Евгений Коломеец Измена

Глава 1

Сергей Петрович Матросов проснулся от того, что телефон на тумбочке завибрировал, заскрипел по дереву и чуть не упал. Он поймал его на лету, одним движением, не открывая глаз. Пальцы нашли кнопку сбоку, заглушили назойливый звук.

Он лежал, не двигаясь, прислушиваясь к собственному телу. Голова была тяжёлой, будто налитой свинцом, но боли не было. Просто тяжесть, знакомая тяжесть прожитых лет и вчерашнего коньяка. Хорошего коньяка. «Арманьяк», подарок от подрядчика по благоустройству сквера. Он приоткрыл один глаз, взглянул на световые полоски под шторами. Серебристо-серый, предрассветный свет. Четверг. И день рождения.

Пятьдесят три. Цифра отозвалась внутри глухим, невыразительным звуком, как камень, упавший в глубокий колодец. Ни радости, ни сожаления. Констатация. Он был Сергеем Петровичем Матросовым, заместителем главы администрации города Барнаула. Человек с положением, связями, весом. И ему сегодня исполнялось пятьдесят три года.

Сегодня утром приедет домой супруга из аэропорта, заранее её предупредил, что сам встречать не будет, пусть едет на такси,

Работа ждала. Приём в девять, отчет по ЖКХ к одиннадцати, совещание с архитекторами в полдень. И так далее, по расписанию, отлаженному, как швейцарский механизм. День рождения? Придется начать отмечать его на работе. Так всегда. Коллеги принесут торт, в кабинете соберутся начальники отделов, будет шампанское, короткие, правильные тосты. «Здоровья, успехов, благополучия семье».

Он поднялся, пошёл в душ. Струи горячей воды разогнали остатки сна, но не смыли привычный осадок. Оделся тщательно: свежая рубашка, тёмно-синий костюм, галстук с едва заметным узором. В зеркале смотрел на него уставший, но ещё крепкий мужчина с жёсткой сединой у висков и внимательными, холодноватыми глазами. Глазами начальника.

Дорога до администрации заняла двадцать минут. Его «Мерседес», тёмно-серый, почти чёрный, мягко плыл по утренним улицам, обгоняя потрепанные иномарки и маршрутки. Он любил эту машину. Её тишину, запах кожи, бесшумную мощь двигателя. Она была продолжением его статуса, бронёй, отделявшей его от всего остального города.

Рабочий день начался, как и предсказывалось. Бумаги, звонки, посетители с озабоченными лицами. В десять тридцать секретарша Валечка, молодая и симпатичная, заглянула с тайным видом: «Сергей Петрович, вас в одиннадцать в конференц-зал, не забудьте». Он кивнул. Ритуал.

В конференц-зале действительно был торт, шампанское и человек двадцать сотрудников. Поздравил сам глава администрации, похлопал по плечу. Произнесли тосты. Сергей Петрович улыбался, благодарил, говорил что-то про общую команду и новые задачи. Выпил два бокала. Искристые пузырьки щекотали горло, но веселья не приносили. Только лёгкую, искусственную теплоту.

Обедал он один, в кабинете, разбирая сандвич и просматривая документы по тендеру на асфальтирование. Цифры плыли перед глазами. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Одиночество, обычно тихое и фоновое, сегодня накатило внезапно и тяжело. Пятьдесят три. Полжизни прошло. А что осталось? Этот кабинет. Эти отчеты.

Он резко потянул ящик стола, достал оттуда плоскую серебряную фляжку. Подарок от бывших сослуживцев по армии, давным-давно. В ней был хороший, выдержанный виски. Он отпил несколько больших глотков. Жидкость обожгла пищевод, разлилась по телу густым, обманчивым теплом. Стало легче. Мир снова обрел чёткие, управляемые контуры.

Послеполуденные встречи прошли в тумане. Виски смешался с шампанским, создав устойчивую, мутноватую ауру. Он говорил немного медленнее обычного, но все так же веско и уверенно. Никто не смел усомниться. Никто не смел заметить.

Вечером в ресторане «Барнаул» банкет, придут всё важные персоны и ближайшие родственники.

В шестнадцать часов он отменил последнюю встречу. «Перенесём на понедельник», – бросил секретарше и стал собираться домой.

Вдруг ему сообщили об аварии – порыв трубы высокого давления, кипяток заливает улицу. Он снова приложился к фляжке. Теперь пил уже не для тепла, а для забвения. Чтобы заглушить этот навязчивый внутренний голос, твердящий о пустоте, о пятидесяти трех, о том, как нелепо отмечать день рождения среди чужих людей, среди бумаг и фальшивых улыбок.

Решил по дороге заехать ещё на устранение этой аварии, дать ценные указания и затем домой, принять душ, переодеться и ехать в ресторан вместе с женой.

Он встал из-за стола, немного качнувшись. Он надел пиджак, взял ключи. Выходя из кабинета, наткнулся плечом на косяк. «Чёрт», – пробормотал он, но уже на лестнице чувствовал странное, почти мальчишеское оживление.

«Мерседес» ждал его на парковке возле здания. Он сел за руль, глубоко вздохнул. Запах кожи успокаивал. Завёл двигатель. Рёв мотора был мощным, обволакивающим. Он выехал на улицу и поехал на проспект Комсомольский, где был порыв труб.

Город проносился за окном мельканием огней и теней. Его сознание плавало. Мысли были обрывистыми, картинками: армейская молодость, первый день на этой работе, лицо дочери в день выпускного… Боль от воспоминаний притупилась, осталась лишь ноющая тяжесть. Он прибавил скорость. Машина послушно рванула вперед, обгоняя, лавируя. Он чувствовал себя хозяином. Хозяином машины, этой дороги, своей судьбы.

Дорога сузилась, превратившись в тихую двухполосную улицу в спальном районе. Он ехал почти на автомате. Вот только этот долгий, нерегулируемый пешеходный переход… Он мельком заметил знак, сбросил газ, но не сильно.

В это время звонок на телефон, он посмотрел на экран – «Альбина». Он нажал кнопку вызова и снова бросил взгляд вперед.

И вдруг – перед капотом женская фигура на пешеходной зебре. Он ударил по тормозам инстинктивно, отчаянно. Шины взвыли. Но было поздно. Раздался глухой, мягкий, ужасающе живой звук.

Мир остановился. Звуки исчезли. Он сидел, вцепившись в руль, не дыша: на асфальте, метрах в пяти от машины, лежало тело женщины с раскинутыми по дороге волосами. Не двигалась.

В голове пронеслась мысль, кристально чёткая, ледяная: «нет. Этого не может быть».

Потом сработал инстинкт. Надо выйти. Надо помочь. Он открыл дверь, почти выпал на улицу. Ноги не слушались, подкашивались. Воздух был горячим и резким. Он подошел, шатаясь.

На асфальте лежала девушка лет двадцати в белой блузке, на которой уже были красные пятна. Лицо бледное, искаженное гримасой боли и шока. Она не кричала. Смотрела в небо широко открытыми, невидящими глазами. Из-под головы растекалось тёмное, красное пятно.

– Ты… - начал он, и голос сорвался в хрип. – Ты… как?

Она медленно перевела на него взгляд. В её глазах не было страха. Было недоумение. Чистое, детское недоумение. «Почему я лежу здесь? Почему мне так больно?»

И это недоумение, эта беспомощность, этот немой укор вдруг вызвали в нем не жалость, а взрыв ярости. Дикой, иррациональной, пьяной ярости. Это она! Она выскочила! Испортила всё! Его день, его вечер, его жизнь! Из-за неё теперь будут проблемы, скандал, бумаги, лишение прав… Его статус, его репутация!

– Ты что, дура?! – закричал он, и собственный голос прозвучал для него чужим, сиплым, звериным. – На переходе смотреть надо! Ослепла?!

Она попыталась приподняться на локте, ее губы шевельнулись, но звука не было.

К ним подошли какие-то люди, Матросов вернулся к автомобилю и стал рассматривать имеющиеся повреждения: решетка радиатора, капот, фара, трещина в лобовом стекле. И он потерял остатки контроля над собой. «Тварь!» – закричал он. – На такие бабки попал. Она мне заплатит». Он обернулся и с ненавистью посмотрел на неё.

Резкий, пронзительный звук сирены разрезал воздух. Он замер, застыв в нелепой, агрессивной позе. Медленно выпрямился, обернулся.

Патрульная машина ГАИ стояла в пяти метрах. Двери были уже открыты. Из них выходили двое сотрудников. Молодые, серьёзные лица под форменными фуражками. Они шли к нему неторопливо, но твердо. В их движениях не было суеты, только холодная, профессиональная решимость.

Всё произошло очень быстро. Один из инспекторов приблизился к женщине, на ходу доставая рацию. Второй, старший по виду, преградил путь Матросову.

– Гражданин, что происходит? Вы участник ДТП?

– Она… она сама… – начал было Матросов, но слова запутались, слиплись. Он почувствовал, как от него разит перегаром. Он увидел себя со стороны: растрёпанный, с безумными глазами, в дорогом мятом костюме, стоящий над сбитой женщиной. Картина была настолько чудовищной, что разум на миг протрезвел, и его окатило ледяным ужасом.

– Отойдите, пожалуйста, – голос инспектора был ровным, но в нем звучала сталь. – Предъявите документы.

Матросов автоматически полез во внутренний карман пиджака, достал кожаный портмоне с удостоверением и правами. Рука дрожала. Инспектор взял документы, бегло взглянул, потом пристальнее посмотрел на фото, на него. Что-то промелькнуло в его глазах. Узнавание? Неодобрение? Профессиональное безразличие?

– Сергей Петрович Матросов? – переспросил он.

– Да, я… я заместитель… – он хотел добавить «главы администрации», но вовремя остановился. Это могло звучать как угроза или попытка давления. Сейчас это было ни к чему. Всё и так было очевидно.

– С вами всё в порядке? Вы находитесь в состоянии опьянения?

– Нет, я… просто устал. Очень устал.

Инспектор не стал спорить. Он кивнул напарнику, который уже вызывал «скорую». Потом достал алкотестер.

– Пожалуйста, дыхните.

Процедура была унизительной. Унизительной была его попытка дуть «по-честному», унизительны были цифры на экране прибора, которые инспектор показал ему молча. Унизительно было стоять под синим мигающим светом, пока вторая машина ГИБДД перекрывала улицу, а из окон близлежащих домов начали появляться любопытные лица.

«Скорая» приехала быстро. Санитары ловко, бережно уложили женщину на носилки. Она стонала, прижав руку к груди. Её лицо было бледным, как бумага. Матросов увидел, как один из санитаров покачал головой, что-то сказав коллеге. Ему стало физически плохо. Он отвернулся.

– Гражданин Матросов, вы будете задержаны, – сказал старший инспектор тем же ровным тоном. — По подозрению в совершении ДТП с пострадавшими. Прошу вас проследовать с нами в отдел для дачи объяснений.

Ему не стали надевать наручники. Просто проводили к патрульной машине, предложили сесть на заднее сиденье. Это было даже хуже. Это была вежливость, подчеркивающая всю глубину его падения. Он не преступник, с которым церемонятся. Он – чиновник, который в одно мгновение перестал быть чиновником и стал просто пьяным мужиком, сбившим женщину.

В отделе всё было как в плохом сне. Яркий свет, запах дезинфекции и табака, строгие лица. Его фотографировали, снимали отпечатки пальцев – формальность, но каждая процедура отбивала ещё один кусок от его привычного «я». Он давал показания, путаясь, сбиваясь. Говорил о усталости, о том, что она выскочила, что он не справился с управлением. Подписал всё, что ему подсовывали. Затем его отвезли на медицинское освидетельствование, где было зафиксировано состояние алкогольного опьянения. но это уже было просто ещё одним унижением в длинной череде. Только сейчас разум, наконец, начал просыпаться. И с ним пришло осознание. Полное, безжалостное.

Он сбил человека. Об этом узнают все. Коллеги. Начальство. Его карьере конец. Это было ясно, как день. Даже если женщина выживет, даже если её родные согласятся на деньги (а у него были деньги), даже если удастся как-то договориться с судом – слух, позор, пятно. В администрации таких пятен не прощают. Его вежливо попросят «по собственному». Он станет изгоем.

Он пересёк предел. Предел человечности. И обратной дороги оттуда не было.

…..

Кабинет следователя Чернова, как обычно, производил видимость бурной деятельности его хозяина. Везде в беспорядке лежали папки, многочисленные пакеты вещественных доказательств, заключения экспертиз. На столе стояла чашка с остывшим чаем и потертый ежедневник, в котором Чернов уже минут десять старательно вычеркивал выполненные пункты и вписывал новые на понедельник.

Ему хотелось домой. Усталость навалилась тяжёлым, давящим одеялом. День был длинным: допрос свидетеля по делу об убийстве, беготня по инстанциям, бесконечные звонки. Тело ныло, глаза слипались.

Он уже почти собрался, кинул в дипломат папку с документами на завтра, накинул пиджак на спинку стула, как вдруг телефон на столе завибрировал и заиграл противную, режущую слух мелодию. Чернов глянул на экран. «Трашков В.Д.» – высветилось на дисплее. Настроение упало мгновенно, словно кто-то выдернул пробку из надувного круга.

Владимир Дмитриевич Трашков был его начальником, руководителем следственного отдела. Человеком, который, как говаривали в коридорах, умел говорить с начальством на одном языке; а если начальство говорило на языке отчетов и показателей, то Трашков отвечал ему безупречной статистикой. Звонки от него никогда не предвещали ничего хорошего. Всегда – или срочное поручение, или выговор, или очередное дело, которое надо принять к производству и раскрыть ещё до того, как пробил первый час.

Чернов на мгновение замер, глядя на экран. В голове пронеслась шальная мысль: не брать. Просто нажать на кнопку сбоку, сделать вид, что сел аккумулятор, подхватить дипломат и быстро, пока никто не видит, выскользнуть в коридор. Проскочить мимо кабинета Трашкова, выскочить на улицу и уже через двадцать минут быть дома, в тишине, подальше от этих стен, пахнущих пылью, кофе и тревогой.

Но Чернов был человеком опытным. Он знал: если Трашков звонит, значит, он уже видел, что Чернов на месте. Коридоры отдела – это система зеркал и ушей. Можно «спалиться». Кто-то может доложить. И тогда завтрашнее утро начнется с разноса. Лучше не рисковать и ответить.

– Алло, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно.

– Алексей Владимирович, зайдите ко мне.

Коротко и сухо. Трашков не любил разговоров по телефону. Все личное только при личной встрече, глядя в глаза. Чернов вздохнул, поправил ворот рубашки, галстук давно был снят и болтался в кармане пиджака. Он быстро завязал его, криво, наспех, и вышел в коридор.

Коридор следственного отдела освещался дежурными лампами дневного света, дававшими мертвенно-бледный, выцветающий свет. Пол был выложен кафелем, который жалобно поскрипывал под ногами. Чернов прошел мимо кабинета Карнауховой, откуда доносился приглушённый говор. И вот – дверь с табличкой «Трашков В.Д. – начальник отдела». Он постучался, не дожидаясь ответа, и вошёл.

Кабинет начальника был иным миром. Здесь полы паркетные, мебель из тёмного дуба, на стенах – портреты ветеранов следствия и несколько грамот в рамках. На подоконнике – фикус, ухоженный и важный. Во главе длинного стола, покрытого зелёным сукном, сидел сам Владимир Дмитриевич Трашков — седой мужчина лет пятидесяти восьми с умным, но уставшим интеллигентным лицом. Очки в тонкой оправе сидели на его носу как-то по-особенному естественно, словно были частью лица. Он листал какие-то бумаги, и при входе Чернова поднял глаза, кивнул на стул.

– Присаживайтесь.

Чернов уныло присел на один из свободных стульев, стоявших вдоль стены. Руки он положил на колени, выжидая. Трашков не торопился. Он аккуратно закрыл папку, снял очки, протёр их мягкой тряпицей и снова надел. В этом неспешном движении было что-то ритуальное, почти гипнотическое. Но Чернов знал: за этой внешней дотошностью скрывается острый, цепкий ум, привыкший считать каждую мелочь.

– Нам из полиции передали дело со спецсубъектом, – наконец произнёс Трашков, и голос его был ровным, как гладь замёрзшего озера. – Заместитель главы администрации города совершил ДТП в состоянии алкогольного опьянения.

Чернов внутренне похолодел. Спецсубъект – это всегда головная боль. Не просто гражданин, у которого надо взять показания, а человек с весом, связями, возможностями. Чиновник. Начальник. Тот, кому позволено больше, чем другим, и чьи провинности становятся не просто уголовными делами, а политическими проблемами.

– Что с потерпевшим? – спросил он, хотя уже догадывался, что ответ будет нерадостным.

– Потерпевшая, – поправил Трашков, подчеркивая дроблением слога. – Одна девушка. Находится в больнице, состояние тяжёлое. В сознание пока не приходила, лежит в реанимации. Удар был сильный – черепно-мозговая травма, переломы. Врачи осторожны в прогнозах.

Чернов почувствовал, как внутри заворочалось нечто неприятное, тяжелое. Девушка в реанимации. И пьяный чиновник на «мерседесе». Классика для новостных лент. Классика, после которой следователей разрывают на части между законом и «телефонным правом».

– Принимайте дело к своему производству, – продолжал Трашков, не глядя на Чернова, а уставившись куда-то в окно, в черноту за стеклом. – Подозреваемый Матросов Сергей Петрович. Сбил её на пешеходном переходе. Нарушение налицо – видеозаписи с камер наблюдения есть, свидетели имеются. С доказательствами проблем быть не должно.

– Хорошо, – уныло кивнул Чернов. Он уже мысленно прикидывал объем работы. Обыск, допросы, запросы в больницу, экспертизы. И все это в сжатые сроки, потому что...

– Он задержан в порядке статьи девяносто первой УПК, – добавил Трашков, подтверждая худшие опасения. – Срок истекает завтра.

Настроение Чернова упало ниже плинтуса. Завтра – суббота. Выходной. А ему придется тащиться в суд, ходатайствовать об избрании меры пресечения. Если, конечно, начальник даст добро. Он с надеждой посмотрел на Трашкова.

– Будем его арестовывать? – спросил он, хотя в голосе не было уверенности.

Трашков помолчал, снял очки, снова протер их. Потом ответил не сразу:

– Я думаю, что готовьте документы для домашнего ареста. Формально он вину признал, но от дачи показаний отказался – пользуется статьей пятьдесят первой, адвокат советует молчать. Всё-таки этот Матросов большая шишка. Мне тут звонят все кому не лень. Просят за него.

Чернов скривился про себя. Звонят. Знакомая песня. Всегда, когда в деле появляется человек с положением, начинается концерт по заявкам. Какой-нибудь замминистра звонит прокурору, прокурор – начальнику управления, начальник управления – Трашкову. И понеслось. И в итоге следователь сиди и гадай: то ли арестовывать, то ли отпускать под подписку. А если потерпевшая умрёт? Если завтра в реанимации остановится сердце?

– А если потерпевшая умрёт? – задал он вопрос вслух.

Трашков не изменился в лице. Он многое повидал на своем веку.

– Там видно будет, – сказал он спокойно. – Сейчас предъявляйте обвинение по части второй статьи двести шестьдесят четвертой. Нарушение ПДД в состоянии опьянения, повлекшее тяжкий вред здоровью. Если потерпевшая скончается – переквалифицируем на часть четвертую, там до двенадцати лет. Но дай бог, чтобы выжила.

Чернов кивнул. Он знал эту статью наизусть: лишение свободы до двенадцати лет, если человек в состоянии опьянения сбил кого-то насмерть. А если выживет – до семи. Трашков, видимо, рассчитывал на второй вариант. И звонки «сверху», наверное, тоже на это намекали. Домашний арест это не тюрьма. Это своя квартира, браслет на ноге, возможность пользоваться телефоном, встречаться с адвокатами. Условно комфортные условия для чиновника, который всего лишь «ошибся».

– Сделаю, – согласился Чернов. Перечить начальнику не хотелось. Тем более что Трашков был прав в одном: процессуальные сроки горят, и надо действовать быстро.

Он взял папку с делом, уже поднялся, собираясь уходить, когда Трашков его остановил:

– Алексей Владимирович, обязательно назначьте у его дома обыск.

Чернов удивленно обернулся. Обыск? Зачем? Дело и так раскладывается как карточный домик: есть ДТП, есть опьянение, есть показания свидетелей. Что искать у Матросова дома? Документы? Оружие? Наркотики? Вряд ли. Чиновник всего лишь сбил человека, он не контрабандист и не убийца.

– А обыск зачем проводить? – спросил он искренне. – Чего у него искать? Наворованное?

Трашков усмехнулся – коротко, без веселья, скорее с оттенком усталой иронии.

– Понятно, что формально, – пояснил он. – У нас сейчас новая форма отчётности, сами знаете. Количество проведённых обысков и изъятого имущества. Показатели. Если по делу будет заявлен гражданский иск, а он будет, сами понимаете, лечение, моральный вред – в целях обеспечения иска надо арестовать какое-нибудь имущество. Машина, квартира, что там у него есть. Нам надо повысить показатели, Алексей Владимирович. Квартальный отчет на носу.

Чернов внутренне выругался. Отчетность. Показатели. Бумажки ради бумажек. Раньше следователь искал улики, потому что они нужны были для раскрытия преступления. А теперь начальству нужно отчитаться о количестве проведенных обысков. Абсурд, если подумать. Но деваться некуда.

– Хорошо, сделаю, – кивнул он, не показывая раздражения. – Повысим.

Он вышел из кабинета, притворив за собой дверь. В коридоре, уже один, в полумраке, он тихо, но с чувством выругался:

– Дурдом.

Слово повисло в воздухе и растворилось в тишине. Чернов вернулся к себе, уселся в свое кресло, которое памятно поскрипывало. Он открыл папку с делом и пролистал страницы: протокол задержания, рапорт инспекторов ДПС, справка из больницы, осмотр места происшествия с фототаблицей. Фотография Матросова, сделанная в отделе полиции: растрёпанный, с покрасневшими глазами, но еще сохраняющий надменное выражение лица. Фотография потерпевшей – та, что вклеена в документы: симпатичная молодая женщина, с улыбкой, видимо, из паспорта. Чернов вдруг подумал: она ведь вышла вечером, может быть, с работы, может, домой спешила. К мужу, к детям, к родителям. А теперь лежит в реанимации, трубки в горле, аппараты пищат. И неизвестно, выживет ли.

И этот Матросов, который решил, что ему всё можно. Потому что он работник администрации. Потому что у него «Мерседес». Потому что ему сегодня звонили «все кому не лень» и просили за него.

Чернова передёрнуло.

В этот момент зазвонил его личный телефон. Он взглянул на экран: «Оксана». Жена. Он ответил, стараясь, чтобы голос звучал мягче.

– Привет, любимая.

– Ты когда вернёшься? – раздался бодрый, энергичный голос супруги, в котором, однако, уже слышались нотки нетерпения. – Я уже рассаду подготовила. Перец, помидоры, баклажаны – все распикировала, надо везти на дачу, пока не переросло.

Чернов на секунду завис. Рассада. Дача. Мирный, бытовой, до боли нормальный мир, где нет пьяных чиновников, сбивающих людей, и следователей, которые должны обыскивать квартиры ради квартального отчета. Он с тоской подумал о том, как сейчас приехал бы домой, сел в кресло, включил телевизор, выпил бы пива. Но нет.

– Дорогая моя, – начал он, подбирая слова. – Сегодня точно не получится. Всучили новое дело. Надо готовить документы для суда. Завтра санкция будет.

– Какая санкция? – голос Оксаны стал холоднее. – Ты же говорил, что сегодня половина шестого заканчиваешь.

– Ну обстоятельства изменились, – устало ответил Чернов. – Понимаешь, начальник пришёл. Дело срочное, подозреваемый задержан, срок истекает. Надо ходатайство в суд писать, документы собирать.

– А когда тогда поедем? – спросила она с явным раздражением.

– Завтра вечером и съездим, – пообещал он, хотя сам не был уверен, что завтра что-то успеет. Суд, ходатайство, потом, возможно, обыск.

– Ладно, – сухо сказала Оксана и отключилась. Даже «пока» не сказала.

Чернов постоял с телефоном в руке, потом положил его на стол. Жена была недовольна, и он её понимал. Сколько раз уже так: обещал быть дома рано, а приходил за полночь. Семья привыкла, но не перестала обижаться. Он вздохнул, взял пульт и включил музыкальный центр – «Панасоник» – старенький, но с хорошими колонками.

Кабинет заполнился звуками группы «Kreator». Тяжелый, агрессивный трэш-металл, гитарные рифы, барабанная дробь, хриплый вокал. Для непосвященного это был просто шум, хаос. Для Чернова – лекарство. Он слушал такую музыку с юности, еще со времен института. Она помогала ему отключаться от реальности, от всего этого дурдома, в котором он работал. Под этот ритм, эту мощь он чувствовал себя защищённым.

Он поставил чайник, насыпал в кружку две ложки растворимого кофе – без сахара, горького, чёрного и залил кипятком. Потом сел, перелистывая материалы дела. Протокол допроса подозреваемого – точнее, отказ от допроса. Матросов воспользовался правом не свидетельствовать против себя.

Чернов нашёл в деле адрес проживания подозреваемого: улица А. Петрова, дом такой-то, квартира такая-то. Он поднял глаза к потолку, прикидывая. Это же соседний дом от его собственного! Они живут в одном районе, в соседних многоэтажках. Чернов даже знал этот подъезд, проходил мимо. Мысль пришла сама собой: а что, если заехать сегодня вечером к Матросову и провести обыск самому? Своими силами.