Энн Нельсон Самозабвение

- Ты все-таки выжила в тот день.

Слова, которые режут плоть сильнее любого ножа.

Я не ошиблась. Он был там. В ту ночь. Рядом со мной.

Il mio sangue. Моя кровь.

Я слышу его голос и чувствую, как в теле дрожит память. Воспоминания дня, когда я потеряла все.

Выдыхаю, но не закрываю глаза, не отвожу от него своего взгляда. Не могу, потому что иначе меня поглотят. Я отчетливо его вижу - идеального хищника эмоций, который чувствует твой страх, желания, сомнения.

Не посмеет.

Не позволю.

- Вы были там, - придаю голосу стальной оттенок, сохраняя напускное спокойствие.

Попытка выглядеть сильной, когда на деле все трещит.

Он смотрит на меня долгим перерабатывающим взглядом, наклоняя голову чуть набок.

Изучает. Так же, как и я.

Чувство, как будто я смотрю в свое отражение, только в ту часть себя, которую никогда бы не хотела выпускать наружу.

Тошнота подкрадывается к горлу. Через силу сглатываю подступившуюся кислую слюну, лишь бы не выдать внутреннее состояние.

- Был.

Ответ звучит как отголосок скорой казни.

Вздох на середине обрывается, но я не даю себе поддаться. Замедляю дыхание, сердцебиение. Так, как будто пытаюсь остановить потоки воздуха вокруг.

Он это замечает. Губы складываются в мертвую усмешку, как у человека, идеально играющего на слабостях других. Настоящий исследователь человеческой боли, тестирующий палитру чужих эмоций.

Я уже видела нечто похожее. Всегда, переступив порог кабинета председателя, чувствовала этот внимательный, испытующий взгляд, словно единственное его желание – увидеть мысли.

Но сейчас, столкнувшись лицом к лицу с человеком, поразительно похожим на моего отца, вся ситуация обретает иной смысл.

Жизнь начинает ощущаться в другой плоскости. Жестокой. Телесной. Никаких ложных надежд. Мне нужна правда, которую сейчас может дать лишь он.

Одна из теней, преследовавших меня последние девять лет.

Но, даже не смотря на собственные догадки, я обязана спросить. Задать вопрос, давно вшитый под кожу.

Я должна услышать.

- Кто вы?

Снова тот же долгий оценивающий взгляд, но теперь в нем появляется нечто новое. Мужчина медленно поднимает голову, и его губы перестают изображать слабое подобие улыбки. Они сжимаются в жесткую узкую линию, прямо как у отца, когда он раздумывал над чем-то.

Ответ лежит на поверхности. Лежал с самой первой секунды, когда я вновь увидела его. Глаза. Движения. Реакции. Все звучит как болезненное воспоминание о потерях, которые я так и не смогла отпустить.

Тишина сгущается вокруг, становясь почти осязаемой, словно застывший цемент. Это не простое ожидание - взвешенный расчет. Моральная шахматная партия, где враг умеет ждать.

Приближаясь ближе, тень прошлого продолжает внимательно всматриваться в меня.

Нет.

Неверно.

Она поглощает все пространство взглядом, будто стремится проникнуть внутрь моей души. Забрать мои глаза, чтобы увидеть мир моим зрением. Захватить легкие, чтобы ощутить дыхание. Он, лишенный всяких эмоций, пытается понять мои.

- Виктор решил сделать из меня кукушку, - его голос сухой, но с примесью усмешки. – Вырастил чужую кровь как собственную. Замещение вида в первозданном виде. Но он все равно не смог скрыть в тебе мои черты. Ты не рычишь, когда происходит опасность. Не подаешь голос.

Он поочередно наклоняет голову набок то в одну, то в другую сторону, рассматривая меня как зверя в зоопарке.

Со всех сторон.

Без права укрыться.

- Твой взгляд такой же, как и у твоего отца. Смотришь не на слова, а туда, где все теряет силу и остается лишь тьма, - из его уст вырывается усмешка, на этот раз имеющая отголосок уважения. – Игрок, ставящий подписи кровью. Сын хоть что-то сделал в качестве своего долга перед родом.

Сердце начинает пересчитывать пульс.

Первое желание – сорваться и выместить весь страх, боль, потерю, злость на человеке, который привык методично выводить других из равновесия.

Второе – закончить собственную жизнь прямо сейчас, потому что память во мне взрывается и оставляет шрамы, от которых невозможно отвести взгляд.

Но я не поддаюсь тем демонам, что бушуют во мне. Я замираю. Управляю не телом – реакцией. Контроль импульса всего организма доведен до автоматизма. Боль давно стала частью памяти, а не раной. И пусть прямо сейчас моя душа словно раздета до костей, я выстою.

Всегда выстаивала.

Мужчина снова плавно склоняет голову, пристально всматриваясь в мою суть.

- Если бы я знал, что тогда ты все же выживешь, не стал бы оставлять тебя в том доме. Только вот остается один вопрос, - он делает медленный шаг ко мне навстречу. – Скажи мне, il mio sangue. У тебя действительно ишемическая болезнь сердца, как и твоего брата? Ты действительно поврежденная?

Каждый его шаг вперед сопровождается четким вопросом, заданным тихо, уверенно и проникновенно. В его взгляде только метод. Он не повышает голос, не меняет тембра. Лишь снижает температуру до того минимума, когда любая маска пускает трещину.

«Поврежденная».

Будто мы говорим не о человеческой жизни, а об неудавшемся эксперименте. Об ошибке, стоящей году усилий и репутации.

А было ли иначе в этом мире?

Горькое «нет» отдается эхом в собственных мыслях.

Когда человек теряет свою власть или же хочется доказать превосходство, он становится единоличным проявлением людской жестокости. Только власть есть не только у того, в чьих глазах призраки, давно ушедших из этого мира.

Закрыв глаза, делаю медленный выдох. Вспоминаю все – как собирала себя вновь. По кускам. Через кровь и пот. Как порох горчил во рту, а ветер резал кожу. Как контроль над собой стал для меня спасением. Он же стал моей погибелью. Месть. Предательство. Разрушение личности. В моей власти множество людей и трупов, которые я всегда прятала за маской украшения. Только я играю по правилам шахмат, а не искусства.

Открываю глаза и смотрю перед собой. Уже не на тень – на смертного мужчину.

Он видит эту перемену в моем взгляде и коротко усмехается.

Я же стою как каменная статуя. Паралич тела прошел. Теперь оно готово к обороне от того, что угрожает смертью.

Не только он может быть ее проводником.

- Вам известно про болезнь брата, - голос звучит спокойно, даже слишком расслабленно.

Это не пугает, пусть и должно.

- Мне известно слишком многое, il mio sangue...

Он наконец-то делает последний шаг, подходя почти вплотную. Мы застываем друг напротив друга в полной тишине, глядя друг другу в глаза. Невозможно определить, сколько длится этот странный момент - минута, две, вечность... Ощущение времени исчезает вместе с чувством беспомощности. Осталось лишь чистое человеческое любопытство.

- Ты здорова, - вновь склонив голову набок, мужчина внимательно изучает мое лицо.

- Явно здоровее вас, - едва заметная усмешка мелькает на моих губах.

Его глаза мгновенно превращаются в узкие щелочки, черты лица резко очерчиваются, отчего тело невольно покрывается мурашками, однако я сохраняю спокойствие.

Медленно отступив назад, он продолжает сверлить меня взглядом еще некоторое время, а затем молча поворачивается и возвращается на исходную позицию.

- Ты попала в мир, где за дерзость перед мужчинами могут оторвать язык, но даже это не останавливает тебя, - он медленно разворачивается и смотрит на меня в упор. – Женщины с характером всегда мешают истории, что творят мужчины. Поэтому ты изначально не должна была жить долго. Но выжила. Украшение, которое стало оружием.

- Когда игра заканчивается, все фигуры летят в одну коробку. Так зачем мне преклоняться перед самоуверенными ублюдками, которые не видят дальше собственного носа? Не для этого я вышла из ада.

И вдруг резкий звук нарушает тишину - громкий, гулкий хохот, заставляющий сердце замереть и дыхание перехватить. Словно колючий лед заледенел в жилах, впиваясь острыми иглами в каждую клеточку тела.

- Скажи мне, il mio sangue, - на его лице безумный оскал. – Скажи мне, кто именно вел эту партию? Виктор всегда действовал изощренно, но то, что происходило последние полгода – тонкая ювелирная работа. Ходы не просто стали точнее – они стали куда изысканнее. Не просто опрокидывание фигур, а методичное выведение их из игры. Скажи же, это был Виктор? Или… ты?

Я храню молчание, отказываясь шевельнуть хотя бы мускулом. Но каждый миг тянулся бесконечно долго, пока на его лице снова не появилась эта зловещая улыбка.

- Подумать только. Женщина внутри системы затмила ее собой.

Не обращаю внимание на сказанные им слова, вместо этого задаю тот вопрос, который пришел вместе с вернувшимися воспоминаниями. Вопрос, который я пыталась выбить из себя вместе со всеми бессмысленными драками.

- Вы их убили?

Снова наклон головы. Долгое изучение. А после холодное заключение, направляющее пульсирующий удар в грудь.

- Ни я, ни мои люди не наносили смертельные раны твоим родителям.

В его словах не чувствуется фальши. И от этого становится только больнее.

Правда, которая режет как ложь. Взгляд, который наносит удар сильнее любого молотка. Но я не дам себе снова разрушиться. Я уже заплатила свою цену за право не сломаться.

- Тогда кто?

Мужчина не отвечает на вопрос – вместо этого направляет все внимание за мою спину. Я не слышу шаги, но чувствую знакомый аромат тела мужчины, который никогда не давал дистанции – вместо этого заставлял чувствовать, дыша в затылок.

Эзра движется осторожно, почти не дыша. Останавливаясь рядом, он частично заслоняет мою фигуру своим плечом, протягивая вперед руку. Бессознательная защита, которая не требует взгляда и не просит слов.

Он не смотрит, но всем видом показывает – ты не одна.

Больше нет.

И никогда не была.

- Я видел вас.

Его голос глухой, как и в тот момент, когда он стоял напротив Грэйсона. Чувства – проверка на человечность. А в нем она сейчас выключена.

Мужчина долго изучал его, слегка склонив голову, затем перевел взгляд сначала на меня, потом на вытянутую руку Эзры и снова улыбнулся.

- Мальчишка Гилберта. Последний выживший, - он громко ударяет языком по небу, а после переводит взгляд на меня. – Такой вариант я не рассматривал. Наша кровь не имеет права смешиваться с их. Помни об этом.

«Наша кровь».

Самое страшное – то самое первое желание, которое я похоронила глубоко внутри себя вместе с родителями.

Я хотела узнать правду. Отомстить. И сейчас, когда я вижу перед собой мужчину, так сильно напоминавшего мне отца, когда слышу, как он ко мне обращается, душа снова кричит от неистовой боли.

- Не переусердствуй, - мужчина смотрит на меня пронизывающим взглядом. – Из боли рождается власть. Из власти выбор. А выбор дает истинную свободу тому, кто его предоставляет. Ты должна понимать, что для тебя лучше. Что лучше для нас.

Он не кричал, не говорил лишнего. Лишь с болезненной точностью читал мысли того, кто должен был уже положить голову на заклание.

Мужчина перед нами из той же масти, что и Виктор Морроне. Игрок самого высокого класса. Тот, чье присутствие ощущается лишь перед самой смертью. Мужчина с именем, которое произносят либо с уважением, либо в дату гибели. Мужчина, который принимает лишь одну валюту – агонию того, кто в последний раз приклонил перед ним колени.

И кровь этого мужчины текла по моим венам – это уже невозможно отрицать. История насилия, вплетенная в клеточную структуру. Я не выжила в тот день – я приняла решение под влиянием собственного наследия.

Тело вновь покрывается мурашками, будто годы болезненных узлов под кожей пришли в движение. Внутри нет страха или злости. Это что-то совершенно иное. Знакомое. Словно шрам, оставленный с рождения.

Эзра не видит меня, но чувствует мое состояние. Он делает один медленный шаг вперед, почти заграждая меня от мужчины, стоящего напротив.

Выдыхаю.

- Разговаривайте не с ней, а со мной, - внимание мужчины вновь переключается на Эзру. - Вы убили мою мать?

Мужчина презрительно усмехается.

- Ты хочешь знать ответы на свои вопросы. Но неужели ты думаешь, что правда освободит тебя от боли? – он качает головой. – Наивные дети. Вы должны лишь подчиняться, а вместо этого устраиваете бунт, который лишь приводит вас к собственной смерти.

- Ответьте на его вопрос, - мой голос эхом разносится по помещению.

Он моментально обращает внимание на меня, склоняет голову набок, внимательно присматриваясь к моим чертам. Спустя пару мгновений он снова выпрямляется, превращаясь в подобие бесчувственной статуи.

- Раз уж это наша первая встреча за столько лет, я исполню твое желание, Il mio sangue, - он переводит взгляд на Эзру, его голос становится тверже самого жесткого металла. – Она сама выбрала смерть. Ей лишь дали выбор. Но если ты хочешь узнать правду, устрой встречу со своим отцом. Интересно, кто из вас в итоге останется на доске.

Эзра молчит, но я ощущаю напряжение каждой мышцы его тела. И чувствую не только я. Взгляд мужчины темнеет. Он учуял ее – боль. Перманентную. Ту, что невозможно содрать вместе с кожей.

Однако никаких действий он не предпринимает. Лишь издевательски кривит губы в улыбке.

- Теперь я точно знаю, кто ведет эту игру, - взгляд мужчины остановился на мне. – Il mio sangue, скажи мне, насколько это было тяжело? Видеть их еще теплые тела? Они же умерли не за долго до твоего прихода. Ты опоздала на каких-то жалких десять минут. Скажи, насколько было больно увидеть мертвую кровь?

«Жалких десять минут».

Слишком мало времени для того, чтобы спасти. Слишком много для того, чтобы уничтожить.

Его слова бьют хлыстом по сознанию, оставляя кровавые полосы. Но я не размазываю боль – концертирую ее. Не избегаю страданий, а смотрю в глаза неизбежному.

- Это разорвало душу на части, - мужчина уже позволил себе холодную усмешку, но быстро стер ее с лица, услышав продолжение. – Но они мое прошлое. Доказательство того, что все было не зря.

Ему потребовалось немало времени, чтобы восстановить равнодушный взгляд.

Время, полное скрытой угрозы.

Слишком долго.

Слишком опасно.

А после разворачивается и направляется туда, откуда пришел.

Мы с Эзрой синхронно поднимаем ноги, готовые ринуться следом, но два направленных на нас красных луча вынуждают немедленно застопориться.

- Я отвечу на все твои вопросы, il mio sangue. Но сначала я должен лично посмотреть, к чему именно приведет эта партия. Передай Виктору, что я верну свое.

И он уходит, оставляя нас позади.

Снова без цельного ответа.

Глава 2. Эзра

Три года назад.

Жаркое солнце беспощадно палит, обжигая кожу, но это никак не влияет на скорость моего бега. Я должен держать себя в форме. Каждый день. Чтобы всегда быть наготове. Чтобы всегда суметь защитить ее.

Жажда становится мучительной, дорога наполняется машинами, и я сворачиваю по направлению домой – знаю, что мать уже стоит у плиты и готовит завтрак. Она всегда поднимается в одно время со мной, во сколько бы я не вставал. Эта женщина по другому не может – только так она проявляет свою заботу обо мне.

Спустя полчаса оказываюсь на нашей улице, взгляд сразу фиксирует знакомую машину. Нервы натягиваются струной, но ритм шага остается неизменным. Подбежав ближе, вижу у тонированной иномарки отца одного из его верных дворняг, который всюду за ним таскается.

Он не поворачивает голову, даже не отдает почтение, как обычно принято - все в семье знают, что я всего лишь тряпка, об которую единственный и неоспоримый наследник любит вытирать ноги.

Эдвард не устает посылать ко мне своих шавок, чтобы напомнить место. Точно так же, как он это сделал в нашу самую первую встречу.

Я не показываю силу - каждый раз терплю до победного, чтобы ни у кого не возникло вопросов. Моя маска – бедный сосунок, который все еще надеется на материнскую защиту. Только так у меня будет возможность, не вызвав подозрений, закончить начатое и уничтожить то, что когда-то уничтожило мать.

Но это вовсе не означает, что нельзя развлечься. Едва приблизившись к человеку в черном, мягко поворачиваю голову и одариваю его самой обаятельной улыбкой, слегка кивая мимоходом.

- На страже закона, не так ли, Бобби?

Замечаю, как у горы мышц начинают играть скулы, но он бессилен предпринять что-либо - строгий приказ отца запрещает любые действия на территории данного дома. Знаю совершенно точно, что вскоре я почувствую последствия своего поведения. Скорее всего, завтра утром, когда я выйду на очередную пробежку, меня затащат за угол одного из домов и изобьют до потери сознания, поскольку я позволю это сделать. Или же наш Бобби подождет пару дней и, когда мама отправиться в больницу на очередное обследование, нападут на меня там же, а потом Эдвард поможет все это выставить как нападение психически нестабильного пациента. Вряд ли они придумают что-то новенькое.

Что ж, оно и к лучшему. Пусть продолжают считать меня бесполезным ничтожеством. Только так я буду незаметно управлять ситуацией из тени.

Продолжая идти ровным шагом и сохраняя улыбку на лице, захожу внутрь дома. Мое передвижение становится практически неслышным, шаги еле различимы, словно само существование исчезает из окружающего пространства.

Проходя по небольшому коридору, дохожу до проема, ведущего на кухню. Но я не захожу - останавливаюсь, когда слышу стальной голос матери.

- Гилберт, ты давал мне клятву, что мой сын никогда не будет иметь общих дел с твоим бизнесом.

Облокачиваюсь о стену и прислушиваюсь к тому, что происходит в помещении за мной. Закрываю глаза, и мысленно пытаюсь воссоздать в голове все то, что слышу, но не могу увидеть глазами.

- Знаю, Андриана. Но он сам должен сделать выбор.

- Это не твои слова, - голос матери тяжелеет, словно к его всегда будничному тону подмешали свинца. – Мы оба знаем, кому они принадлежат.

- Андриана, не будь дурой, - слышу, как тяжелые шаги Гилберта разносятся по полу, а голос становится тише. – Ты и сама знаешь, как работает система в этом мире. Мы лишь пешки…

- Ты пешка, Гилберт. Только ты. И будь проклят тот день, когда я выбрала тебя, а не свою семью.

- У тебя мой сын, Андриана! Мой сын! – голос псевдо-папаши начинает повышаться, и мое тело сразу же напрягается, готовясь к тому, что я все-таки сорвусь, пусть и знаю, что этот ублюдок никогда не посмеет поднять на нее руку.

- Нет, Гилберт. Это мой мальчик, которого ты не посмеешь и пальцем коснуться, - голос матери спокоен, но в нем та сталь, которая не всем подвластна. – Если бы я не выбрала тебя, если бы не рассказала о своей беременности, ты бы никогда не узнал о его существовании. Ни ты, ни твой кукловод, который отравляет все, к чему прикасается. И он никогда не коснется моего ребенка. Никогда.

- Как знаешь, Андриана, - слышу приближающиеся шаги отца и его глухой голос. – Только ты все равно сделаешь выбор. Сама или тебе помогут. Все мы его делаем.

Когда Гилберт покидает кухню и замечает меня, он ненадолго задерживается, а затем молчаливо, одним движением головы, приглашает следовать за ним.

Обернувшись напоследок, всматриваюсь в фигуру матери, прислонившейся к кухонному столу. Ее взгляд устремлен в окно, пальцы нервно перебирают предплечья - признак тревоги, которую она пытается скрыть.

Стиснув челюсти до явного хруста, разворачиваюсь и двигаюсь вслед за банком спермы. Не сейчас и точно не перед ней мне вымещать все то, что копилось внутри годами. Выдохнув, следую за носителем той же фамилии, что и у меня. Выйдя за ворота, он замирает и смотрит в тонированное зеркало своей машины.

- Когда-нибудь ты должен будешь присоединиться к корпорации, Эзра.

- Или что? – лениво интересуюсь, встречаясь взглядом с ним.

Резким поворотом головы он смотрит на меня с выражением абсолютной неприязни и омерзения, горло напрягается, сосуды выступают наружу. Гилберт резко кладет мне руку на плечо и стискивает его, почти до боли.

- Иначе пострадает твоя мать, сынок, - он цедит сквозь зубы, когда наклоняется ближе ко мне. – Ты всегда должен делать выбор. Чтобы остаться в живых. Или чтобы остались близкие тебе. Подумай над моими словами, у тебя еще есть время.

Я ничего не отвечаю – только уголки губ поднимаются чуть выше в подобии утвердительной улыбки.

Высказавшись, Гилберт коротко отталкивает меня рукой и направляется к автомобилю. Открыв дверцу, Бобби помогает папаше сесть внутрь, и теперь я замечаю массивную тень, расположившуюся на заднем сиденье. По виду зрелый мужчина.

Почувствовав мой взгляд, он медленно поворачивает голову в мою сторону.

Я застываю. Словно только что меня загнали в ловушку, которую я сам же и расставил. Это чувство совсем не похоже на то, что я испытывал раньше. Не беспомощность, не желание отомстить.

Впервые во мне просыпается животный страх. И когда он это видит – на его лице появляется садистская усмешка, как если бы палач наблюдал за корчившейся жертвой, приговоренной к казни. Воздух холодеет, а кожа болит так, будто острые кинжалы проникают глубоко внутрь. Даже когда дверь за отцом закрывается, и машина уезжает, я все еще стою в оцепенении.

Что это мать твою было?

Откуда такое давление?

- Эзра? - тревожный голос матери возвращает меня к реальности, заставив вздрогнуть всем телом.

Оборачиваюсь и вижу ее, прислонившуюся к открытой двери. Руки матери продолжают беспокойно двигаться по плечам, словно ищут поддержки. Глаза бегают от меня к концу улицы и обратно. И только грудь через чур старается сохранить видимость спокойствия.

Легко качнув головой, приближаюсь и, нежно целуя ее в лоб, большими руками обнимаю хрупкие плечи, притягивая к себе. Тело матери сразу же расслабляется, как будто она почувствовала естественную опору для себя. Надежную. Ту, которая всегда будет рядом. Теперь же на ее лице полное спокойствие, словно не было того разговора между ней и Гилбертом, который заставил ее маску треснуть.

- Прости, мам, задержался на пробежке, - говорю, быстро улыбнувшись женщине, явно слышащую мою ложь.

Не знаю, дело здесь в том, что именно она меня родила или в том, что я рос под ее тщательным надзором, но эта женщина всегда понимала, когда ее сын пытается что-то скрыть.

- Будешь обманывать такую старушку, как я – останешься сегодня без пирога, - шутливо толкнув меня локтем, она освобождается из моих объятий и идет в дом.

Взгляд провожает ее маленькое тело, отмечая усталость на лице и опустившиеся плечи, появившиеся за последние годы. Она не просто состарилась — в ней словно потух огонь. Но в ней все еще та железная хватка, какой может обладать только дочь одного из глав. Только та, в чьих венах зафиксировано слишком много наследуемой боли.

- Лишишь собственного сына еды? Ты слишком жестока, - широко улыбаясь, комментирую ее угрозу.

- Тогда марш мыть руки и на кухню, будешь мне помогать, - сделав нарочито строгое лицо, мать топнула ногой и ушла вперед.

Остановившись на секунду, я еще раз оглядываюсь на пустующее пространство, где недавно стояла машина Гилберта.

Неприятный холодок, предупреждающий об опасности, пробежался по телу.