Эмиль Шейд Когда бездна смотрит...

4

Прошла пара недель с утраты старой Эллен. День был тихий – лишь пару раз Алиша с мамой простились горячими слезами. Но в целом на отпевании и самой церемонии они держались сильнее, чем от них ожидали.

Я не мог отвести взгляда от Алиши. Ее глаза... Они не были пустыми. Утрата близкого всегда накладывает на них пелену, сквозь которую человек не видит. Лишь воспоминания крутятся одно за другим, и ты пытаешься их записать, боясь, что они могут стереться, а новые снять уже не получится. Но ее глаза не были затуманены скорбью. В них сохранилось мерцание, как водная гладь отражает мириады звезд. И это вдохновляло жить.

Эллен страдала деменцией в последнее время, и семья морально готовилась к неизбежному. Алиша часто рассказывала, какой она была чудесной и мудрой. Простая и сложная, забавная и серьезная. Такие противоречия ловко гармонировали в одной женщине.

В голове отложились строчки на ее надгробии. Обычно люди не придумывают чего-то большего, чем банальное «Святая память» или «Любим, помним, скорбим…». Но, как мне подсказал Эйс, Эллен оставила строчки, которые хотела донести до людей сама.

Я представил себе борьбу света со злом. Наверное, в этом гораздо больше смысла, чем я могу себе представить.

Наши сборы под пиво в баре ненадолго ушли в небытие. Не только Алише надо было время, но и всем нам, чтобы осмыслить чужие жизни и свои собственные. И я начал думать. А точнее – вспоминать. То, от чего прятался и чего боялся больше всего в жизни. Что уже прошло, но так и не смогло уйти.

Я был рад, когда мне пришло сообщение от Эйса:

– Привет, мужик! Сегодня вечером посидим чисто своими? У нас дома. Не забудь ответить.

Текст отдавал чувством тревоги. Неужели из-за того, что друг не придумал изощренное оскорбление, как обычно делал? Без этой изюминки все слова тонут в озере банальности.

– ...мошонка.

Уголки губ заговоренно растянулись широкой улыбкой. Теперь все в порядке.

Я очень люблю копаться в себе. С одной стороны, это какая-то зависимость. Не то чтобы я проводил какой-то самоанализ и делал выводы. Вместо этого я придумывал сюжеты собственной жизни: «Если со мной что-то случится... Что именно? Как я с этим справлюсь? Что будут говорить близкие?» – и так каждый день, каждую ночь. И это лишь малая часть всей тревожности, что сопровождает меня в течение каждого дня. Все идет с детства, верно? Порой какие-то пустяковые ситуации, произошедшие с ребенком, превращаются в огромную глыбу, когда мы вырастаем.

– Миккель?

Кажется, я что-то сказал и, поглощенный мыслями, утонул в собственной голове.

– Ты молчишь уже две минуты. Поделишься со мной?

– Простите. Мои кошмары вернулись, и я опять плохо сплю.

– Как ты себя чувствуешь? Тревога, апатия?

– Бывает. Наверное, это из-за смерти Эллен. Ощущение, будто такие события меня перемещают во времени, где я проходил через утрату, и снова начинаю это переживать. Чувствую.. Всегда сложно описать, что я чувствую, чтобы вы меня поняли...

– Скажи то, что приходит в голову, – это будет самый точный ответ.

– Я заперт где-то внутри и одновременно где-то далеко. Словно здесь лишь часть меня, а часть осталась в прошлом. Я бы хотел просто избавиться от этого чувства.

– Но ты понимаешь, что это не решение, а способ убежать от себя?

– Разве я уже не убежал, причем сам того не осознавая? Часть меня остановилась, а вторая продолжила идти. Но все это происходит в каком-то временном сознании...

– Это одна из причин, по которой ты здесь. Мы собираем тебя воедино. Ты говорил, что это плохое и хорошее. Плохие мысли и хорошие. Плохие поступки и хорошие. Почему-то ты всегда стараешься разбить все по колонкам. Но так ли оно на самом деле? Как ты думаешь, что такое плохой поступок?

– Мм... – маленькие человечки в моей голове копошатся в поисках наилучшего ответа. – Убийство – это плохо. Или вы скажете, что это не так?

– Скажу, что все относительно. Непреднамеренное убийство человека, который угрожал жизни твоей семье, – это плохо? Нет. Это никак. Это произошло. Если делить все на хорошее и плохое – ты всю жизнь будешь на этом зациклен. А ведь большая часть вещей в жизни просто происходит и от тебя не зависит, но ты копаешься в этом, ищешь причины, которые просто не нужно искать. Ты рассказывал, как рассыпал мелочь, стоя в очереди в магазине, и людям пришлось ждать, пока ты ее соберешь. Это плохо? Нет, Миккель, это просто произошло. Но ты относишь такие ситуации в раздел «плохо» и переживаешь за них. Люди в очереди смеялись над тобой? Нет. Или же они разозлились и наговорили тебе грубостей? Опять же – нет. Даже если у них были какие-то мысли – это их мысли. Пусть они с ними и живут. Не проецируй мышление окружающих людей на собственное. Это пассивная манипуляция собственного сознания, и выплывает она из самокопания.

Еще одну минуту я молча размышлял о сказанном Марго. На сессиях минута молчания длится гораздо дольше, чем показывают часы. Но не успел я прийти к мысли, как психолог продолжила:

– Я дам тебе домашнее задание: в течение недели запиши ситуации, которые тебя тревожат. Сделай три колонки:

Первая: ситуация;

Вторая: что именно тебя тревожит;

И третья: почему это тебя тревожит.

Мы их разберем на следующем занятии. И напоследок спрошу. Ты не думал вернуться к медикаментам?

– Нет. Иногда пью снотворное.

– Я не вижу того, чтобы ты находился в критическом состоянии, в котором пришел ко мне впервые. Так что я бы тоже не хотела возвращать тебя на таблетки. – Она глубоко вздохнула. – На сегодня все. Поразмышляй о том, что я сказала.

– Хорошо. Всего доброго.

Сумерки наступали все раньше. Каждый день становился короче предыдущего на пару минут, а затем наступала ночь. Все более темная и глубокая. Из-за северного расположения города летние ночи могли стать проблемой для чуткого сна без плотных штор, ведь свет просачивался в спальню, будто за окном пасмурный день. Но осень уходила дальше, приближаясь к холодному соседу, а вместе с ним приближалась долгая тьма. В шесть часов вечера везде горели фонари, и в своих теплых тонах город становился болезненно желтушным, словно болен. Дворики с детскими площадками начинали пугать из-за небольшого количества света и детей, с которыми редко гуляют по вечерам в холодрыгу. Голые ветви деревьев сплетались, словно щупальца монстра, который разорвет тебя на части. Их скрип от сильного ветра нагонял тревогу. Дятел-юморист выдолбил две щели, похожие на маленькие глаза, а кора дерева снизу разошлась вдоль на добрый метр – и это чудище взирало на меня словно озлобленный Энт. Но не тот, что помогал полуросликам Мэри и Пиппину. Как назвал его Тони: «Это типичный Энт-курильщик». Дворик что надо. Неудивительно, что на площадке нет детей – они берегут психику дома.

Пип…

Пип…

Пип...

– Они че, там трахаются, что ли? – Тони всегда раздражала манера Эйса долго отвечать, долго собираться или долго прощаться.

– Если они только начали, то через минуту уже ответят.

– Ха-ха. Это было хорошо. Жалко, что этот Сныть не слышал.

Тони мог понять почти любую шутку, а если нет, то не подавал вида. Если разговор приобретал серьезный тон, то и он сам становился тверже. Его открытое, добродушное лицо располагало к себе с первой минуты. Возможно, из-за этого у него было так много друзей.

Хоть на улице и было прохладно, Тони щеголял без шапки. Короткие каштановые волосы торчали непослушным ежиком, а в его зеленых глазах пряталась легкая, мальчишеская наивность. Кругловатый нос и такое же круглое лицо составляли мягкую, понятную форму, которую лишь слегка огрубляла небольшая щетина. Сам по себе он был крупный и плотно сбитый, так что мы не особо удивились, когда узнали, что он начал заниматься боксом.

– Алло? – ответил мужской голос.

– Алло, – передразнил Тони.

– Это кто?

– Ты отсталый?

– Пошел ты!

Домофон запищал, и дверь открылась.

Стол был уставлен пивом, вином и снеками. Именно так традиции формировались в нашем кругу: что было сделано однажды и дважды, делается всегда. Кто-то скажет, что мы бесимся, вкусив взрослой жизни, что мы спиваемся или не умеем проводить время без алкоголя. Что в принципе – это алкоголизм. Но мы так не считаем. И размышлять тут больше не о чем.

– Как твои сессии? – поинтересовалась Алиша во время неловкой паузы.

– Вынос мозга, как всегда. А ты... Ты не стала снова заниматься?

– Я в порядке. Не переживай. И меня уже напрягает атмосфера. Все хорошо, народ! Мне было плохо первые дни, но потом я разбирала бабушкины альбомы и столько хорошего там нашла. Она прожила отличную жизнь и ни о чем не жалела. Я просто поняла, что хочу также. Я не буду убиваться и просто проживу еще круче, чтобы потом на небесах сказать ей: «А я тебя сделала». А потом мы две старухи сядем на лавочке и будем покрывать дерьмом современную молодежь.

Все рассмеялись, после чего напряженная атмосфера и правда улетучилась в небытие.

– План надежный, для меня там место найдется? – подыграл Тони.

– Ты со своей бабкой тусуйся, – бросил Эйс.

– Так она же глухая!

– Так на небесах всей этой херни нет! – добавила Алиша.

– Так на небесах и старых нет, там все молодые и красивые. Какую молодежь вы там обсуждать собрались? – парировал Тони.

– Ну тогда тебя там точно не будет. Я тебе больше скажу: такого урода и в ад не примут!

Это была финальная добивка Эйса, после которой даже Тони не выдержал и в такт со смехом отстучал по столу ладонью.

– Ну и маленький же ты хер... Проржались?

– Ты цитируешь слова Джулии в вашу первую ночь? – пришла моя очередь.

– Ты-то куда, а? Два на два должно быть. Пф… – он махнул на меня рукой.

Теплота и уют быстро заполнили квартиру и наши сердца. Лишь рядом с близкими отступает тревога, и даже самый грустный день становится лучше, чем обычный день без них.

Эйс заказал еды на всех, что предвещало долгий вечер. Через сорок минут курьер уже был на месте. Мы по очереди делились тем, как прошли эти две недели, то перебивая, то грубо комментируя друг друга. Не найдя слов на очередной подкол, пришлось запустить в Эйса куском пиццы, на что он, конечно же, не ответил. Швыряние едой друг в друга приводит к жирным пятнам, а Эйс очень любит свои шмотки. Благо сейчас я попал только в лицо, что для меня было – в яблочко, а для него наилучшим исходом, исключающим химчистку.

Под столом скопилось полтора десятка банок из-под пива и три бутылки вина, которое пила Алиша, а Эйс чередовал с пивом.

– Бен Аффлек отлично подходит на роль Бэтмена! – притупленный алкоголем, я спорил с Тони и Эйсом.

– У него лицо каменное, он вообще не умеет отыгрывать эмоции! – кричал один.

– И лицо к тому же квадрат, словно его должны проходить на математике в средних классах! – продолжал второй.

– ДАК ОН В КОМИКСАХ И МУЛЬТИКАХ ТАКОЙ И ЕСТЬ! – перекрикивал я обоих.

– Ребят! РЕБЯТ! – ворвалась в спор Алиша. – Ребзя. Меня послушайте. – Ее голос медленно стекал изо рта. – Я вообще с вами поговорить хотела... Мне помощь ваша нужна. Бабубушка... Что блин? – ее язык заплетался. – Бабушка мне оставила свою квартиру и вещи. И мне надо сходить разобрать все: книжки там, одежду, технику. Мы обсудили с Эйсом вариант продажи, но сначала надо там все осмотреть. Я так и не была там после похорон и хотела попросить вас всех сходить со мной. Помочь там физически и морально.

– Крошка, да без бэ, ты же знаешь. Любое время дня и ночи. Мы здесь все одна семья... – Тони любил говорить о ценности дружбы по пьяни. Эта особенность больше всего проявлялась на праздниках, где чужому слову нет места встать, потому что Тони толкает тост.

– Давай не начинай, братан, – остановил его Эйс.

– Так что... Завтра надо или как? – поинтересовался я.

– Я готова сказать уверенно – да. Но утром боюсь, пожалею.

– Ну так сейчас не утро, – добавил я.

– А верно! Значит – да, завтра. По времени я напишу, просто ничего не планируйте на вторую половину дня. Или кто-то работает?

– Кто? У нас с Тони ближайшая вахта черт знает когда, а этот бупел не работает, – он махнул на меня.

– Так вы фактически тоже сейчас не работаете!

– Мы обслуживаем оборудование! Не важно, что работы не так много!

– Ребзяяя, – вновь остановила нас Алиша.

– Все-все. Да, завтра все будем готовы, – закончил я.

На этой ноте мы решили, что лучше больше не пить, а время перевалило за час ночи. Но после этого загадочным, даже лучше сказать – мистическим образом, непонятно откуда под столом появилась пустая бутылка пряного «Вильям Лоусонс».

5

Хмурое утро. От чего хмурое? Да от решений, которые были необдуманно приняты вечером ранее. А Марго говорила о том, что нет плохого и хорошего. Вот же оно. Вчера было весело и хорошо, а сегодня плохо и... и плохо, по-другому не скажешь. Аспирин от головы, полисорб от токсинов. Что еще? Бутылку пива, как советует Тони? Не. Меня только вывернет. Хотя сейчас я не против. Может, все, что меня травит, выйдет и ясность вернется. Хмурь. Точно. Это не похмелье, это куда более точное понятие. Хму-у-урь. Как дела? Полная хмурь.

Уже час... Вторая половина дня скоро начнется. Стоит уповать на то, что Алиша оклемается позже меня.

С опаской взглянув на телефон – надежды сегодня отлежаться не осталось. Как раз висело уведомление огромными буквами: «ЗАЙДИ В ТУТОЛК, СРОЧНО!!!»

Черт, даже нагоняет страху. Не помню, чтобы Алиша хоть раз писала капслоком. Может, чего случилось? Неужели поджелудочная Эйса разыгралась после пьянки? Пил он безбожно, будто его должны отправить в ссылку в страну, где есть сухой закон.

Не вставая с кровати, я открыл мессенджер. Два непрочитанных сообщения от Алиши. Одно из них – переписка с Местным Жителем. А второе, самое содержательное и говорящее слово, после которого тут же хочется прочесть все, что оно описывает.

«Пиздец».

9:47 – Отис: Алиша, ты здесь? Ты не отвечаешь на звонки.

9:48 – Отис: Алиша, ответь! Пожалуйста!

9:49 – Отис: АЛИША!

9:49 – Отис: Ответь!

10:19 – Отис: Мне очень стремно…

10:20 – Отис: Ответь, как увидишь, это очень важно!

12:05 – Алиша: Привет. Прости, неважно себя чувствую. Что случилось?

12:06 – Отис: Слава богу, ты ответила. Я не знаю, кому еще написать. Вчера что-то произошло. Ты можешь говорить по телефону?

12:07 – Алиша: Никак, у меня голова разрывается. Мы можем попозже увидеться и поговорить. Прости, просто сейчас правда голова раскалывается.

12:08 – Отис: Ладно, хотя бы здесь. Мы вчера с Матье… Следили за директором кафе «Остров». Меня его жена наняла. Думала, что он ей изменяет. Я уже говорил, что иногда делаю грязную работу не для канала. Суть не в этом. Дэнни поймал Матье и, кажется, что-то с ним сделал. Я не могу с ним связаться. Я ходил к нему домой, но родители его тоже не видели. Пришлось соврать, что мы вчера отсняли материал, а после Матье встретил приятелей и ушел с ними. Алиша, мне нужна помощь…

12:25 – Алиша: Капец просто. Выглядит картина стремновато. Короче, дай мне час, я ребятам напишу. Сходим поищем его вместе. До сумерек, пока еще светло.

12:26 – Отис: Спасибо тебе. И ребятам тоже.

12:27 – Алиша: Все будет хорошо, Отис. Не накручивай себя! Скоро увидимся. У северной гавани в 13:30.

Времени было уже 13:10. Ребята будут на месте через двадцать минут. Я бы проскочил на теме, что плохо себя чувствую, но я тут не один такой. Да и тема Отиса явно перебьет мою. Все как всегда не вовремя.

6

– Ладно, постараюсь объяснить. Дэнни в течение дня странно себя вел. Я имею в виду: много телефонных звонков, и по лицу общение было приятным, но он словно скрывался, старался, чтобы его никто не услышал. Когда он вышел на улицу, чтобы уединиться – я пошел за ним. Он, конечно, чуть не спалил меня, но пронесло. Там за кафешкой есть маленький причал. Ну совсем мелкий, раздолбанный такой, среди камней. Я спрятался за камнями, куда он скорее всего не пошел бы, и так вышло, что он как раз говорил по телефону около этого причала, постоянно оглядываясь. Я понял, что он говорит с любовницей, а не с женой. Когда вы много лет в браке, нет такой искры, какого-то флирта и так далее. Темно уже было. Думал, нарою побольше, но тут раздалось странное щелканье, блин... Да я чуть не обосрался. Звуки были словно хищник вышел на охоту. Походу, Дэнни они тоже спугнули. И он быстро закончил разговор и свинтил оттуда, постоянно озираясь. В какой-то момент мне даже показалось, что он меня заметил. Короче, он сказал, что она придет к нему завтра вечером после закрытия. Ну мы с Матье аппаратуру в руки: камеру, микрофон. И сели в кусты. Темно, все равно нифига не видно. Не был уверен, что сможем что-то записать на камеру. Пришла какая-то бабеха: сиськи, жопа, лицо – симпатичная, в общем. А сам-то он мелкий, лысенький, толстенький. Явно не из-за красоты с ним шлындает. Мы ничего годного не засняли, опять же, из-за освещения. Он там все поотключал, только свечи где-то глубоко внутри горели и мелькали силуэты. Ну с такой парашей я не могу к клиенту, а бабки она хорошие обещала. Я попросил Матье как-нибудь прокрасться поближе – там окна как раз недалеко были. И вот он пошел обходить кафе, чтобы найти лучший ракурс для записи. Я остался ждать ближе ко входу. Смснул Матье, узнать, как там дела. Он ответил, что все ок и материал рабочий. И опять этот треск или щелканье, или бог знает что, да так громко! Я дернулся и начал оглядываться по сторонам. Тьма беспросветная, ни хрена не видно. Я так струхнул, что сразу начал писать Матье, чтобы закруглялся. Но не успел я начать, как услышал крики. Дэнни, как мне кажется, то ли услышал тот же шум, то ли Матье как-то испугался и сам выдал себя. Но в общем, его заметили. Он тут же рванул ко входу, и мне пришлось драпать. Я струхнул, и мне очень стыдно. Я был уверен, что Матье сбежит оттуда, тем более этому хрычу все здание надо было оббегать. Темно, хрен знает куда он мог свалить. Я бежал вдоль деревьев, не быстро, пригнувшись, чтобы меня не заметили. Когда наконец выбрался к северной гавани – стал ждать. Ждал, когда Матье выйдет к мосту с материалами. Но через минут пятнадцать начал переживать. Что-то произошло. Может, Дэнни его поймал? В общем, я начал написывать ему. Раньше он всегда был в сети, но на этот раз – «был в сети 25 минут назад». Выбора у меня не оставалось, пришлось вернуться. Звонить ему я не мог: если он прятался, то я бы просто выдал его. Шел я так же, как и уходил, по своим же следам, вдоль воды и деревьев, чтобы меня никто не видел. Важно было вернуть оборудование, оно все-таки не за гроши куплено. Шел украдкой. И с каждым шагом беспокойство становилось все сильнее. Безлунная ночь в кромешной тьме, наедине с самим собой. И опять этот треск. Боже, Алиша, звуки были такие… если бы звук мог снимать с человека скальп куском заточенного льда – это был бы он. Рядом по дороге пронеслась машина. Я подумал, что они решили свалить, когда их спалили. Выйдя на тропу вдоль дороги, которая шла к «Острову», – заметил тачку Дэнни, «BMW» шестой серии. Он как раз завелся и уезжал. Тачка проехала мимо, я пригнулся. Там был только Дэнни. Видимо, перед этим я слышал тачку его бабенки. Через пару минут, когда был уверен, что никого нет, – вышел с фонариком на телефоне и стал искать Матье. Но что у причала за кафешкой, что за скоплением камней, мангальная зона, площадка для детей – короче, я все обошел. Его нигде не было. Полчаса уже прошло, но ничего. И вот в кустах что-то блеснуло. Микрофон. И больше ничего. Ни камеры, ни Матье. Телефон почти сел. Отчаявшись, выкрикивал его имя, надеясь, что он отзовется. Это все. Я не знаю, что случилось, но мне стремно. Кажется, Дэнни что-то сделал с Матье… Есть мысли?

– Да нет... Что сказать-то? Пошли на место, все осмотрим, – выдавил Тони и оптимистично добавил: – Ну ты не парься. Уверен, все хорошо будет.

Хмурь поразила всех, даже самых стойких. Рука, опираясь на мостовой поручень, могла о многом сказать, а походка – слегка с хромотцой – дорисовывала картину. Мы ни живые, ни мертвые. Мы отголоски прошлого. Лишь самое что ни на есть банальное последствие.

Это все какое-то дежавю. Снова пляж, похмелье, Отис... Ветер, колышущий волосы, словно пшеничные поля. И это приятное чувство облегчения от холодной головы. Мое сознание перемещается взад-вперед, взад-вперед. Оно живет отдельно, перемещаясь во времени когда захочет. А я терплю эти выходки, от которых тошнит похлеще, чем от бутылки шотландского виски, запитого дешевым пивом. Мои силы на исходе, и я либо сдамся, либо пойду в наступление.

По дороге мы перекинулись парой фраз, как мы называем – «ни о чем». Разговаривать особо не было желания. Наверное, мы еще не успели раздуплиться, хотя Алиша выглядела пободрее и активно о чем-то говорила с Отисом в первом ряду нашей шеренги.

По пути все те же военные казармы – разукрашенные или изуродованные, кому что больше по душе – покрытые различными граффити, которые из себя обычно представляют какое-то слово или просто набор букв. Это, видимо, какая-то особая фишка граффитчиков (или как их там). Нет таланта рисовать – рисуй буквы.

Загадочным образом все эти здания притягивают мое внимание. Я не интересуюсь архитектурой или, по крайней мере, мне так кажется. Но не могу отрицать: меня манит уродливость облезлых зданий, построенных пятьдесят, сто, двести лет назад или даже больше. Их никто не реставрирует, каждый год планируют, но в нашем городе у чиновников – одни лишь планы.

В очередной раз вглядываясь в подробный сюрреализм – молодая культура на руинах военной архитектуры – мне показалась странной одна деталь. Ведь я здесь гуляю, можно сказать, частенько. И по памяти могу восстановить каждый барак, КПП и даже заросли вокруг них. Окна на моей памяти всегда были разбиты, но сейчас одного из них просто нет. Дыра в стене, словно ее пробила шар-баба размером с собачью будку.

Я окликнул ребят, которые отдалились метров на двадцать.

– Микк, ты чего? – крикнул кто-то из ребят, но я был поглощен изучением отверстия в кирпичной кладке.

Нижняя часть сужалась, как рваный лист бумаги, а трещина у основания уходила под землю. Думаю, так быть не должно, но окно расположено слишком низко. Края, должно быть, растянулись вширь на метр или полтора, а по высоте и того больше. И это точно не мог сделать человек. Когда я просунул голову внутрь и прикинул толщину стен – побольше моей башки – то окончательно убедился, что это все кажется странноватым. Я поймал себя на мысли, что не занимаюсь самоанализом собственной жизни, чтобы, как говорит Марго, повысить ее качество. Но анализировать подобную хрень прям руки чешутся.

Проводя пальцами по выступающим разбитым кирпичам, я испытывал удовольствие, как вдруг почувствовал что-то склизкое. Мерзкое ощущение прошлось по затылку легким разрядом, и тошнота, которая на время пропала, вернулась. Слизь, похожая на смесь дерьма со строительным клеем. Рефлекторно я поморщился, но не мог устоять, чтобы не понюхать свои пальцы. Отвращение, которое я должен был испытать, на которое рассчитывал, сменило удивление. Мои пальцы отдавали затхлостью, но, в основном, вчерашней рыбой. Не сушеной, с ее приятным соленым ароматом. А свежей рыбой, которая вот-вот начала тухнуть. И тиной.

Я вздрогнул – кто-то хлопнул меня по плечу.