Эмиль Шейд Когда бездна смотрит...

2

Поднимаясь по школьной лестнице, я сторонился несущихся вниз детей. Приходилось прижиматься к стене, чтобы меня не сбили. «Водопад из людей, стекающий в канализацию улиц». Несколько ребят толкнули меня, и, надо сказать, довольно сильно – но боли я не почувствовал. Наконец поток схлынул, и можно было подняться наверх. Только сейчас я задумался: а ведь звонка на перемену не было. Может, что-то случилось?

На третьем этаже, где для развлечений поставили бильярдный стол, было пусто. И слава богу. Та «инновация» долго не продержалась. Сначала все слетелись, как сороки на что-то блестящее. Потом кто-то сломал кий, пытаясь отбить шар, как бейсбольный мяч. Потом украли шары, второй кий, мел. Все, что осталось, забрали учителя. Я лишь успел потрогать сукно болотного цвета – приятное, бархатистое.

Я свернул в коридор. Он был пуст. Пол застелен линолеумом цвета дешевой корицы с уродливыми треугольниками. Меня передернуло от одного его вида.

Кабинеты были закрыты, но из дальнего конца правого крыла доносился шум. Я разглядел открытую дверь и свет, сочившийся из кабинета информатики.

Когда я зашел внутрь, меня накрыла мысль: «А где все компьютеры?»

В кабинете толпа подростков сидела на полу, а те, что за столами, играли в планшеты.

– А где все компьютеры?

Один из парней, видимо, администратор, оторвался от своего планшета и, с уставшими, почти смыкающимися веками, ответил:

– Коронавирус. Компы пришлось продать.

Меня тут же разобрал смех от нелепости картины. Это не класс информатики, это игровой клуб с планшетами вместо компьютеров. Я достал телефон, чтобы сфоткать это и показать друзьям.

– А в Subway Surfers можно будет скатать? – шутка казалась мне настолько смешной, что я еле выдавил ее сквозь смех.

Все молчали. Но в какой-то момент оказалось, что никакой толпы нет – нас всего четверо.

– Микк, только долго не задерживайся, у нас работы много, – сказал Нил, мой начальник на производстве.

Что он тут делает? Школьный класс превратился в компьютерный клуб, а теперь здесь мой начальник. Он сидел за одним из планшетов, что-то рассчитывая – видимо, для нашей мастерской.

Но я ведь уволился. Почему он ждет, что я пойду работать?

Не дожидаясь повторного напутствия, я вышел из «компьютерного клуба».

За дверью не было прежнего коридора. Широкий зал, похожий на ночной клуб «Жасмин» недалеко от старого города. Гудела музыка. Вечеринка? Очень похоже. Слабый стробоскоп мерцал над головами, окрашивая всех в разные цвета. Хотя странно – в углу стоял ларек с японской мангой. Продавщица была в маске. «Коронавирус опять разбушевался?» – подумал я и направился к барной стойке.

Выпил стакан виски, который на вкус оказался обычной водой.

Мне казалось, что я здесь не один. Не в том смысле, что здесь больше нет людей, но среди них должен быть кто-то важный для меня.

И вот в толпе я разглядел знакомые очертания.

Меня окликнула сестра, подзывая к себе.

«Когда она успела приехать?»

– Братишка? Ты выглядишь напряженным, – пританцовывая, сказала Сина.

– Что? – переспросил я, удивленно.

– Ты какой-то скованный, как мне кажется. Ладно. Не важно. Вон там, смотри! – все так же приплясывая, она указала на край танцпола и растворилась в толпе.

«Мама?»

Я замер.

Около двух минут я не мог прийти в себя, стоя как вкопанный. На краю танцпола стояла моя мама с бокалом шампанского. Но я не видел ее лица – оно расплывалось, будто не в фокусе. Она улыбалась, это я чувствовал. Казалось, она кого-то ждет. Я вглядывался изо всех сил. Она помахала в мою сторону. Неужели мама ждала меня?

Когда я подошел, все казалось обычным, спокойным. «Неужели ничего не произошло и это был сон?»

Странное ощущение внутри – будто желудок накачали гелием. Ноги едва держались на полу, им хотелось оттолкнуться и взлететь.

– Микки… – мама прижала меня к себе.

Трепет разлился теплом по телу, а на глазах выступили слезы. Они были пропитаны болью, скопившейся за все эти годы. Наконец эта боль вырвалась наружу и потекла по щекам, обжигая кожу. Я даже не заметил, как мне стало холодно.

– Мама, как ты здесь оказалась?

Но она лишь молча улыбалась, поправляя мне волосы. Ее лицо расплывалось, как отражение в луже от бегущей ряби.

К нам подошла Сина.

Первое, что сорвалось у меня с губ:

– Ты ее видишь?

– Да, – усмехнулась сестра.

Я схватил первого попавшегося парня, пробирающегося сквозь толпу.

– Ты тоже ее видишь? – в голосе уже звучала тревога.

Он взглянул на маму, заранее поняв вопрос, затем стряхнул мою руку и направился дальше.

– Мама… – мой собственный дрожащий голос пугал меня.

Что-то здесь было не так, но я отчаянно не хотел об этом думать.

– Я здесь, Микки, – ее голос эхом отдавался в голове.

Она взяла мою руку и крепко сжала, будто хотела сказать: «Я тебя никогда не отпущу».

Что-то здесь было не так…

Я открыл глаза. «Где я?» – первая мысль, мелькнувшая после сна.

Моя рука крепко сжимала одеяло. Я нехотя разжал пальцы, а раскрытая ладонь наполнила меня чувством вины.

Это был сон или смешанные воспоминания?

3

Настенные часы громоздко отстукивали секунды. Еще несколько рывков – и минутная стрелка сдвинется на цифру два, а циферблат покажет точное время – 16:20. Я, сам того не замечая, ковырял кожу на большом пальце, а мои ноги нервно выстукивали непонятный ритм. Скамейка опустела за последние двадцать минут, и директор вот-вот вызовет меня, а дальше все как по методичке: меня отчитают, спросят, зачем я гроблю свое будущее, и наконец сообщат отцу, что я в очередной раз прогулял школу.

Мне подумалось: о чем я переживаю? Алиша недавно пережила такое горе, а я волнуюсь о наказании, заранее зная, какое оно будет. Но меня не покидала мысль, что будет, когда я вернусь домой.

Круглая ручка, похожая на золотой купол, повернулась, и дверь открылась. Дик Диккер выглянул и пригласил меня войти в кабинет. Раньше было сложно сдерживать смех при виде его имени на двери, но долгие практики посещения его кабинета сейчас вызывают лишь слабую улыбку. Ребята в школе часто прикалываются над ним, за спиной, конечно же, называя Херовым Хером.

Директор восседал на своем кожаном кресле. Локти упирались замшевыми заплатками пиджака в деревянный стол – с виду ручной работы. Пальцы сцепились между собой, готовые по команде жестикулировать, придавая значимость словам. Одновременно пустой, пронзительный взгляд говорил, что ему нет до меня дела, но он должен быть авторитетом. Гладко выбритая кожа выставляла на обозрение морщинистые щеки. Нос-крючок сдерживал круглые линзы в толстой оправе. И эти острые, противные губы, которых почти нет, – вот-вот заговорят.

– Отис. – Диккер глубоко вздохнул. – Сколько еще будет все это продолжаться? Скажи, пожалуйста? Я, откровенно говоря, устал от твоих прогулов. Ты умный парень, который не думает о своем будущем. – Его голос звучал вальяжно, даже изысканно, как у аристократов. – А что скажет твой отец? Уверен, его это сильно расстраивает. – Он снова глубоко вздохнул и, кажется, сейчас начнет меня жалеть. – Я могу представить, каково это – лишиться матери... Но с тех пор прошло немало времени, надо двигаться дальше и взять себя в руки. Уверен, она бы хотела для тебя самого лучшего. Но чего ты добьешься, если тебя исключат из школы? Подумай о родителях. – Он запнулся.

– Об отце? – я его поправил.

– Верно. Об отце. Учебный год только начался, а у тебя уже четыре прогула. Так что же, у тебя есть какое-то объяснение происходящего?

Херовый Хер нахмурился и секунду-другую смотрел сквозь меня, после чего открыл футляр из крокодиловой кожи цвета натуральной рептилии и достал оттуда тряпочку из микрофибры, а затем начал аккуратно протирать ею свои очки. Я глядел, как он стирает какое-то еле заметное пятнышко. В этот момент в его глазах было больше жизни, чем при разговоре со мной. Когда он закончил, в них снова вернулась надменная пустота.

Я бы хотел сказать, что для меня снимать архитектуру, говорить об истории, вести свой блог и не думать о школе – это спасение. Но разве человек с такими глазами способен ценить что-то кроме своей должности?

– У меня нет оправданий. Просто мне нужно было уйти. По делам.

– Делам? Какие у тебя могут быть дела накануне выпускного класса в учебное время?

Пальцы по наитию потянулись почесать голову, но подходящего ответа они там не нашли, и я подумал: «А к черту».

– А это, Дик Диккер, не твое дело, – я сделал острую интонацию на его имени.

Не знаю, чему я больше был доволен: тому, что нашел смелости сказать что думаю, или шансу лицезреть проявление эмоций на лице директора? Его ноздри раздулись. Ему не хватало лишь способности извергать пар, при этом издавая характерные для быков фырканья. Без того острые черты лица превратились в кинжалы из дамасской стали, готовые изрезать меня на части. Тонкие губы сжались и совсем пропали из видимости, от чего на моем лице сверкнула насмешливая улыбка. Он хлопнул ладонями по столу, одновременно встав с кресла.

– Как ты смеешь говорить со мной таким тоном, сопляк?! И что за фамильярность?! Тебе кажется это забавным?!

Я пытался сконцентрироваться на том, что он говорит, но мое сознание превратило его в кудахтающего петуха.

Ко-ко-ко!

Ко-ко-ко!

Безудержно петушился и плевался словами директор. От чего уголки моих губ изогнулись еще сильнее, утратив выдержку. В конце концов я просто выдал хриплый смех, от чего Херовый Хер впал в ярость, метнув пальцем на дверь.

– Вон из кабинета!

Я заметил краем глаза, как его рука потянулась в карман за телефоном.

Тревога заколотилась в сердце. Вуаль перед глазами спала, раскрыв для меня неизбежное будущее.

Не хочу думать, что меня ждет. Пока я шел по школьному коридору, рука сама залезла в карман за телефоном. Я набрал Матье в надежде, что он не занят. Мне нужно переключиться на что-то другое.

– Bonjour, Отис! – Матье стоял у ворот в парк Монрепо́, прицеливаясь в меня камерой.

– Бонжорно! – я радостно помахал рукой.

– Ты знаешь, что это не французский?

– Разве?

– Италия, мой друг.

Мы посмеялись и двинулись вперед.

Это одно из моих любимых мест Нерейского залива. Здесь получаются самые живописные пейзажи, особенно такой волшебной осенью. Красно-оранжевая листва стелется ковром вдоль дорожек у бухты, а скальный выход гранита делает это место столь величавым, сколь и романтичным. На холме слева туристы сидели в чайной беседке с крышей-зонтиком – излюбленная достопримечательность многих приезжих. Я сам люблю там посидеть, но не часто удается найти свободное место, чтобы присесть.

– Сначала заберемся наверх, где обелиск братьям Броглио. Можно будет взять хороший ракурс с возвышенности на бухту. – Когда мы огибали скалу, я обратил внимание Матье на островок напротив. – А на фоне взять в кадр Остров Палатку.

– Как скажешь, мой друг. Здесь очень красиво.

Матье завороженно осматривал деревья, стремящиеся ввысь, желтые ирисы вдоль дорожки и кубышки, плавающие у берега.

Я встал на фоне обелиска метра три-четыре в высоту. Местами проглядывали трещины, а по краям откололся камень. В метре от земли в углубленной рамке был текст, который со временем стал практически неразличим. Я начал рассказывать о достопримечательности, стараясь внести жизнь в свой рассказ, подогревая речь жестикуляцией и отыгрывая мимикой, словно выпускник актерской школы.

– Когда-то на вершине скалы был построен маленький храм Амура, но в 1827 году барон Пауль Николаи возвел здесь обелиск Броглио. Он посвящен двум братьям его жены – Александрине Симплиции де Брольи, которые, к несчастью, погибли на войне совсем молодыми...

Стараясь не затягивать историю монумента, я подчеркнул, на мой взгляд, лишь самые важные и интересные моменты, а после мы двинулись к Острову Палатке.

– Почему ты говоришь «Монрепо»?

– А как говорят французы?

– Мон репу́, – ответил Матье, произнеся название на чистом французском. – Мой покой.

– Вот как? Наверное, потому что мы не можем передать всю изысканность вашего языка.

Матье неловко улыбнулся. Кажется, лесть удалась. Хотя, несомненно, есть в этом неведомая истина магического звучания французского языка.

Запись про Остров Палатку вышла по длительности плюс-минус как и про обелиск, и я был доволен. Мне хотелось поскорее добраться до Острова Мертвых. На обратном пути за выпуклым над водой мостиком меня улыбнули на траве островки из клевера – плешистые, но в хорошем смысле. Своими собраниями они казались чьей-то задумкой.

– Матье, скажи. Ты чем в свободное время занимаешься вообще?

– Как сейчас?

– Нет. Я имею в виду, помимо. Работаешь, хобби может какое есть или с девушкой время проводишь?

– Нет. Мы здесь недавно. Не успел прижиться, но мне начинает нравиться этот город. Много гуляю, помогаю родителям с бизнесом.

– Твои предки заставили тебя откликнуться на мое объявление в поисках оператора. Я подумал, что они и в остальном тебя контролируют.

– Я и сам хотел. Так можно быстрее узнать город, и это занятие – Мон Репу, – он подмигнул.

– Интересно получается, дружище. Надеюсь, у тебя здесь все сложится.

– А ты? Что насчет девушки? – он игриво толкнул меня в плечо.

– Ну… – я засмущался.

– Non? Ничего страшного, я тоже один.

– Нет! В смысле – нет, я не это имел в виду. Я еще никому не говорил, хотя и некому. – Матье доверчиво глядел на меня, и мой язык сам развязался. – Но ты же мой друг.

– Mon ami – Отис.

– В параллельном классе учится девушка, Белла. Мы познакомились с ней на мастер-классе по фотосъемке, который проходил у нас в школе. Это было в конце весны. Она уехала отдыхать в Грецию на все каникулы. Кажется, у нее там бабка живет…

– Excusez-moi, бабка?

– Это мы так сокращенно называем бабушек.

– Некрасивое слово.

Я с трудом вернулся к мысли.

– Мы переписывались все лето, и когда увиделись, ну… – это было что-то. Меня словно молния ударила. Я ее обнял, и она так крепко сжала мои плечи.

– Бабочки вот тут? – он похлопал себя по животу.

– Да, точно. Бабочки в животе, – я широко улыбнулся, вспоминая это чувство. – И мы уже пару недель как встречаемся.

– Отис, я рад за тебя, – Матье тепло похлопал меня по плечу.

Обогнув пристань, где останавливаются туристические катера, мы прошли мимо библиотеки, которая раньше служила домом для гостей и прислуги. За ней меж двух скал построили небольшую дань Толкину – нору хоббита, хотя и находилась она не в земле. Сначала мы поднялись на холм, который вывел нас на лучшее расположение напротив Острова Мертвых, где находилась усыпальница. Я забрался на выступающую над обрывом скалу и помог забраться Матье.

– ...но я считаю, что помимо фамильного кладбища это место олицетворяет верность дружбы и память о ней, ведь Николаи разместил в некрополе траурную урну в память о своем земляке и сослуживце...

Облака затянули небо, и начал моросить легкий дождь. Мы как раз спустились по каменным выступам и пошли дальше, скрываясь под кронами деревьев. Глаза разбегались в стороны каждый раз, встречая новые растения или цветы. Только я засмотрелся на изумрудные веера папоротника, как за ним привлекли мое внимание необыкновенные алые цветы, пухом распустившиеся к солнцу.

Мост из березовых бревен рассекал небольшой пруд. Вода в нем от дождя шипела, будто нас окружили змейки. Мы сняли еще несколько видео у берега напротив Острова Любви, про усадьбу Отшельника, статую играющего на кантеле.

Когда дождь совсем разошелся, мы уехали на такси. Матье любезно взял на себя траты и довез меня до дома. Мне не хотелось, чтобы этот день кончался. Еще только вечер, но я хочу думать, что он закончился там – среди скал, клена и желтых лютиков. Я постараюсь сохранить в голове это воспоминание, и только его, будто больше ничего сегодня не произойдет.

Меня высадили перед заброшенным зданием, которое раньше принадлежало Говингу – книжному торговцу. Я не раз лазил туда для съемки материала.

Усевшись на лавочке напротив руин, я дал себе немного времени, морально настраиваясь на то, что меня ждет дома.

Я тихо открыл дверь и так же аккуратно закрыл ее, будто мой приход останется незаметным. В прихожей было темно, я не стал включать свет и медленно направился в свою комнату. Я пристально вглядывался в деревянный пол под ногами, стараясь разглядеть в этой темноте нужные половицы, которые не выдадут меня своим ноющим скрипом. Моя спальня находилась в конце коридора, сразу за кухней, но перед этим мне надо пройти мимо комнаты отца, откуда доносился приглушенный звук телевизора. Дыхание сперло, а кончики пальцев начали неметь. В меня вселила страх мысль о том, что отец меня ждет.

Он смотрел какую-то передачу. Я на цыпочках подошел к открытому дверному проему и заглянул внутрь. Горела лишь настольная лампа, а отец сидел напротив телевизора в удобном кресле, из-за спинки которого было видно лишь его лысеющую макушку. На кофейном столике стояла бутылка водки, опустевшая на три четверти, стакан воды и стеклянная пепельница, забитая окурками, да так, что часть пепла рассыпалась на стол.

Он работал на лесоповале в двухстах километрах от города и мог пропадать там всю неделю, не появляясь дома, а мог всю неделю сидеть перед телеком и пить.

«Спит», – подумал я и выдохнул. Тепло вернулось к моим пальцам, как и слабое чувство успокоения. Он опять напился до беспамятства. Возможно, и завтра не вспомнит, что ему звонил поганый Дик. Надеюсь на это…

Я двинулся дальше по коридору. Мои ноги ступали словно пух, который ложится на водную гладь, стараясь не волновать покой отца. Три заветных шага до двери. Скину шмотки и лягу спать, хоть еще и не так поздно, а утром уйду в школу, пока старик еще лыка не вяжет.

Из комнаты отца донесся одинокий скрип кресла, леденящий кровь в жилах. На мгновение я забыл, как дышать. По телу прошелся ужасающий разряд тока.

– Думал проскользнуть мимо меня? – раздраженный голос отца сковал меня.

Я развернулся и обреченно пошел обратно, все так же тихо, словно это моя обычная походка. Каждый шаг обрекал меня на неизбежность.

– Нет. И не думал, просто думал, ты спишь. Не хотел тебя тревожить, – я старался держать себя в руках, но мой голос звучал отнюдь не уверенно.

– Че ты там встал? А? Сюда иди. Или хочешь, чтобы я себе шею свернул?

Я прошел в центр комнаты, между телевизором и журнальным столиком. Нас разделяли пара шагов.

Капли воды стекали по длинным, потемневшим от влаги волосам. Мне хотелось их поправить, но вместо этого я просто засунул руки в карманы. Рюкзак все еще был на плечах, от чего спина немного ныла. Мне хотелось сбежать, и в этот момент я ненавидел себя за то, что не мог решиться это сделать.

– Ну и чего ты вылупился? – он мерзко причмокивал губами перед тем, как что-то сказать. – Поведай своему отцу, почему этот хер Диккер звонит мне в мой выходной, – он подчеркнул последние слова. – Почему я должен со всем этим разбираться в свой выходной? – я не знал, что ответить. – Ну? – он поднял указательный палец вверх, будто это особенный день для него. – Говори! – теперь его голос рычал.

– Не знаю… – с дрожью в голосе промямлил я.

– Ты не знаешь? Ага. Ты не знаешь…

Он прижал губы к носу и закивал, глядя сквозь меня. Я почувствовал ветер, предзнаменовавший страшную бурю.

– Ты не знаешь… – продолжал отец. – Что ж, – он медленно поднялся с кресла, я машинально попятился назад.

– Я… я… мне надо было отснять материал, это важно для моей работы.

– Работы? Так ты у нас взрослый, уже значит работаешь? В школу ходить не надо, да? – он смотрел на меня как голодное животное на кусок мяса.

– Надо. Я… я… пойду на дополнительные занятия.

– Неужели? Все так просто, да? А что насчет моего выходного? Его ты тоже компенсируешь?

– Я могу убраться, сделаю, что скажешь…

Он снова медленно закивал, осмотрев бардак в комнате. Часть вещей валялась на табуретке, что-то лежало на кресле, носки под кроватью, одна штора слетела с колец и неряшливо свисала на пол. Журнальный столик покрыт липкими пятнами и крошками от соленого арахиса. На мгновение он остановился на разбитых настенных часах, которые все еще тикали.

Я виновато смотрел себе под ноги. Пальцы на ногах то сжимались, то разжимались.

– Хорошо. Уборка – неплохая идея. Иди сюда, – он махнул ладонью, подзывая меня к себе.

Я посмотрел на него, казалось, он остыл. Сделав шаг вперед, нас разделяло не больше метра, как вдруг мой взгляд приковал ремень, что сжимала его правая рука, от напряжения покрывшаяся венами. Меня ударила дрожь, я остановился и посмотрел ему в глаза. Пустая ярость.

– Папа! Не надо! – я сделал шаг назад, выставив ладони перед собой.

Он замахнулся, будто в его руках был топор, стремящийся разнести бревно в щепки. Первый удар пришелся по рукам. Острая боль пронзила пальцы, и я сразу прижал их к груди.

– Пашу как не в себя, чтобы тебя прокормить!

Когда он закинул руку для удара, я повернулся боком, прикрыв плечом лицо. Блок сработал, а куртка приняла на себя большую часть обрушившейся мощи, и мне было не так больно.

После трех резких выпадов он кинулся ко мне, стаскивая с меня куртку.

– А что в ответ?! Это твоя благодарность?! – до меня дошел тошнотворный запах перегара, который я не замечал.

Он ревел животным истоком.

– Отцу надо подчиняться!

Жгучий кнут обрушился мне на лицо, попал сразу по щеке, виску и уху. Обжигающая боль растеклась по левой части лица, а от хлопка у меня зазвенело в ухе. Он повалил меня на пол. Его колено придавило мою ногу. Лицо вмялось в грязный ковер.

– Ты будешь меня слушать. Ты понял меня?

Мне казалось, истинное первобытное зло нашло приют в теле отца, который когда-то меня любил.

Он задрал мою кофту, и череда ударов пришлась на спину. Я чувствовал всю ненависть, что отец вкладывал в сжатый в руке ремень, ставший продолжением его тела.

Кожаный хлыст яростно резал кожу раскаленным наконечником. Мне стало гораздо больнее. Ремень съехал в ладони, и железная бляха свободно болталась на конце.

Я плакал, хотя знал, что это разозлит его еще сильнее. Из вмятого в ковер носа текли сопли. Я умолял.

– Папа, не надо! Пожалуйста! Я все понял!

– Думаешь, так легко отделаешься? Заговоришь мне зубы? Не-ет.

Вложив в последний рывок всю оставшуюся силу, он начал колотить меня по всему телу. Металлическая эмблема его любимой футбольной команды напоминала кухонный молоток для отбивки мяса.

Острая боль между лопаток.

Поясница.

Правая лопатка.

Я ревел от боли, кричал. От чего удары становились яростнее.

Два мощных замаха по ягодицам. Он задел копчик, и эта боль напомнила удар между ног, такая же оглушающая.

Снова поясница.

Ребра.

И наконец последний, еле заметный, последний вздох ненависти. Я даже не понял, куда именно он попал. Все тело прожигала невыносимая боль. Я распластался на полу и не мог пошевелиться, хоть отец больше не прижимал меня коленом.

Я чувствовал его дыхание. Он был обессилен. Просто стоял надо мной и смотрел на свой шедевр, который всхлипывал после пережитого кошмара.

Я не шевелился. Меня охватил паралич. Рука отца, все еще сжимающая ремень, дрожала. Я боялся посмотреть на его лицо. Вместе с его дыханием вырывались еле различимые стоны. Будто ему самому было страшно. Он простоял так с минуту, после чего рухнул на кресло и завопил, схватившись за голову. Теперь я смотрел на него. И, кажется, мы оба были в ужасе.