Евгений Коломеец Измена

Много времени это не займет – дом рядом. Оттуда сразу домой. Если попросить оперативников, они возмущаться будут. Скажут, опять их отвлекают по всякой ерунде, у них свои дела, свои раскрытия. Сам же следователь может провести обыск – закон позволяет.

Он принял решение. Нашёл в деле контактный телефон супруги Матросова. Цифры набрал, трубку подняли после третьего гудка.

– Здравствуйте, Альбина Петровна, – сказал он официальным, спокойным тоном. – Вас беспокоит следователь Чернов, я веду дело вашего мужа.

В трубке повисла тишина. Потом сухой, холодный голос ответил:

– Что вы хотите?

Чернов почувствовал в этом голосе сталь. Жена чиновника это не простая женщина. Она привыкла, что к ней обращаются с почтением, а не с вопросами от следователей. И, видимо, уже включила схему защиты.

– Я хотел бы к вам домой заехать на несколько минут, – продолжил он. – Вы сейчас дома?

– Дома. А зачем?

– По телефону не буду говорить, – вежливо, но твердо ответил Чернов. Через пару часов заеду и всё объясню. Это не займет много времени. Пожалуйста, убедительная просьба: никого не приглашать, никуда не уходить. До встречи.

Он положил трубку, не дожидаясь ее ответа. Быстро, пока решимость не угасла, Чернов открыл компьютер, вызвал шаблон документа – постановление о производстве обыска. Застучал по клавишам, вписывая фамилию, адрес, обоснование: «в целях обнаружения предметов и документов, имеющих значение для уголовного дела, а также имущества, на которое может быть обращено взыскание в счет возмещения вреда, причиненного преступлением». Формулировка из отчета. Трашков будет доволен – ещё один обыск в статистику.

Он распечатал постановление, подписал, поставил печать. Потом надел пиджак, проверил бланки протоколов, ручку, фотоаппарат на телефоне. Вроде бы всё.

Солнце светило Чернову прямо в глаза, когда он вышел из подъезда следственного отдела. Он прищурился, прикрыл лицо ладонью и на мгновение замер, привыкая к свету после полумрака кабинета. Весеннее барнаульское небо было удивительно чистым – ни облачка, ни дымки, только высокая, бесконечная синева, какая бывает в мае, когда лето ещё не наступило, но было достаточно тепло.

Настроение, вопреки всему, немного улучшилось. Странное дело: душный кабинет, лампы дневного света, запах остывшего кофе и старых бумаг – всё это давило, высасывало силы. А тут – живительный ветер, тепло солнечных дней, шум машин и голоса прохожих. Чернов глубоко вздохнул, чувствуя, как легкие наполняются чистым, не затхлым воздухом. Он достал ключи, прошёл к своей машине – серебристому «RAV-4», который стоял на служебной парковке в тени старого тополя.

Чернов сел за руль, завёл двигатель – мотор заурчал ровно, надёжно. Он включил магнитолу погромче, почти на всю. Из динамиков рванула гитарная стена звука – снова «Kreator», тяжёлая, агрессивная музыка, под которую его мысли становились четкими, а нервы – стальными. Он выехал на дорогу, лавируя в потоке, и направился по хорошо знакомому маршруту.

Дом на улице А. Петрова возник перед ним минут через двадцать. Это был один из тех новых, элитных домов, что выросли в Барнауле за последние десять лет – девятиэтажка из светлого кирпича, с остекленными лоджиями, видеодомофоном и ухоженной придомовой территорией. Двор был асфальтирован, стояли аккуратные скамейки, качели для детей, клумбы с яркими цветами. У подъезда – шлагбаум, на парковке – дорогие иномарки. Всё говорило о деньгах, статусе, о том, что живут здесь люди, привыкшие к комфорту и безопасности.

Чернов припарковал свой «RAV-4» у обочины, между черным «Lexus» и серебристым «BMW». Его машина на их фоне выглядела скромно, почти бедно. Он вышел, поправил пиджак, проверил, на месте ли папка с бумагами. В душе было муторно, тягуче, как перед неприятной, но неизбежной процедурой. Он знал: этот обыск – капля в море формальностей, бюрократический танец, где каждый делает вид, что занимается важным делом, а на самом деле все просто гонятся за цифрами в отчетах. Но от этого знания легче не становилось. В конце концов, в квартире – женщина, муж которой сейчас в изоляторе, и неизвестно, что их ждет завтра, через неделю, через год.

Он вошёл в подъезд. Здесь пахло новизной, бетоном и чуть-чуть дорогой парфюмерией – из чьей-то квартиры, видимо, тянуло цветочно-мускусным ароматом. Лифт поднял его на третий этаж. Коридор был светлым, с ковровой дорожкой на полу и зеркалами на стенах. Квартира Матросовых находилась прямо напротив лифта – тяжелая, дубовая дверь с золотистой фурнитурой.

Чернов позвонил. Внутри раздалась приятная, музыкальная трель, похожая на начало какой-то классической мелодии. И тишина. Он подождал несколько секунд, нажал снова. Никто не открывал. Он уже хотел нажать в третий раз, когда за дверью послышалось шарканье – мягкое, неспешное, словно человек в тапках не спеша шёл по паркету. Потом раздался тяжелый, глубокий вздох – почти стон. Потом щелчок замка, лязг цепочки, и дверь приоткрылась.

– Здравствуйте, – сказал Чернов, стараясь говорить спокойно и вежливо. – Следователь Чернов. Это я вам звонил.

Женщина стояла в дверях, придерживая рукой край халата. Ей было лет сорок, не больше. На ней был яркий, малиновый халат с длинным ворсом, похожий на те, что продают в дорогих магазинах постельного белья. Тёмные волосы, чуть взлохмаченные, будто она только что откинулась с подушки или провела по ним рукой. Лицо ее было покрыто толстым слоем косметики, которая в этот поздний час выглядела неуместно, почти театрально: подведённые глаза, тональный крем, яркая помада. Но за этой маской скрывались быстрые, испуганные глаза – глаза человека, который пытается контролировать ситуацию, но контроль ускользает.

Она мяла в руках угол полотенца, белого, махрового, словно надеялась, что ткань впитает в себя всю тревогу, всё напряжение, которое сейчас разлито в воздухе. Вся её поза – чуть согнутые плечи, выставленная вперед нога, словно она готова в любую секунду захлопнуть дверь, говорила о том, что она только что пила кофе или делала вид, что пьёт, и теперь застигнута врасплох.

– Проходите, – сказала она, и голос прозвучал вяло, безжизненно, как будто слова вытаскивали из неё клещами. – Вы надолго?

Чернов перешагнул порог. Он вошел в просторную прихожую и сразу ощутил запах спиртного. Не резкий, не пьяный, а какой-то приглушенный, будто кто-то выпил несколько часов назад и теперь запах выветрился, остался лишь легкий, сладковатый дух коньяка или дорогого виски. Он огляделся: кожаная обувница, зеркало в тяжелой раме, вешалка, на которой висело несколько мужских и женских курток. Пол – паркетная доска темного цвета. Обстановка в квартире явно говорила, что здесь живут люди обеспеченные. Не олигархи, но выше среднего, гораздо выше.

– Надеюсь, что быстро, – ответил он, проходя в зал.

Комната, куда он вошёл, была просторной, светлой, с высокими потолками. На полу ламинат под светлое дерево. На окнах тяжелые, изумрудные, с золотыми кистями шторы. Мебель – темная, массивная, явно из дорогих гарнитуров. На стене висел большой плазменный телевизор, который занимал почти половину стены. В углу стоял кожаный диван чёрного цвета, такой большой, что на нем могли уместиться пять человек. И повсюду – безделушки, статуэтки, фарфоровые кошки, рамки с фотографиями. Всё как у людей, которые хотят показать свой достаток, но не имеют вкуса, или имеют, но какой-то избыточный, перегружённый.

Из динамиков телевизора лилась музыка. Чернов прислушался: знакомый голос известного певца, тот самый шлягер, который гремел по всем радиостанциям: «что ж ты фраер сдал назад». Чернов невольно усмехнулся. Какая ирония. Фраер. Сдал назад. В этой квартире, где муж-чиновник только что сдал назад всю свою жизнь, переехав человека на переходе.

– Что будет теперь с мужем? – спросила Матросова, и в её голосе прозвучала нервозная, почти детская беспомощность.

Чернов обернулся к ней. Она стояла у входа в зал, все так же комкая полотенце. Глаза её бегали по комнате, не останавливаясь ни на чём.

– Завтра всё решится, – уклончиво ответил он. – Сейчас мне нужно провести обыск в вашей квартире.

Глаза Матросовой округлились. В них вспыхнуло сначала недоумение, потом обида, потом гнев. Она выпрямилась, насколько позволял халат, и голос ее зазвенел:

– Это с какой стати? Что вы собрались искать здесь? Я буду звонить адвокату!

– Пожалуйста, – ответил Чернов вежливо, без тени раздражения. – Это ваше право, Альбина Петровна. Можете звонить.

Она с вызовом посмотрела на него, потом достала из кармана халата телефон — дорогой, в золотистом чехле. Пальцы её дрожали, когда она набирала номер. Она ждала, прижав трубку к уху, и лицо её то бледнело, то розовело. Наконец, кто-то ответил.

– Игорь Анатольевич, – заговорила она быстро, нервно. – Тут следователь пришёл, говорит, обыск будет. Это законно? Он вообще имеет право? Что мне делать?

Она слушала ответ несколько секунд, потом кивнула, хотя адвокат не мог её видеть.

– Да, он здесь. Сейчас. – Она протянула телефон Чернову. – Возьмите.

Чернов взял трубку и сразу представился, четко, по-военному:

– Следователь Чернов.

В ответ раздался знакомый, спокойный, чуть с хрипотцой голос:

– Приветствую, Алексей Владимирович, опять нам повезло – поработаем вместе.

Чернов узнал этот голос. Игорь Редькин, адвокат, с которым он сталкивался уже не раз по различным делам. Человек опытный, но не агрессивный, умеющий договариваться, знающий, что в работе следователя тоже есть свои сложности. От этого стало легче. Всё-таки работать со знакомым адвокатом гораздо лучше – меньше гадостей можно от него ожидать, меньше подстав, больше профессионального взаимопонимания.

– Добрый вечер, Игорь Анатольевич, – ответил Чернов с облегчением. – Я тут обыск провожу, разумеется, формальный. Начальство требует. Ничего страшного для ваших клиентов нет.

– Хорошо, – в голосе адвоката послышалась лёгкая усмешка. – Я сейчас Альбине Петровне объясню и успокою её. А что завтра? У моего клиента срок заканчивается.

– Я договорился с конвоем, его завтра ко мне привезут, – ответил Чернов, прикрывая рот рукой, чтобы Матросова не слышала каждое слово. – Надо будет подойти часам к десяти, там на месте всё и обсудим.

– Намёк понял, – засмеялся адвокат. – Тогда до завтра. Пусть Альбина Петровна телефон возьмёт.

Чернов передал трубку Матросовой. Она прижала ее к уху, слушала, кивая головой. Лицо её постепенно разглаживалось, плечи опускались. Наконец, она сказала:

– Хорошо. Так и сделаю.

Она отключилась, положила телефон на стол и посмотрела на следователя без прежней враждебности, но с усталой покорностью.

– Можете проводить, – сказала она тихо.

Чернов дал ей в руки постановление о производстве обыска. Она быстро прочитала его, не вникая, только ища знакомые слова «законно», «в присутствии понятых» – потом кивнула и отложила в сторону.

– Вы что понятых будете приглашать?

– Можно без понятых. Применю фотофиксацию.

Следователь медленно прошёл по всем комнатам. Их было три – просторная гостиная, спальня с огромной кроватью и деревянным изголовьем, кабинет, где стоял компьютер, письменный стол, книжные шкафы. Везде чисто, но налёт запустения: на столе в кабинете – недопитая кружка с чаем, чайная ложка, пачка печенья. В спальне — смятая подушка, накинутое на спинку стула платье.

– Ищете что-то конкретное? – спросила Матросова. Голос её был неестественно бодрым, словно она играла роль радушной хозяйки, показывающей дом гостю.

– Искать ничего смысла нет, – ответил Чернов, останавливаясь у телевизора в зале. Он повернулся к ней, внимательно глядя в глаза. – Мне придётся изъять у вас один какой-нибудь ценный предмет.

Она удивленно подняла бровь.

– Например, этот телек, – продолжил Чернов, кивнув на огромную плазму, занимавшую половину стены. – Я впишу его в протокол обыска и тут же передам вам на ответственное хранение. А вы мне напишете расписку, что получили его обратно. Пусть суд потом решает его судьбу.

Матросова смотрела на него, пытаясь понять логику. В её глазах мелькнуло сомнение, потом понимание: формальность. Бумажная волокита. Никто не собирается забирать у неё телевизор. Это просто игра.

– А суд точно будет? – спросила она, и в её голосе прозвучала странная смесь надежды и страха.

Чернов покачал головой.

– Вы все эти вопросы решайте со своим адвокатом, – ответил он спокойно, но твердо. – Он вам всё сам пояснит. Я следователь и не даю юридических консультаций.

Он сел за журнальный столик, на котором лежал глянцевый журнал о дизайне интерьеров, и стал заполнять бланк протокола обыска. Писал аккуратно, разборчиво, внося каждую цифру, каждую букву. В комнате было тихо, только за окном изредка проезжали машины, да где-то вдалеке лаяла собака.

– Паспорт есть на него? – спросил Чернов. – Мне нужно номер записать.

Она кивнула и вышла из комнаты и вернулась через минуту с паспортом на телевизор, в котором были указаны серийный номер, модель, технические характеристики.

Он закончил писать и протянул протокол Матросовой.

– Ознакомьтесь и распишитесь, где галочки.

Она взяла листы, приблизила к глазам – видимо, зрение было не очень, но очки она не носила, и прочитала содержание. Чернов терпеливо ждал. Наконец, она кивнула, взяла ручку и расписалась в нужных местах. Подпись получилась мелкой, дрожащей, почти неразборчивой.

Чернов сделал несколько фотографий на свой телефон для фототаблицы. Телевизор крупным планом, общий план комнаты, протокол на столе. Потом сложил подписанные листы в папку и уже собрался уходить, как вдруг вспомнил: расписка. Он совсем забыл про расписку.

– Хорошо, что вспомнил, – пробормотал он, доставая из папки чистый лист бумаги и ручку. – Пишите расписку, текст я продиктую.

Матросова села за стол, оправила халат, поправила волосы – жест, показывающий, что она пытается взять себя в руки. Чернов продиктовал стандартный текст: «Я, Матросова Альбина Петровна, получила от следователя Чернова А.В. на ответственное хранение следующее имущество: телевизор марки...», и так далее. Она писала медленно, выводя каждую букву, как школьница, которая боится сделать ошибку. Потом поставила подпись и протянула лист и ручку Чернову.

Он взялся за ручку, но она неожиданно выскользнула из пальцев, упала на пол и, звякнув о ламинат, закатилась под чёрный кожаный диван.

– Чёрт, – выругался Чернов, наклоняясь.

Он опустился на колени, засунул руку под диван, нащупывая ручку. Пальцы коснулись сначала пыли – толстого, серого слоя, какого-то комка, потом металлического корпуса ручки. Он подтянул ее к себе и в этот момент заметил что-то ещё, блеснувшее в полумраке под мебелью.

Серёжка. Золотая, в форме круга, с прозрачным камнем нежно-зелёного цвета. Камень был чистым, светлым, играл в лучах солнца, которые проникали сквозь щель между штор. Серёжка лежала на пыльном ламинате, в полуметре от стены, будто закатилась туда давно и лежала, дожидаясь своего часа.

Чернов выпрямился, держа в одной руке ручку, а в другой серёжку. Он повертел её перед глазами. Работа хорошая, проба, наверное, высокая. Камень очень красивый, выглядит дорого. Он поднял глаза на Матросову.

– Чего она здесь валяется? – спросил он. Вопрос был риторическим, но он задал его, чтобы посмотреть на её реакцию.

Несколько секунд – тишина. Матросова сделала шаг вперед, и Чернов заметил, как дернулась её бровь – сначала левая, потом правая, нервный, непроизвольный тик. Она посмотрела на серёжку, потом на Чернова, потом снова на серёжку. Её лицо стало меняться на глазах. Сначала искреннее недоумение. Потом понимание. Потом – что-то, похожее на ужас. Настоящий, глубинный, животный ужас. Ее губы приоткрылись, веки дрогнули, щеки побледнели даже под слоем тонального крема.

Напряжение в квартире стало осязаемым. Оно зазвенело, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Чернов замер, не спуская с неё глаз. В голове уже заработал профессиональный механизм: «что-то не так. Она боится не факта находки, а чего-то другого. Чего?»

И вдруг Матросова улыбнулась. Широко, неестественно, театрально. Улыбка разлилась по её лицу, как трещина на стекле – сначала тонкая, потом расходящаяся во все стороны. Она засмеялась, коротко, нервно, и голос ее стал игривым, почти кокетливым.

– Ах, это! – воскликнула она с облегчением, с наигранной бодростью. – Моя. Моя серьга. Потеряла, наверное, когда убиралась. Вы знаете, эта проклятая пыль... Она везде, сколько ни убирайся...

–Ваша? – переспросил Чернов, глядя ей прямо в глаза. Он явно чувствовал, что она врёт. Ложь была написана на ее лице, в этих дергающихся бровях, в этом фальшивом смехе, в том, как она избегала его взгляда.

– Ну да, моя, – повторила она, уже менее уверенно.

Он поднёс серёжку ближе к свету, покрутил, осмотрел застежку. Целая. Камень на месте. Дорогая вещь, таких в магазинах не купишь за тысячу рублей. Он смотрел на нее и думал: «Интересно, где же вторая?»

– У вас есть пара? – спросил он тихо, почти ласково.

Матросова замерла. Улыбка сползла с её лица, как старая краска с фасада дома, оставляя голую, серую, неприкрытую тревогу. Она заморгала, часто-часто, словно в глаза попала соринка. Рот приоткрылся, но звука не последовало.

– Должна быть, – наконец промямлила она, и голос её стал тихим, невнятным, как у ребенка, который оправдывается перед строгим родителем. – Дома где-то. Я не помню.

– Найдите, пожалуйста, – спокойно попросил Чернов. Он не повышал голоса, не давил, но в его тоне было что-то, от чего Матросова вздрогнула.

– Но... – она посмотрела вокруг, растерянно, будто надеялась, что вторая серьга сама выпадет из воздуха, свалится с люстры, выкатится из-под ковра. – Я не уверена... может быть, она...

– Я подожду, несите, – сказал Чернов, положив найденную серёжку на стол перед собой.

Матросова вышла в спальню. Чернов услышал, как она открывает ящик комода – один, второй, третий. Шуршание, стук, тишина. Потом шаги в прихожую – щелкнула вешалка, зашуршала ткань, зазвякали металлические плечики. Она перетряхивала карманы курток и пальто. Потом снова шаги в спальню, потом в кабинет.

Чернов стоял у окна и смотрел во двор. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени. На детской площадке играли двое малышей, рядом стояла мать с коляской, разговаривала по телефону. На лавочке сидели старушки – три тени в платках, о чём-то судачили. Обычный двор, обычные люди. Интересно, кто из них, глядя сейчас на это окно, догадывается, что внутри разыгрывается маленькая трагикомедия?

Прошло несколько минут. Наконец, Матросова вернулась. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени, которых не было полчаса назад. Губы сжались в тонкую нитку. Она вошла в зал и остановилась, не зная, куда деть руки.

– Не могу найти, – сказала она тихо, почти шёпотом.

– Давно? – спросил Чернов, не оборачиваясь.

– Что?

– Давно потеряли?

– Не помню, – ответила она, и в голосе её была обреченность.

Чернов вздохнул, подошёл к столу, взял серьгу. Он даже сам не понял, почему решил её не возвращать. Внутренний голос, тот самый профессиональный нюх, который не раз спасал его в сложных делах, подсказывал: здесь что-то нечисто. Эта женщина не просто потеряла серьгу. Она боится. И боится она не того, что следователь заподозрит ее в краже. Она боится чего-то другого.

– Серёжку я пока оставлю у себя, – сказал он ровным, бесстрастным голосом, который он использовал, когда сообщал людям неприятные новости. – Временное изъятие, до выяснения обстоятельств. Как только вы принесёте вторую и мы убедимся, что это действительно ваша собственность, то я её верну.

Матросова побледнела ещё сильнее. Она открыла рот, но сначала не смогла выдавить ни звука.

– Но как же... – начала она, и голос её дрогнул, сломался, как тонкая ветка. – Это же моя вещь! Вы не имеете права! Я буду жаловаться!

Чернов поднял на неё глаза. Спокойные, внимательные, не мигающие.

– Вы утверждаете, что серёжка ваша, но не можете предъявить вторую, – объяснил он терпеливо, как учитель, который в десятый раз повторяет правило. – Более того, ваш муж находится под следствием, и у нас есть основания полагать, что это имущество добыто преступным путём. Поэтому я изымаю вещь до выяснения обстоятельств. Как только вы докажете право собственности, я верну.

– Как я докажу? – спросила она, и в голосе ее слышалась уже не надежда, а пустота.

– Принесёте вторую, – повторил Чернов, аккуратно кладя серёжку в конверт, который достал из папки. – Покажете. Если серьги окажутся парой, ваша проблема решена. Приходите в отдел, получаете своё украшение обратно. Всё просто.

Матросова смотрела на него, на конверт, на свои руки, которые дрожали. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала. Чернов видел, как она перебирает в голове варианты: позвонить адвокату, закричать, заплакать. Но ничего не выбрала. Просто стояла, вцепившись в край халата.

– Всё, – сказал Чернов, направляясь к выходу. – Обыск окончен. Благодарю за сотрудничество.

Он вышел в прихожую, Матросова шла за ним, как тень, не произнося ни слова. Он уже взялся за ручку двери, когда она вдруг сказала:

– До свидания.

Голос был пустым, механическим. Чернов кивнул, попрощался, открыл дверь и вышел на лестничную клетку. Дверь за ним захлопнулась, щёлкнул замок.

Альбина Петровна не двигалась с места несколько минут после того, как дверь закрылась. Она стояла в прихожей, глядя на темную деревянную дверь, и слышала, как удаляются шаги следователя. Потом она вздохнула, глубоко, судорожно, как человек, который только что избежал утопления, но всё ещё не уверен, что спасён.

Потом, словно что-то вспомнив, она бегом бросилась в спальню.

Там, на комоде, стояла фотография в серебряной рамке. Снимок, сделанный на корпоративе в администрации: её муженек, Сергей Петрович Матросов, в дорогом костюме, с бокалом в руке, стоит в окружении коллег. Справа от него – молодая привлекательная особа лет тридцати. У нее длинные светлые волосы, точёные черты лица и завлекательная, чуть наглая улыбка. На ней строгое чёрное платье, на шее нитка жемчуга. А в ушах серьги. Золотые, в виде круга, с прозрачными камнями нежно-зеленого цвета.

Такие же. Точно такие же.

Матросова схватила рамку, поднесла к глазам. Пальцы её дрожали, дыхание перехватило. Она бросила рамку на кровать, сбегала за своим телефоном, вернулась, щёлкнула камерой, приблизила изображение на экране. Она увеличила картинку до предела, пока пиксели не распались на цветные квадраты, но серьги были видны четко — те самые, круглая форма, зеленые камни.

Сомнений не осталось.

Она опустилась на край кровати, не чувствуя ног. Телефон выпал из рук, уткнулся в одеяло. Её взгляд был пустым, направленным внутрь себя, в ту бездну, которая только что разверзлась у неё под ногами.

– Какая тварь... – прошептала она. Губы её дрожали, на глазах выступили слезы – не от жалости к себе, а от ненависти, горячей, ослепительной, сжигающей. – Какая же тварь...

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Теперь она знала всё. Все эти поздние возвращения, эти командировки, эти срочные звонки. Серёжка не потерялась случайно. Она появилась здесь, в этой квартире, в их спальне, когда он приводил сюда эту... эту... Её не было две недели, она отдыхала на Мальдивах, а он тут дома развлекался со всякими .….

Матросова закрыла лицо руками и зарыдала – громко, взахлеб, как плачут только в полном одиночестве, когда никто не слышит. Слезы текли по щекам, размазывая косметику, падали на малиновый халат, на белую простыню. Она плакала от боли, от унижения, от предательства, которое оказалось страшнее всех судов и всех обысков.

А за окном медленно опускался барнаульский вечер. Солнце ушло за горизонт, оставив на небе багровые полосы. Двор погружался в сумерки, зажигались уличные фонари, и в окнах соседних домов один за другим загорался тёплый, жёлтый свет.

Но в квартире на третьем этаже было темно. И очень, очень холодно.

Глава 2

Утро в следственном отделе началось как обычно – с запаха дешёвого растворимого кофе, монотонного гула компьютеров и приглушенных разговоров в коридоре. Чернов сидел в своем кабинете, заваленном папками и бумагами, и сосредоточенно печатал на старом, но надёжном компьютере. Монитор освещал его лицо бледным ровным светом, пальцы бегали по клавиатуре с привычной быстротой человека, который за долгие годы научился не думать о буквах, а только о смысле.

За окном занимался серый, по-весеннему хмурый день. Небо над Барнаулом было затянуто плотными облаками, сквозь которые с трудом пробивалось молочное, размытое солнце. На подоконнике стояла кружка с остывшим чаем, которую Чернов заварил ещё в восемь утра, а сейчас уже приближалось к десяти. Он машинально поднёс ее к губам, поморщился и поставил обратно.