис Петрович. Там ясно написано: «Посторонним вход воспрещен». Даже начальникам отделов. Даже в итальянских туфлях.
Борис моргнул. Его кадык дернулся. Я видела, как в его глазах медленно, со скрипом проворачиваются шестеренки. Он не верил. Просто не мог поверить, что я, его Галочка, выставляю его за дверь перед лицом подчиненных.
— Галь, ну ты чего… — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, перекошенной. — Перестань. Я голодный как собака. Со вчерашнего дня ничего нормального не ел. Жанна там… в общем, давай без сцен. Положи мне рассольника, я быстро перехвачу и уйду.
— Рассольник — в зале, — я указала половником на дверь, ведущую в общий зал. — Там линия раздачи. Там подносы. Там общая очередь.
— В очередь? — Борис даже привстал. Его лицо из бледного стало пятнисто-красным. — Ты мне предлагаешь стоять в очереди с грузчиками? Мне? Начальнику логистики? Галя, ты в уме?
Я подошла вплотную. От него пахло кайенским перцем и какой-то кислятиной — видимо, та самая «чистка лимфы» давала о себе знать. А от меня пахло тридцатью годами безупречного сервиса, который он только что променял на смузи.
— Борис Петрович, — я понизила голос, но в нем прорезался металл. — Спецобслуживание для «членов семьи директора кухни» аннулировано в связи с ликвидацией семьи. Вы теперь — рядовой потребитель. Такой же, как Вася из литейного или тетя Шура со шваброй. Льготы закончились. Домашняя подливка — тоже.
— Ты… ты мне это серьезно? — прошипел он, косясь на поварих, которые уже не скрывали своих ухмылок. — Из-за какой-то глупости ты меня позоришь на весь завод?
— Позорите себя вы сами, Борис Петрович, когда приходите побираться туда, где вас больше не ждут. Уходите. Или я сейчас вызову охрану и зафиксирую нарушение санитарных норм посторонним лицом в стерильной зоне.
Борис открыл рот, собираясь что-то выкрикнуть, но взгляд мой был таким, что он подавился словами. Я не была его женой в этот момент. Я была Заведующей Производством Галиной Ивановной Котовой, женщиной, которая пережила трех директоров завода и два дефолта.
Он резко развернулся, едва не задев плечом полку с кастрюлями.
— Ну и подавись своим рассольником! — бросил он через плечо.
— Приятного аппетита, Борис Петрович! — громко крикнула я ему в спину. — Вторая касса свободна!
Дверь за ним захлопнулась с такой силой, что половники на стене жалобно звякнули.
В кухне повисла пауза. А потом Валя громко, со вкусом выдохнула:
— Ух, Галина Ивановна… Ну вы и выдали. Прямо как на партсобрании. Видали, как у него глаз задергался?
Я ничего не ответила. Я подошла к раковине и подставила руки под холодную воду. Они дрожали. Совсем чуть-чуть, но я это видела. Тридцать лет я накрывала ему этот чертов стол. Тридцать лет я следила, чтобы его тарелка была самой горячей, а кусок мяса — самым мягким. Вырвать эту привычку из себя было всё равно что снять кожу без наркоза. Но я сделала это.
— Леночка, — позвала я раздатчицу. — Иди на линию. Сейчас вторая смена повалит. Следи за порциями. И… — я сделала паузу, вытирая руки. — Когда Борис Петрович подойдет, положи ему рассольника из самого низа котла. Там, где одна гуща из перловки. Пусть жует. Чистое сознание требует тщательного пережевывания.
Я вышла в зал через боковую дверь. Огромное помещение гудело, как растревоженный улей. Рабочие в синих и серых спецовках, инженеры в светлых рубашках, бухгалтерия в трикотаже — все они двигались вдоль алюминиевых перил раздачи.
И я увидела его.
Борис стоял в самом конце очереди, зажатый между двумя огромными парнями из прессового цеха. Парни были потные, шумные, от них пахло металлической стружкой и табаком. Борис, в своем отутюженном пиджаке, выглядел среди них как декоративный пудель, случайно попавший в вольер к волкодавам.
Он держал пластиковый поднос — желтый, с неотмываемым пятном от чьего-то вчерашнего гуляша. Его лицо было каменным, но я видела, как он то и дело поправляет галстук, словно тот его душил.
— Глянь, Петрович в очереди стоит! — донесся до меня чей-то зычный голос. — Чё, Борис Петрович, Галка из дома выгнала? Пришлось к народу спускаться?
Вокруг раздался хохот. Грубый, простой, рабочий смех. Борис не ответил. Он смотрел прямо перед собой, на спину рабочего, но его уши пылали пунцовым цветом.
Я встала за стойку кассы, прямо напротив него, хотя это была не моя работа. Я хотела видеть это. Я хотела досмотреть этот спектакль до конца.
Очередь двигалась медленно. Борис переминался с ноги на ногу. Я видела, как он втягивает носом воздух. В зале пахло вкусно — мы сегодня постарались. Перловый суп на говяжьей косточке, золотистый минтай в кляре, пюре с маслом. Для человека, который с утра пил только «огненную воду» с перцем, это должно было быть настоящей пыткой.
Когда он, наконец, дошел до Леночки, он выглядел так, будто провел смену у мартена.
— Рассольник… и пюре, — выдавил он, не глядя на девушку.
— Хлеб брать будете? — звонко спросила Лена, следуя моей инструкции.
Борис замялся. Я видела борьбу в его глазах. Жанна наверняка запретила ему «дрожжевой яд». Но голод — это не Жанна. Голод — это инстинкт.
— Два куска, — буркнул он.
Я пробила чек.
— С вас семьдесят восемь рублей, Борис Петрович. Сдачи не будет, поищите мелочь.
Он поднял глаза на меня. В них была такая концентрированная ненависть, смешанная с отчаянием, что мне на миг стало его жаль. Но только на миг. Я вспомнила, как он отодвинул мою утку. Как он назвал мой труд ядом.
— Держи, — он бросил на стойку сторублевку. — Оставь себе. На новые половники.
— Мы чаевых не берем, — я аккуратно отсчитала сдачу и положила на блюдце. Медью. Чтобы он подольше собирал её своими дрожащими пальцами. — У нас всё строго по ведомости.
Борис сгреб монеты, едва не уронив поднос, и быстро пошел в самый дальний угол зала. Он сел спиной ко всем, низко наклонившись над тарелкой.
Я смотрела, как он жадно, почти не жуя, проглотил первую ложку супа. Моего супа. Из низа котла. Где одна перловка и соленые огурцы.
— Приятного аппетита, Боренька, — прошептала я, чувствуя, как внутри меня медленно, по капле, выкипает старая боль, оставляя место для чего-то нового. Для холодной, расчетливой силы.
Я обвела взглядом зал. Мой завод ел. Мои люди были сыты. А мой бывший муж впервые за тридцать лет узнал истинную цену бесплатного обеда.
Это было только начало. Вторая смена только заступала на дежурство, а мой «Месяц домашней выпечки» уже зрел в планах, обещая Борису Петровичу такие круги ада, о которых не писал даже Данте. Только в моем аду пахло не серой, а ванилью и корицей. И это было гораздо, гораздо мучительнее.
Глава 7
Сквозь стекло кассовой будки зал столовой казался аквариумом, наполненным мутной водой и усталыми рыбами в синих спецовках. Гул сотен голосов, звон алюминиевых вилок о тарелки, шарканье подошв по линолеуму — эта симфония общепита была моим ежедневным саундтреком уже тридцать лет. Но сегодня я слушала её иначе. Сегодня в этом оркестре была солирующая партия, за которой я наблюдала с мстительным, холодным интересом.
В самом дальнем углу, у окна, за которым серый ноябрьский ветер гонял по двору обрывки газет, сидел начальник отдела логистики Борис Петрович.
Он сидел ссутулившись, втянув голову в плечи, словно пытался спрятаться за спиной широкоплечего фрезеровщика, уплетающего двойную порцию макарон. Передо мной лежал журнал кассового учета, но глаза мои были прикованы к этому углу.
Я видела, как Борис взял вилку. Дешевую, штампованную, с гнутыми зубцами — такую, какой невозможно наколоть ничего тверже вареной морковки. Он подцепил котлету.
О, я знала эту котлету. В нашей технологической карте она проходила под кодовым названием «Изделие мясосодержащее № 2». Мы готовили её строго по ГОСТу, утвержденному для бюджетного питания: сорок процентов говядины второго сорта, двадцать процентов свиной обрези, а остальное — хлеб, вымоченный в воде, и панировочные сухари. Честная, сытная, но абсолютно бездушная еда.
Борис надавил вилкой. Котлета не брызнула соком, как те, что я жарила ему дома из трех видов парного фарша, добавляя колотый лед и капельку сливок для нежности. Нет, заводская котлета глухо прогнулась и разломилась, обнажив серую, пористую структуру, в которой белели вкрапления непромешанного батона.
Я видела, как дернулся его кадык. Он поднес кусочек ко рту, понюхал. Наверное, искал привычный аромат мускатного ореха или свежего чесночка. Но «Изделие № 2» пахло только жареным маслом и честностью.
Он положил кусок в рот. Сделал жевательное движение. Замер.
В моей голове, как на кинопленке, пронеслось воспоминание: прошлая суббота. Борис сидит на кухне в одних трусах, довольный, розовый после душа, и макает кусок домашней котлеты «по-киевски» в растопленное масло. «Галочка, — говорит он с набитым ртом, — это не еда, это песня. Тебе надо памятник поставить при жизни. Из сливочного масла».
Сейчас памятник рухнул.
Борис проглотил комок с явным трудом, тут же схватился за стакан с компотом из сухофруктов. Компот у нас тоже был «по норме» — сахара минимум, цвет бледно-коричневый, вкус — как воспоминание о лете, которое давно прошло.
Он поднял глаза и встретился со мной взглядом через весь зал. В его серых глазах плескалась такая детская, искренняя обида, что мне захотелось рассмеяться. Он всерьез считал, что я нарушила некий вселенский договор. Как я могла? Я, которая знала каждый изгиб его кишечника, каждая прихоть его вкусовых рецепторов, я подала ему... это?
«Ешь, Боря, ешь, — мысленно прошептала я, постукивая ручкой по столешнице. — В хлебе много витаминов группы Б. Для нервов полезно. А нервы тебе понадобятся».
Он отодвинул пюре — синюшное, на воде, без единого грамма сливочного масла. Ткнул ложкой в рассольник. Перловка там была жесткой, «аль денте», как любят говорить в модных ресторанах, но здесь это означало лишь то, что крупу не допарили.
Это был его выбор. Он хотел «легкости». Он хотел уйти от «кухонного рабства». Добро пожаловать в свободный мир, где еда — это просто топливо, а не акт любви.
Внезапно входная дверь столовой распахнулась с таким грохотом, будто в неё ударили тараном. Сквозняк ворвался в душный зал, принеся с собой запах морозной свежести, дорогой кожи и чего-то неуловимо мужского, крепкого, настоящего.
На пороге стоял Павел Егорович.
Фермер. Поставщик. Человек-гора.
Ему было пятьдесят восемь, но это были не те пятьдесят восемь, что у Бориса — с одышкой и страхом перед холестерином. Это были годы, выкованные в работе на земле. Павел был в расстегнутой дубленке, под которой виднелся толстый шерстяной свитер грубой вязки. Его лицо, обветренное, с глубокими морщинами у глаз, светилось здоровьем и уверенностью хозяина жизни.
Разговоры за ближайшими столиками стихли. Женщины из бухгалтерии, сидевшие у окна, синхронно выпрямили спины и поправили прически. Павел действовал на женский пол как магнит — от него веяло надежностью, той самой, по которой тоскует любая баба, уставшая тащить всё на себе.
Он не стал брать поднос. Он не встал в очередь. Он прошел через зал широким, хозяйским шагом, держа в руках увесистый крафтовый сверток, перевязанный бечевкой.
— Галина Ивановна! — его бас перекрыл звон посуды. — Принимайте стратегический запас!
Он подошел прямо к моей будке, но не стал наклоняться к окошку, а обошел стойку и встал рядом, у линии раздачи. Леночка, которая только что флегматично плюхала пюре в тарелки, замерла и зарумянилась, как сдобная булочка.
Я вышла из-за кассы.
— Павел Егорович, — я улыбнулась, и эта улыбка не имела ничего общего с той дежурной гримасой, которую я носила всё утро. — Вы сегодня рано. Мы поставку только к четвергу ждали.
— Для казенных нужд — к четвергу, — он с грохотом опустил сверток на прилавок из нержавейки. Бумага тут же промокла, явив миру содержимое. — А это — лично для заведующей. Эксклюзив.
Он развернул бумагу.
На прилавке лежала вырезка. Не просто мясо — произведение искусства. Темно-рубиновая, влажная, с тонкими, как паутинка, прожилками жира. Парная говядина, которая еще утром гуляла по лугу. От неё пахло молоком и силой. На фоне наших серых котлет этот кусок мяса выглядел как бриллиант в куче щебня.
— Вырезка, — выдохнула Валя, выглядывая из кухни. У неё, профессионала, глаза загорелись хищным огнем. — Красота-то какая… Павел Егорович, это ж грех такое на котлеты пускать!
— Какие котлеты, Валентина! — Павел махнул своей огромной ладонью. — Это мясо требует нежности. Его только на карпаччо или на медальоны с кровью. Я как увидел этот отруб, сразу про Галину Ивановну подумал.
Он повернулся ко мне. Мы стояли близко. Я чувствовала исходящий от него жар — он был горячим, как печь. Я невольно поправила воротничок кителя, ощущая себя вдруг не «товарищем заведующей», а женщиной. Маленькой женщиной рядом с большим мужчиной.
— Галина Ивановна, — он чуть наклонился, заглядывая мне в глаза. Его глаза были карими, с веселыми золотистыми искорками. — Вы сегодня какая-то другая. Сияете. Прямо расцвели, ей-богу.
Я усмехнулась, но щеки предательски потеплели.
— Скажете тоже, Павел Егорович. Смена тяжелая, пар, жара… Это у меня давление, наверное.
— Нет, — он покачал головой, и его взгляд скользнул по моей фигуре, затянутой в белый халат. — Это не давление. Это свобода. Видно, скинули какой-то лишний балласт с плеч? Осанка стала — королевская.
Краем глаза я увидела движение в углу зала. Борис. Он привстал со стула, не выпуская из руки вилку. Его шея вытянулась, как у гусака. Он не слышал всего разговора, но он видел мясо. И он видел, как Павел смотрит на меня.
— Балласт, говорите? — переспросила я, глядя Павлу прямо в глаза. — Можно и так сказать. Провела, так сказать, оптимизацию производства. Избавилась от неликвидных активов.
Павел рассмеялся. Смех у него был густой, рокочущий, идущий из самой грудной клетки.
— И правильно! Такая женщина, как вы, Галина Ивановна, достойна только парного продукта. Высшего сорта. А не этого… — он брезгливо кивнул в сторону подносов с заводской едой, — …силоса.
Он произнес слово «силос» с таким пренебрежением, что я невольно прыснула.
— А что поделать, Павел Егорович. ГОСТы. Диетическое питание. Некоторые вот нынче, — я повысила голос, чтобы он долетел до дальнего угла, — предпочитают именно силос. Говорят, от него легкость в организме образуется. Летать хочется.
Павел перестал смеяться. Он медленно повернул голову и посмотрел туда, куда смотрела я. На Бориса.
Борис сидел, вцепившись в стол. Он был бледен, жалок в своем дорогом пиджаке, с недоеденной хлебной котлетой перед носом. На фоне Павла — мощного, витального, пахнущего зимой и мясом — мой бывший муж казался картонной куклой, которую забыли убрать под дождь.
Павел, конечно, знал Бориса. Нефтегорск — город маленький. Но сейчас он смотрел на него как на пустое место. Как на ошибку природы.
— Мужики нынче измельчали, Галина Ивановна, — громко сказал Павел, снова поворачиваясь ко мне. — Всё за модой гонятся. Сельдерей жуют, смузи всякие хлебают. Тьфу! Смотреть тошно. От такой еды не мужик получается, а трава перекати-поле. Дунет ветер — и нет его.
— Ваша правда, — согласилась я, чувствуя, как внутри разливается сладкое, горячее торжество. — На траве далеко не уедешь.
— Вот именно! — Павел ударил кулаком по ладони. — Настоящую женщину, Галина Ивановна, надо удерживать не легкостью, а весом. Авторитетом! И мясом. На парном мясе надо жизнь строить, а не на воде с лимоном.
Я увидела, как Борис дернулся, словно получил пощечину. Он знал про воду с лимоном. Это была цитата из его новой «библии», которую ему читала Жанна. Откуда Павел знал? Или это просто мужская интуиция?
Павел вдруг накрыл мою руку, лежащую на прилавке, своей ладонью. Его рука была огромной, шершавой, теплой. Это было прикосновение не коллеги, не партнера. Это была заявка.
— Галина Ивановна, — его голос стал тише, интимнее, но от этого пробирал еще глубже. — Я в пятницу кабанчика забиваю. Молодого, молочного. Хочу вас пригласить.
— На забой? — я вскинула брови, не убирая руки.
— Ну зачем же на забой. На дегустацию. Приезжайте ко мне на ферму вечером. Я баню истоплю, шашлык сделаю правильный. Из шеи. Замариную в луковом соке, как вы учили. Посидим, поговорим… о технологических картах.
Это было настолько прямолинейно, настолько по-деревенски грубо и одновременно честно, что у меня перехватило дыхание. Борис тридцать лет ходил вокруг да около, намекал, юлил. А этот просто пришел и сказал: «Я хочу тебя накормить». Для повара это высшая форма флирта.
Я посмотрела на Бориса. Он встал. Его лицо пошло красными пятнами. Он смотрел на руку Павла, накрывающую мою ладонь. В его руке алюминиевая вилка начала медленно изгибаться. Зубцы разошлись в разные стороны.
— Я подумаю, Павел Егорович, — ответила я, глядя на Павла, но зная, что Борис слышит каждое слово. — Хорошее мясо — это всегда заманчиво. А то, знаете ли, устала я от полуфабрикатов. Хочется чего-то настоящего.
— Вот и договорились, — Павел просиял. Он, кажется, даже не заметил Бориса. Или сделал вид. Для него в этом зале существовала только я и кусок вырезки.
Он убрал руку, но тепло осталось на моей коже.
— Мясо Вальке отдайте, пусть в холодильник уберет. А лучше — домой заберите. Негоже казенным духом такой продукт портить. До пятницы, Галина Ивановна!
Он подмигнул мне, развернулся и пошел к выходу. Его шаги гулко отдавались в притихшем зале. Он шел как ледокол, раскалывающий серую обыденность.
Когда дверь за ним закрылась, в столовой повисла звенящая тишина. Слышно было только, как звякнула упавшая на пол вилка.
Я посмотрела в угол. Борис стоял над своим столом. Вилка валялась у его ног, скрученная в узел. Он смотрел на меня с такой смесью ненависти, ревности и голода, что мне стало жутко. Но страха не было. Было только презрение.
Он не доел котлету. Он вообще больше не притронулся к еде. Резко развернувшись, он схватил свой поднос и пошел к окну мойки. Он шел дерганой, нервной походкой, совсем не похожей на тот вальяжный шаг, с которым он входил сюда полчаса назад.
Я проводила его взглядом.
— Валя! — крикнула я в кухню.
— Да, Галина Ивановна! — Валя выскочила, вытирая руки, глаза у неё горели восторгом. Она всё видела.
— Мясо — в мой личный сейф. И… — я сделала паузу, глядя на спину уходящего Бориса. — Начинай замешивать тесто. Дрожжевое. Сдобное. На опаре.
— Булочки? — догадалась Валя.
— Они самые. С ванилью. И корицы не жалей. Завтра с утра весь административный корпус должен пахнуть так, чтобы у некоторых товарищей, сидящих на диете, желудок к позвоночнику прилип.
— Сделаем, Галочка! — Валя подмигнула. — Устроим им газовую атаку. Ароматическую!
Я взяла в руки сверток с мясом. Он был тяжелым, влажным. Настоящим.
— Силос, значит, — пробормотала я, вспоминая слова Павла. — Ну что ж, Борис Петрович. Вы выбрали свой рацион. Теперь не жалуйтесь, что зубы сводит.
Я посмотрела на часы. Обед заканчивался. Борис возвращался в свой кабинет, где его ждал пустой желудок и отчеты Савельева. А меня ждал вечер пятницы. И впервые за долгое время я подумала не о том, что приготовить мужу, а о том, какое платье надеть. Может быть, то зеленое, бархатное? Оно отлично будет смотреться на фоне огня в камине.
Глава 8
Сверток с мясом, который Павел Егорович так небрежно бросил на стойку раздачи, был тяжелым, как слиток золота, и таким же ценным. Я несла его в свой кабинет, прижимая к груди, и чувствовала через крафтовую бумагу прохладу парной говядины. Для кого-то это был просто кусок еды, но для меня, человека, который тридцать лет воюет с поставщиками за каждый процент жирности и свежести, это был символ. Символ того, что в мире еще остались настоящие вещи. Не суррогаты, не "идентичные натуральным" заменители, а честная, кровавая, живая плоть.
На кухне царило возбуждение, похожее на гул в курятнике, куда случайно забрел породистый бойцовый петух. Поварихи, обычно к этому часу уже уставшие и вялые, сейчас летали между мойкой и плитами с удвоенной энергией.
— Галина Ивановна! — Валя возникла у меня на пути, вытирая мокрые руки о передник. Глаза у неё блестели так, будто она сама только что выиграла в лотерею. — Ну скажите, вы поедете? В пятницу? Кабанчик-то... это ж не просто так. Это, считай, официальное приглашение в новую жизнь!
Я остановилась у двери своего кабинета.
— Валя, у тебя бигус дотушился? Или ты решила, что сплетни — лучшая приправа к капусте?
— Да какой бигус, Галочка! — отмахнулась она, понизив голос до заговорщического шепота. — Весь завод видел, как Борис ваш... ну, бывший... чуть вилку не проглотил от злости. А Павел-то! Как он на вас смотрел! Как на крем-брюле, ей-богу.
Я усмехнулась. Сравнение с крем-брюле мне польстило, хотя я, скорее, ощущала себя добротным стейком прожарки медиум — с корочкой, но с огнем внутри.
— Мясо я убрала в сейф, — сказала я громко, чтобы слышали и Леночка, и посудомойка тетя Шура. — Это стратегический резерв. А про пятницу... Поживем — увидим. У нас сейчас задача поважнее. Послеобеденная уборка и подготовка к завтрашнему дню.
Я скрылась в кабинете, плотно прикрыв дверь, чтобы отсечь гул голосов. Здесь, в моем маленьком царстве, пахло бумагой, сушеным лавровым листом и моим любимым кремом для рук. Я бережно развернула бумагу. Вырезка была совершенной. Темно-рубиновая, бархатистая. Я переложила её в свой личный небольшой холодильник, который стоял под столом. Там, рядом с бутылкой кефира и баночкой меда, этот кусок выглядел как корона Российской Империи в сельпо.
Борис.
Я подошла к окну. Мой кабинет находился на первом этаже, но цоколь был высоким, поэтому я могла видеть парковку перед административным корпусом как на ладони. Ноябрьский день в Нефтегорске короток: небо уже наливалось свинцовой синевой, ветер гнал по асфальту сухие листья и обрывки полиэтилена. Унылый пейзаж. Идеальная декорация для драмы абсурда, в которую превратилась моя жизнь.
К парадному входу подкатила машина. Не наши заводские «Лады» и не старые «Тойоты» среднего звена. Это был белая, хищная «Тесла», чистая до неприличия на фоне заводской грязи.
Жанна.
Я узнала её машину сразу. Борис пару раз проговаривался, что «новый менеджер по кадрам ездит на такой тачке, что директору впору завидовать». Папина дочка? Или кредитная рабыня успешного успеха? Теперь это не имело значения. Теперь это была карета скорой помощи для моего голодающего мужа.
Дверь административного корпуса открылась. На крыльцо вышел Борис.
Даже отсюда, через двойной стеклопакет и пятьдесят метров серого пространства, я видела, как он ссутулился. Пиджак, который утром сидел на нем как влитой, теперь казался мешковатым, словно Борис за эти полдня действительно «сдулся», выпустив весь воздух самоуверенности. Он зябко поёжился, поднял воротник. Ветер трепал его редеющие волосы, но он не обращал внимания. Его взгляд был прикован к белому автомобилю.
Жанна вышла из машины. На ней было светлое пальто — безумие для промзоны — и огромные солнцезащитные очки, хотя солнца в нашем городе не видели уже недели две. В руках она держала не корзинку с пирожками, не термосумку с горячим обедом. Она держала высокий прозрачный стакан с трубочкой и какой-то маленький пластиковый контейнер.
Я прижалась лбом к холодному стеклу. Мне нужно было это видеть.
Борис спустился к ней почти бегом. Так бежит собака, которую забыли покормить утром, и вот, наконец, хозяин вернулся. Он не обнял её. Он сразу протянул руку к стакану.
Жанна что-то сказала ему, улыбаясь своей фирменной, «просветленной» улыбкой, и передала «еду».
Я прищурилась. Содержимое стакана было густого, болотно-зеленого цвета. Цвета застоявшейся воды в пожарном пруду. Цвета тоски. Цвета плесени.
Смузи.
Я знала этот рецепт. Борис как-то, еще до своего ухода, пытался прочитать мне лекцию о пользе хлорофилла. Сырой шпинат, стебель сельдерея, спирулина (водоросли, по-нашему — тина), вода и, возможно, половинка зеленого яблока для кислинки. Ни грамма жира. Ни калории тепла. Холодная, склизкая масса, которая должна «питать клетки», но при этом вгоняет желудок в депрессию.
