Элиот Хоторн Лимеренция

ГЛАВА ПЯТАЯ. ИНЕРЦИЯ

«На водах многих был путь Твой, и стези Твои — в водах великих, и следы Твои неведомы. »

— Псалтирь 76:20

С того вечера прошел месяц.

Итака за это время окончательно погрузилась в осень. Деревья вокруг кампуса медленно теряли листья, небо почти всё время оставалось серым, а воздух стал холоднее настолько, что по утрам хотелось подольше сидеть в машине, прежде чем выходить к университетским корпусам. Дождь теперь шёл почти каждый день — тихий, затяжной, словно город существовал внутри бесконечных сумерек.

Наверное, именно поэтому время начало ощущаться странно. Дни проходили, но не запоминались. Я просыпался рано утром от шума ветра за окном, ехал в университет по мокрым дорогам, сидел на лекциях среди чужих голосов и лиц, а вечером возвращался обратно в дом, который так и не стал для меня домом. Всё происходило будто автоматически, словно кто-то однажды нажал кнопку повтора, и теперь моя жизнь зациклилась на одном и том же дне.

Нейт почти исчез. Иногда я слышал, как он приходил глубокой ночью. Скрип лестницы, хлопок входной двери, короткий шум на кухне — и снова тишина. Утром его уже не было. Мы почти не разговаривали. Пару раз пересекались взглядами в коридоре или на кухне, обменивались короткими фразами, но после того вечера, между нами, словно поселилось что-то тяжёлое и невидимое.

Я больше не пытался его понимать. Наверное, просто устал. Самым неприятным было то, что вместе с разочарованием в Нейте куда-то исчезла и часть меня самого. Я перестал рисовать. Сначала на один день. Потом на два. Потом на неделю.

Блокнот лежал на столе возле окна, и каждый вечер я всё равно смотрел на него, как смотрят на человека, с которым когда-то были близки, но больше не знают, о чём говорить. Иногда я открывал его. Проводил пальцами по пустым страницам. Брал карандаш. И ничего не происходило. Раньше всё вокруг превращалось в образы. Свет фонарей на мокром асфальте. Лица людей в библиотеке. Осенний ветер. Даже одиночество имело форму, цвет и линии.

Теперь осталась только пустота. Словно вместе с рисунками из меня исчезло что-то ещё. Что-то важное.

С Лиамом я тоже почти не разговаривал. Он писал несколько раз. Спрашивал, где я пропал, почему не отвечаю, как продвигается идея с кружком. Я видел сообщения сразу, но каждый раз откладывал ответ. Иногда мне казалось, что стоит только снова увидеть Лиама — и он моментально поймёт, что со мной происходит.

А я не хотел, чтобы кто-то это видел. Не хотел объяснять собственную усталость. Не хотел признаваться, что за два месяца в Итаке успел разочароваться почти во всём, что казалось мне важным.

По вечерам я часто лежал на кровати и слушал дождь. Он стучал по крыше, по подоконнику, по ветвям деревьев возле дома, и от этого звука город казался бесконечно далёким от всего остального мира. Иногда мне вспоминался Рочестер. Странно. Я так сильно хотел уехать оттуда, что теперь почти злился на себя за эти мысли. Но память устроена жестоко. Она всегда возвращает не то, от чего ты бежал, а то, чего тебе вдруг начинает не хватать.

Я вспоминал кухню дома ранним утром, когда мама ещё сонная готовила кофе, а Джон читал новости с планшета. Вспоминал тихое сопение близнецов в детской. Даже постоянный контроль матери теперь казался чем-то понятным и привычным. Там я хотя бы знал, кто я. Здесь же всё постепенно расплывалось.

Медицина по-прежнему ощущалась чужой жизнью. Дом Нейта — временным убежищем. Университет — огромным механизмом, которому совершенно всё равно, существую я или нет. Иногда, проходя через кампус, я ловил себя на мысли, что чувствую себя призраком среди живых людей. Вокруг кто-то смеялся, спорил, целовался под деревьями, строил планы на выходные, а я словно наблюдал за этим через толстое стекло. Отдельно. Со стороны. И хуже всего было то, что постепенно я начал привыкать к этому ощущению.

Однажды вечером я подошёл к окну и долго смотрел на Итаку. Город тонул в дожде и тумане. Огни домов расплывались в мокром воздухе, холмы терялись в серой дымке, а деревья выглядели почти чёрными на фоне вечернего неба. Красиво. Пугающе красиво. Я вдруг подумал, что именно такой и стала моя жизнь здесь. Тихой. Холодной. И немного потерянной. Словно я всё ещё ехал по дороге из Рочестера, а настоящая Итака так и не позволила мне по-настоящему в неё приехать.

Первый снег выпал ночью. Я понял это ещё до того, как подошёл к окну. В доме стало слишком тихо. Даже ветер, который последние недели бесконечно бился в стены и стёкла, теперь звучал приглушённо, словно город укрыли толстым одеялом.

Итака побелела за несколько часов. Крыши домов, пустые улицы, старые деревья возле кампуса — всё выглядело так, будто кто-то стёр с города осень и оставил вместо неё холодную акварель. Снег делал Итаку красивее. И одновременно более одинокой.

Университет закрыли на короткие каникулы, и кампус почти опустел. Большинство студентов разъехались по домам, а те, кто остался, старались не задерживаться на улице дольше необходимого. Я почти весь день провёл в комнате. Смотрел в потолок. Листал телефон. Пытался рисовать и снова бросал карандаш через пару минут. Последние недели будто выжали из меня всё нормальное. Даже мысли двигались лениво, словно тоже устали.

Ближе к вечеру телефон завибрировал.

"Если ты сейчас опять лежишь в темноте и делаешь вид, что у тебя сложная жизнь — одевайся. Я внизу. "

Я невольно усмехнулся. Это был Лиам. Через десять минут я уже сидел в его старом пикапе, стряхивая снег с куртки. Внутри пахло кофе, бензином и холодным воздухом.

Лиам посмотрел на меня и покачал головой.

— Господи, Хоторн, ты выглядишь так, будто тебя выгнали из собственной биографии.

— А ты выглядишь как человек, который спит по два часа.

— Так и есть.

Он протянул мне кофе.

— Держи. Пока ты окончательно не превратился в серийного убийцу из артхаусного фильма.

Я фыркнул и сделал глоток. Кофе оказался слишком горячим.

— Куда едем?

— Без понятия.

— Великолепный план.

— Лучшие решения принимаются людьми, которым нечего терять.

Он вырулил на дорогу.

Снег мягко ложился на лобовое стекло, а дворники лениво разгоняли белые хлопья в стороны. Ночная Итака выглядела странно спокойной. Фонари отражались в мокром асфальте длинными золотыми полосами, а редкие машины проезжали так тихо, будто тоже боялись нарушить эту зимнюю тишину. Несколько минут мы ехали молча. Потом Лиам покосился на меня.

— Ну и что у тебя случилось?

— Ничего.

— Отлично. Значит, ты просто решил выглядеть как человек, потерявший всё имущество в пожаре.

Я усмехнулся.

— Ты всегда такой раздражающий?

— Только с избранными.

— Звучит угрожающе.

— Так и задумано.

Я отвернулся к окну.

— Просто устал.

— От чего?

Я пожал плечами.

— От людей, наверное.

Лиам тихо хмыкнул.

— Это нормально. Люди в целом ужасная концепция.

— Особенно студенты-медики.

— О, нет. Эти вообще отдельный вид насекомых.

Я рассмеялся первый раз за несколько дней. И сам удивился этому. Лиам заметил. Но ничего не сказал. Он вообще редко лез в моменты, которые стоило оставить нетронутыми.

Мы остановились возле круглосуточной закусочной на окраине города. Тёплый свет из окон падал на снег, а внутри всё выглядело так, будто время там остановилось лет двадцать назад. Красные диванчики. Музыкальный автомат в углу. Запах жареной картошки и дешёвого кофе. Мы сели возле окна.

Лиам сразу заказал две порции картошки и бургеры.

— Я не голоден, — сказал я.

— Это не предложение.

— Ты очень занудный.

— А ты слишком худой для человека с депрессией.

Я закатил глаза.

— Мне начинает казаться, что ты позвал меня только чтобы оскорблять.

— Нет. Для этого я могу позвонить.

Официантка принесла кофе. За окном продолжал идти снег.

Лиам неожиданно спросил:

— Ты вообще счастлив?

Вопрос прозвучал настолько спокойно, что я не сразу понял его смысл.

— С чего вдруг такая философия?

— Не уходи от ответа.

Я усмехнулся.

— А ты?

— Нет.

Он ответил слишком быстро. Я посмотрел на него внимательнее. Лиам сидел расслабленно, крутил стакан с кофе в руках и выглядел человеком, у которого в жизни всё проще, чем у остальных.

Но сейчас в его голосе появилась странная усталость.

— Тогда зачем спрашиваешь меня?

Он пожал плечами.

— Потому что люди любят искать у других симптомы того, от чего страдают сами.

Это было слишком правдиво.

— Знаешь, — сказал я тихо, — иногда мне кажется, что я вообще случайно оказался в этой жизни.

Лиам усмехнулся.

— Поверь, половина людей в нашем возрасте чувствует то же самое. Остальные просто хорошие актёры.

— А ты?

— Я великолепный актёр.

— Не верю.

— И правильно делаешь.

Он сделал глоток кофе.

— Мне кажется, взрослые просто соврали нам.

— В чём именно?

— Во всём.

Лиам продолжил:

— Они рассказывали, что однажды мы поймём, кем хотим стать. Что появится уверенность. Что всё встанет на свои места.

— И?

— А потом тебе двадцать, ты ешь картошку в забегаловке ночью и понятия не имеешь, что делаешь со своей жизнью.

Я тихо рассмеялся.

— Очень вдохновляюще.

— Я музыкант. Моё предназначение — красиво разрушать чужую психику.

После закусочной мы долго катались по ночному городу.

Снег усилился. Лиам включил музыку тише, и теперь в машине слышался только голос вокалиста вперемешку с шумом печки. В какой-то момент он свернул к озеру. Мы остановились возле старого моста. Снаружи было холодно настолько, что воздух казался стеклянным. Мы вышли из машины. Под ногами скрипел снег, а внизу темнела вода.

Озеро выглядело бесконечным, а снег медленно растворялся в его поверхности.

Лиам облокотился на перила.

— Красиво, да?

Я кивнул.

— Очень.

Несколько секунд мы молчали.

Потом он вдруг сказал:

— Иногда мне кажется, что такие места созданы специально для людей с проблемами.

— Почему?

— Потому что счастливые люди сидят дома.

Я усмехнулся.

— А несчастные стоят ночью на мосту и делают вид, что им нравится мёрзнуть?

— Именно.

Ветер ударил в лицо. Где-то далеко мерцали огни Итаки.

От озера мы уехали далеко за полночь. Снег всё ещё падал, но уже реже — крупными медленными хлопьями, которые растворялись в свете фар прежде, чем успевали коснуться дороги. В машине было тепло. Печка шумела слишком громко, музыка играла совсем тихо, а за окнами Итака постепенно становилась ещё более пустой и сонной.

Лиам ехал молча, постукивая пальцами по рулю в такт музыке. После разговора у озера внутри наконец стало немного тише. Просто тише. Будто мысли перестали пытаться перекричать друг друга.

— Куда теперь? — спросил я, наблюдая за снегом за окном.

— К Эвелин.

— Зачем?

— Нужно кое-что забрать.

Он ответил слишком быстро. Я покосился на него.

— Ты ужасно врёшь.

Лиам усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги.

— Это неправда.

— Нет, правда. У тебя лицо становится подозрительно довольным.

— У меня всегда такое лицо.

— Именно.

Он тихо рассмеялся.

Через пятнадцать минут мы подъехали к небольшому дому на окраине города. На крыльце уже горел свет, а возле двери стояла Эвелин в длинном тёмном пальто и шапке, из-под которой выбивались светлые волосы. В её руках был термос и дорожная сумка.

Я медленно перевёл взгляд на Лиама.

— Нет.

Он сделал вид, что не понял.

— Что "нет"?

— Даже не начинай.

Эвелин открыла заднюю дверь машины и забросила сумку внутрь.

— Он уже догадался? — спросила она, улыбаясь.

— К сожалению, да.

Я посмотрел на обоих.

— Вы двое сейчас похожи на людей, которые собираются либо похитить меня, либо втянуть в секту.

— Это зависит от твоего поведения, — спокойно сказал Лиам.

Эвелин рассмеялась и протянула мне стакан.

— Горячий шоколад. Чтобы ты не ныл всю дорогу.

— Я не ною.

— Ты буквально выглядишь как человек, которого заставили жить.

Я закатил глаза, но всё же взял стакан. Напиток оказался горячим и сладким настолько, что почти сразу стало теплее.