Полная версия:
Елена Бодрова Диодэльфа. Любовь куклы
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Отец посмотрел на деревяшку и, судя по его взгляду, тоже распознал в ней плохо сделанную куклу. Он молча зашагал дальше.
Добирались мы долго: отец тяжело дышал и поддерживал кусок тьмы рукой за пояс, а тот еле передвигал ногами. Я шла в метре от них, смотрела на его черные кудрявые волосы, заслоняющие бессильно опущенное лицо. В руке у меня была его невеста – корявый кусок дерева, а в груди бешено извивался черный червяк.
В трейлере отец сгрузил его на кровать. Волосы раскидались по подушке, как мертвые змеи. Темные глаза глядели на отца в две узкие щелки – словно вот-вот закроются. На меня глаза не глядели. Я сжала в руке деревянную куклу.
– Принеси воды с озера, – так сказал мне отец.
– В углу две полные канистры.
– Клодия, делай, как велю.
Да как он смеет выпроваживать меня! Это я нашла кусок тьмы!
Швырнула деревянную куклу на пол, развернулась и с силой толкнула дверь. Прежде чем исчезнуть, успела заметить, что рубашка отца вся в бурых, как дыры, пятнах крови.
* * *Ночью он не спал. Он почти не дышал – я не слышала дыхания. Он кукла. Но у кукол не бывает крови. А я видела! На рубашке отца и потом… Когда меня подло выгнали из трейлера, я сделала вид, что ушла, а сама подкралась к окну. Штора была задернута неплотно. Отец осторожно снял с куска тьмы его черную рубашку, а под ней, на груди, чуть ниже левого плеча, оказался большой кровавый сгусток. Отец промыл ему рану водой из канистры, обработал лекарством и перевязал.
Когда я вернулась с ведром озерной воды, из-под одеяла торчала только голова куска тьмы, сам он был без сознания или делал вид. Отец отирал его бескровное лицо сложенным в несколько раз влажным бинтом, но капельки пота появлялись снова, будто он свеча, сгорающая от невидимого пламени. А губы, напротив, казались бумажными – иссохли.
Я смотрела на черную прядку, прилипшую ко лбу. Совсем как трещина. Кукла, сорвавшаяся с ниток, разбилась при падении.
– Ложись спать, Клодия, не томись. Утром вызовем врача, – сказал отец. Сам же просидел с ним до зари, чем-то поил – приоткрывал ему рот и вливал жидкость из своей жестяной кружки, вытирал восковое лицо смоченным бинтом. Долго, растерянно наблюдал за тем, как кусок тьмы неподвижно лежит. Как будто не был уверен, что все правильно сделал.
Я не смыкала глаз всю ночь. Сначала украдкой глядела на отца, на его старания. А потом, когда он уснул с появлением первых утренних лучей, – на кусок тьмы.
– У кукол не бывает крови, – сказала я ему шепотом.
Но он остался неподвижен. Думала даже подобраться поближе и потрогать его лицо – теплое ли? У кукол – холодное. Но отчего-то не смогла. Вжалась щекой в мякоть подушки и просто смотрела. Червяк в моей груди грозился превратиться в большую черную змею.
В тот момент, укутанная в белую простыню, я боялась его – куска тьмы, боялась, что он откроет дьявольские глаза, боялась, что посмотрит на меня снова, как смотрел у подножия большой сосны. Я хотела, чтобы… он больше не открывал глаза никогда.
Никогда до этого я не боялась тьмы! Никогда, слышишь? И клянусь, это был первый и последний раз! Слышишь?!
* * *– Клодия! – раздалось совсем близко.
– Это отец, – сказала девочка отражению в озере. – Я тебе потом дорасскажу историю Дио!
И спешно спряталась в кустарнике на берегу.
– Клодия! Куда запропастилась? – пробормотал отец. Клодия слышала, как он подошел к озеру. – А это что такое?.. – Прозвучал короткий всплеск: он достал платье из воды. – Клодия! А ну-ка выходи, где бы ты ни была! Зачем утопила платье?
– Надо было закопать его в землю! – Клодия, раскрасневшаяся от досады, выскочила из-за кустов.
– Зачем? – Отец тряхнул платьем, вода брызнула в стороны. Он поглядел на Клодию. – Что с тобой вечно происходит? Чем ты недовольна?
– В следующий раз я утоплю ее!
– Кого?
– Дэльфу!
– Да что с тобой такое? Дэльфа – всего лишь кукла.
– Тогда утоплю его!
– Кого?
– Дио! Я ненавижу его! Ненавижу всем сердцем! И когда-нибудь действительно убью! – выкрикнула Клодия запальчиво. Дыхание забилось в груди загнанно. Клодия с вызовом воззрилась на отца, но тот молчал.
С платья Дэльфы, зажатого в его руке, гулко капала вода. Кап. Кап. Кап.
Кап.
– Чтобы я больше никогда такого от тебя не слышал, – проговорил он наконец. – Это был первый и последний раз.
И ушел.
– Папа, – прошептала Клодия.
Отец не обернулся, хоть и слышал, – она знает, что слышал: заметила по его спине, по складкам рубашки, по мятому воротнику, по уставшему затылку – да по всему! Но он ушел.
Клодия опустилась на колени у озера. Ровная гладь покрылась медленно расходящимися кругами от ее слез.
– Клод, – позвала она. Повернула лицо правой стороной, чтобы видеть Клода, своего единственного друга. – Он не простит мне этих слов. Я знаю отца: он все помнит, ничего не прощает. – Клодия провела ладонью по щеке Клода, размазывая слезы. Окунула руку в озеро, разглядывала свои пальцы в воде. – Не простил даже Кэлмина. За то, что он умер. В тот же вечер отец сжег сделанных им кукол.
Я видела: он кидал их в огонь и плакал. Всего раз в жизни – плакал. Куклы сгорели. Все, кроме одной. Отец прячет ее. Точнее, ему кажется, что прячет. Я знаю, где хранится кукла.
Раньше она могла двигаться: танцевать и даже ходить по натянутому канату, как настоящий циркач! Но сломалась три года назад. Теперь лежит в укромном месте. Иногда отец достает ее и подолгу разглядывает, когда думает, что меня нет рядом. Кукла Кэлмина – это его сердце. Сердце моего папы. И оно сломалось три года назад.
* * *Клодия задремала на берегу озера, а когда проснулась, вокруг нее огромной кошкой свернулась мягкая тьма. Клодия заглянула в озеро – пожелать Клоду спокойной ночи, поднялась на ноги и по тропинке отправилась к лагерю.
Перед трейлером оранжево догорали угли в костре. Рядом стояла жестяная тарелка с кашей и утонувшим в ней куском хлеба.
– Вот так, значит? Отец выставил мне миску с едой на улице, как собаке, – пробурчала Клодия. – Тогда и спать буду прямо на земле! – добавила она мстительно, пнула миску – каша расплескалась по земле.
Клодия скрючилась возле костра, подтянув колени к груди. Долго и зло глядела на гаснущие угли, пока не уснула.
Глава 5
Озеро напоминало серебряную монету. К вечеру – бронзовую, затем медную. Солнце садилось, наливая водную гладь металлом.
Пиа и Ал сидели на скамейке и смотрели на закатное небо. Ал хотел поскорее уйти из парка, ведь у него на сегодня было припасено еще одно, секретное пока для Пии дело, а Пиа хотела увидеть, как стемнеет и луна бросит на монету-озеро ровную желтоватую дорожку. Луна сегодня почти полная – скошенная с левого бока, словно кто-то аккуратно отъел от нее кусок.
– Пойдем?
– Ветра совсем нет. Поэтому оно такое.
– Оно?
– Озеро. Никогда не видела, чтобы… – не договорила Пиа. Она сжала рукой скамейку, почувствовала ладонью облупленную краску. Не хотелось уходить.
– У меня сюрприз для тебя, – сказал Ал. Но получилось не так, как он хотел. Уныло получилось. И будет ли это для нее таким уж сюрпризом, ведь ничего особенного…
– Сюрприз? – переспросила Пиа, повернулась к нему лицом. Нехотя поднялась со скамейки. Запоздало улыбнулась. – Сюрприз?
– Если хочешь, давай еще погуляем.
– Мне просто нравится озеро, – сказала Пиа и сделала несколько шагов от скамейки. – Пойдем, Ал.
Вышли из парка и направились в торговый район.
Стали появляться подсвеченные вывески: огромные чашки кофе, яркие надписи, разноцветные витрины. Всё шли и шли, пока Ал не остановился у одной из витрин – в желтом свете его улыбка блеснула.
– Что это? – удивилась Пиа.
– Зайдем, – сказал Ал.
– Но ведь это…
– И есть мой сюрприз, – закончил за нее Ал.
Звякнул колокольчик на двери – коротко, будто брякнулся на пол.
Всё вокруг белое, воздушное – как зима в свои лучшие снегопадные дни. Пиа медленно подошла к этому буйству белого, сопровождаемая слишком широкими улыбками Ала и продавщицы. Коснулась тонкой ткани. Попыталась тоже улыбнуться.
– Удивлена? – спросил Ал.
– Скоро ли знаменательная дата? – услужливым тоном поинтересовалась продавщица.
Пиа повернулась к ней, но не успела ничего сказать, Ал ответил с гордостью в голосе:
– Осенью, во времена листопадов.
– Невеста? – посмотрела та на Пию. Пиа заметила у нее над губой крупную родинку и такую же на лбу, прямо посередине. Кивнула, глядя на родинку.
– Да, моя невеста, – подтвердил Ал все так же гордо. – Предло́жите нам что-нибудь?
– Ал…
– Конечно. Какой размер носит девушка?
– Ал, послушай…
– На вас, девушка, есть прекрасные модели в дальнем ряду. Пройдемте, я вам всё покажу! – восторженно воскликнула продавщица и взяла Пию за локоть.
– Может, мы сами… – Пиа неуверенно глядела на Ала.
– Вам подойдет воздушная юбка в сочетании с утонченным корсетом на шнуровке. Взгляните. Молочный цвет сейчас в моде. Еще очень хорош фасон «русалка», подчеркивает талию и линию бедер.
– Ал… – Пиа потянула его за рукав, словно маленький ребенок.
– Эм-м… Спасибо вам, – сказал Ал продавщице. – Мы немного осмотримся сами, а как выберем – позовем вас.
Продавщица коротко, почти обиженно улыбнулась и скрылась меж других покупателей и нарядных манекенов.
– Ал, почему мы здесь? – спросила Пиа.
– Как почему? Выбрать тебе платье на свадьбу. Я думал, Пиа… – Ал озадаченно нахмурил брови. – Я думал, тебе понравится. Девушки ведь любят платья. Особенно свадебные.
Пиа смотрела в его глаза, как будто не узнавая. Как будто не понимая, что за человек перед ней.
На короткое мгновение ее лицо стало таким, каким Ал видел его в те ночи, когда Пиа просыпалась в слезах. Он взял ее за плечи и легонько встряхнул, точно хотел скинуть это выражение – чтобы оно упало и разбилось, как блюдце, громко и навсегда.
– Я думал, тебе понравится, – повторил он.
Пиа отвела взгляд.
– Мне нравится.
Она тронула воздушную юбку, которую ей советовала продавщица.
– Мне нравится, Ал.
На юбке блестели светлые точки – жемчужные бусины.
– Мне нравится.
– Если хочешь – уйдем, – сказал Ал, все еще хмуря брови.
– Нет-нет. – Пиа замотала головой. – Не хочу, конечно. Останемся. Красивые платья. – Она пощупала бусину, перекатывая ее в пальцах.
– Тогда, может, выберем?
– Да, выберем, конечно, – согласилась Пиа. – Думаю, что платье, которое посоветовала девушка… то есть женщина… продавщица. Оно подойдет мне, да?
– Это? – показал Ал на платье с бусинами.
Неведомо откуда взявшаяся продавщица уже снимала его с вешалки и одновременно улыбалась Пие и Алу.
Пиа скрылась в примерочной. Платье своими пышными формами почти выдавливало ее из кабинки. Пиа порылась в белом, не без труда выудила кринолин, надела его – обручи заходили вокруг ног.
– Пиа, – услышала она и выронила юбку. Та мягко, пеной осела на пол.
Кто это шепчет? У Пии задрожали пальцы. Какой-то странный шепот.
– Пиа, ты скоро? Тебе помочь?
Пиа выдохнула. Это Ал. А кто же еще? Пиа подняла с пола юбку.
– Да, я только… юбка…
– Помочь?
– Эм-м… нет. Или…
Ал заглянул внутрь. Пиа прижала юбку к груди, глаза испуганные.
– Я только подумала…
– Что?
– До свадьбы видеть невесту в платье – плохая примета? – спросила Пиа.
Глаза Ала заблестели так, что Пиа покраснела.
– Пока что я вижу невесту… хм, без платья.
– Ал!
– Всё, не смущаю, – усмехнулся тот и задернул свое лицо шторкой.
Когда платье было на Пие, она, не выходя из кабинки, сказала Алу:
– Отвернись. Плохая примета.
– Я не верю в приметы, – услышала в ответ.
Вышла. Ряды платьев. Два зеркала, ни в одном не видно ее отражения. Всплеснувшая руками и улыбкой продавщица. Ал с горящими глазами.
Пиа приблизилась к одному из зеркал. Комнатный свет сделал картинку теплой – даже бледное лицо Пии порозовело, а на бусинах заблестели яркие блики-точки.
– Ты красавица, Пиа, – подошел сзади Ал и тоже оказался в зеркале. Хотел тронуть ее руку, но отчего-то не осмелился. – Купим?
Кружевной корсет, голые плечи. Шуршащая – как будто шепчущая от любого движения: «Пиа, Пиа…» – юбка. Белые бусины на белой ткани – точно платье обрызгано водой – капли дождя на снегу. И в них дрожит солнце – блики от ламп.
– Пиа?
– А?
– Тебе нравится платье?
– Да, конечно. Красивое.
– Покупаем?
Пиа кивнула. Ал, радостный, повернулся к кассе.
– Берем, – услышала Пиа и скрылась за шторкой примерочной, чтобы переодеться.
* * *Вечерний желтый свет не падает – он прилипает к стенам и висит там, как обрез тончайшей ткани. Рядом со светом, на гво́здике, оставшемся от картины, висит свадебное платье.
Пиа сидит на стуле и сравнивает свет и платье и не видит разницы.
– Пиа!
Она вздрагивает. Это Ал кричит с кухни.
– Пойдем какао пить, – продолжает он уже тише, заглядывает в комнату, смотрит на Пию, смотрит на платье, улыбается. – Любуешься?
– Тебе не кажется, что полоска света на стене как ненастоящая?
– Ненастоящая? Что ты имеешь в виду, Пиа?
– Я не знаю. Как неуклюжая аппликация.
Ал стоит в дверном проеме, его брови медленно, задумчиво сдвигаются – он смотрит на свет, прямоугольно пришпиленный к стене, а Пиа резко поднимается со стула.
– Пойдем, – кивает она.
– Куда?
– Пить какао.
* * *– Надеюсь на встречу, – говорит господин Казил и повторяет: – Надеюсь, не встречу.
– Что-что? – переспрашивает Пиа.
– Надеюсь.
– На что?
– Он здесь.
– Где?
– Пиа… – шепот.
Пиа оглядывается. Всё вокруг яркое, а небо затянуто какими-то цветными пятнами, непохожими на облака. Пиа смотрит вверх пристальнее – это воздушные шары всех возможных цветов. Нитки свисают – длинные, можно потянуть. Пиа тянет, красный шарик начинает медленно спускаться.
– Пиа… – шепот.
Она оборачивается, но не видит никого. Господин Казил исчез – или ушел. Осматриваясь, Пиа разжимает пальцы, и нитка ускользает. В запале начинает перебирать нитки, а в груди растет тоска, и скоро она, огромная, выплескивается из души, заливает улицу серым. Нитки трепещут на ветру – все одинаковые. Где тот красный шарик? Где? Где?
Где та нитка? Пиа перебирает нити, а улица сереет.
«Это ночь приходит», – догадывается она, но легче от этого не становится. Смотрит вверх: шарики, кажется, стараются улететь в небо – они всё выше, нити колышутся над головой, Пиа тянет руки, но их уже не достать, все серое: улица, небо, глаза.
Серые дождевые глаза. Металлический блеск.
Глаза?
– Пиа. Я здесь.
– Что? – Пиа задыхается. Серость проникает в легкие, заполняет их собой, густеет. Пиа плохо слышит, плохо видит, плохо чувствует. Только эти глаза – словно молния на миг осветила тучу.
– Пиа, я не здесь.
– Что?
– Пиа, я…
– Что? Что? Что?
Пиа просыпается, видит свою руку на подушке. Рука затекла и теперь чужая на ощупь. Под щекой мокрый след.
– Что? – повторяет Пиа шепотом. Приподнимается на локте.
Темная комната кажется ей картонной коробкой. А она – внутри, как вещь. Как кукла. Комната – коробка для игрушек. Пиа смотрит на картонную стену: там белое пятно – огромная неподвижная моль с прозрачными крыльями. «Мое платье», – догадывается Пиа. Она потирает затекшую руку.
– Что случилось, Пиа? – спросонья бормочет Ал.
– Мой сон… Господин Казил…
– Что? Господин Казил? – Ал поворачивает к Пие заспанное лицо.
– Он говорил…
– Что?
– Он говорил.
– О чем ты? Снова приснился кошмар?
– Он говорил.
– Кто говорил? Что? Пиа, очнись!
В глазах Пии что-то мелькнуло, исчез стеклянный блеск бессмысленности. Она вскочила с кровати, обхватила голову ладонями.
– Ал, он сказал ему!
– Кто сказал? Что? Кому?
Пиа выбежала из комнаты, послышался звук льющейся воды. Войдя в кухню, Ал застал Пию у раковины со стаканом в трясущейся руке. Она пыталась наполнить его.
– Что случилось? – спросил он.
Пиа повернула кран, глотнула из стакана. Пальцы ее мелко дрожали, вода в стакане – тоже. Ал забрал у нее стакан, поставил на стол и взял Пию за плечи.
– Господин Казил, – наконец проговорила она, – сказал мне, что… Помнишь, я тебе рассказывала, что встретила господина Казила?
– Помню, – нетерпеливо подтвердил Ал. – Ну и что?
– Он… мы говорили о преподавании. Ал! – воскликнула Пиа. – Господин Казил сказал: «Люц говорил мне, что вы уволились из школы. Когда еще был…» – У Пии перехватило дыхание, и она замолкла.
– Когда еще был что?
– Думаю, он намеревался сказать… – Пиа глубоко вдохнула, помолчала с минуту, а затем продолжила: – Думаю… хотел сказать: «Когда еще был жив». Он ведь говорил о Люце, Ал.
– Ну и что?
– Господин Казил сказал: «Люц говорил мне, что вы уволились из школы».
– Ну и что? – снова спросил Ал. Он смотрел на Пию со все возрастающим беспокойством. Он уже видел этот бессмысленный взгляд, обращенный в пространство, видел и сменяющий его горящий взгляд. Такой, как сейчас. Горящий, влажный, источающий надежду. Надежду на что?
– Ты не понимаешь, Ал? Люц сказал ему…
– Я услышал, не повторяй, Пиа, – оборвал Ал. Получилось резко – он этого не хотел. Попытался обнять Пию, но она оттолкнула его.
– Ты не понимаешь?
– Чего не понимаю?
– Люц сказал ему, что меня уволили.
– И?
– Он не мог сказать ему, Ал, – прошептала Пиа. Глаза ее увеличились. – Когда меня увольняли, Люц уже стоял на крыше школы. Он не знал, Ал! – вскричала Пиа. – Он стоял на крыше в тот момент! А потом…
Ал прижал к себе Пию и долго не выпускал. Чувствовал дрожь – неуемную, будто изголодавшуюся по человеческому горю дрожь. Мелкую, промозглую, как моросящий дождь.
В один миг Пиа замерла. Разом ее перестало трясти.
– Люц не мог сказать ему.
У Ала заныло в груди от какой-то неуловимой интонации, появившейся в ее голосе.
– Не мог сказать.
– Пиа. Господин Казил перепутал, – осторожно начал Ал, а горечь внутри разрасталась. – Возможно, он узнал об этом не от… не от Люца. Возможно, ему рассказали…
– Ал! Господин Казил сказал мне, что…
– Может, он узнал об этом в школе, когда пришел, чтобы…
– Так и сказал: «Люц говорил мне, что вы уволились из школы. Когда он еще был…»
– Скорее всего, господин Казил узнал именно в школе. От директора или завуча.
– Но он не мог сказать ему. Понимаешь? Не мог…
– А по прошествии лет бедняге стало казаться, что это племянник сам ему рассказал…
– Не мог…
– …поэтому и выдал желаемое за действительное.
– Он не мог сказать… – Пиа мотала головой, глядя остекленевшими глазами в пустоту. На миг лицо ее превратилось в страшную маску: глаза будто остановились, а губы побелели.
Ал испугался и встряхнул ее за плечи:
– Прекрати, Пиа! – Его голос звучал хрипло, неровно, как чужой. – После падения с высоты шестиэтажного дома люди не рассказывают своим дядям, что их классного руководителя уволили! Они вообще никому ничего больше не рассказывают!
– Не надо так, Ал… – Лицо Пии сделалось жалким, плечи обмякли. Она развернулась и медленно побрела в комнату.
– Завтра мы идем к психологу, – сказал ей в спину Ал. – Снова.
Пиа остановилась. Обернулась.
– Слышишь? К психологу.
– Ал. Он сказал еще кое-что… – слабым голосом проговорила Пиа.
– Потому что так не годится, Пиа.
– Ал, послушай… – В свете луны ее глаза поблескивали, как золотинки от конфет.
– Ночные кошмары, теперь это…
– Ал… – Пиа смотрела на него очень спокойно – так, словно нет больше сил. Словно у нее осталось только тело, а души нет. Руки безучастно висели по швам, лунные блики делали их блеклыми, почти голубыми. Босые ступни терялись в синих тенях. Ал приблизился к Пие и взял ее за руку. Холод. – Он сказал, что надеется на встречу.
– Что? Кто?
– Господин Казил сказал, что надеется на встречу, – повторила Пиа бесцветным голосом, развернулась и ушла в комнату.
– На встречу? С кем? – спросил Ал вдогонку, но Пиа не ответила. – Разве ты не понимаешь, Пиа, – тихо, сам себе проговорил Ал, – разве не понимаешь, на какую встречу он надеется? С умершими бывает только одна встреча.
Глава 6
Утренние лучи осели на лице Клодии, как невесомые бабочки. Стало тепло щекам. Клодия не хотела открывать глаза. Она укуталась в одеяло поплотнее.
Одеяло?
Клодия распахнула глаза.
– Я… в своей постели. Меня принес папа?
Клодия выпрыгнула из-под одеяла, толкнула дверь трейлера, сбежала по лесенке в три ступеньки. И буквально уткнулась в спину отца. Он сидел на стульчике и обтачивал доску – заготовку под будущую декорацию для спектакля.
– Папа…
– Обуйся, – сказал он сухо, даже не обернувшись.
Клодия обошла его кругом и упрямо уставилась в лицо.
– Это ты перенес меня в трейлер? Спала, как и полагается собаке, во дворе, у своей миски с кашей! Я свое место знаю, нечего было тащить меня в людскую постель!
– Успокойся, Клодия. Это не я.
– А кто? А…
Клодия сглотнула. Мысль о том, что Дио нес ее на руках, переворачивала желудок вверх тормашками и обратно.
– Твое поведение переходит все границы, Клодия, – проговорил отец, не глядя на нее. – Утопила платье, потом разлила кашу. Не мне тебе объяснять ценность еды…
– А зачем ему?.. зачем он меня?..
– Никогда не знаешь, сможешь ли поесть завтра.
– Где он сейчас?
– Ты слушаешь меня или нет?
– Где Дио?
– На рынке.
– Зачем он там?
– Ткань покупает. Куда ты? Обуйся, я сказал!
Но Клодия уже скрылась в пролеске. За деревьями, за озером, на окраине города Тулл недалеко от железнодорожных путей располагается рынок – шумные ряды, полные товаров и людей.
* * *Запахло апельсинами, рыбой и пылью, когда Клодия подошла к рынку. Тесные ряды порыжевших от ржавчины будок, на витринах которых выложена всякая всячина: от фруктов и овощей до предметов мебели ручной работы. Люди сновали, как муравьи, шумными юркими цепочками.
Клодия миновала вереницу столов с выложенными на них поделками: вазочками, игрушками, литыми металлическими фигурками, украшениями. Разыскивая ткани в этой пестроте и людской суете, она остановилась у лотка с выпечкой, огляделась. Пшеничный с примесью корицы аромат напомнил ей о выброшенной вчера каше и о том, что и сегодня она еще не ела. Клодия с трудом сглотнула тугой комок голода и тут увидела квадрат ткани. Кто-то стоял, развернув перед собой кусок красного сатина, как ширму. И хоть Клодия и не видела за тканью самого человека, но почувствовала, что это именно он – Дио. В груди шевельнулся червяк.
Сейчас она покажет этому Дио, как носить ее на руках! Да как он смеет!
Клодия двинулась было к нему. Дио опустил ткань, сложил ее пополам и хотел вернуть продавцу, но вдруг замер. Он смотрел впереди себя. Клодия тоже остановилась, проследила за его взглядом. В двух метрах от него с апельсином в руке стоял худой, как стручок, парень со светлыми волосами и узким лицом. Глаза – как два вареных перепелиных яйца, только желтки голубые – чуть не выпали из скорлупок при виде Дио. В следующую секунду узкое лицо нахмурилось единственной морщиной между бровями.
Клодии показалось, что Дио на миг испугался: что-то мелькнуло в темных глазах. Но уже в следующее мгновение он, к удивлению Клодии, улыбнулся и поклонился, как артист перед выступлением. Стручок вытаращился на него: видно, не ожидал такого приветствия.
Красной птицей вырвался из рук Дио и вспорхнул сатин. Завис в воздухе на долю секунды и стал опадать.
Когда ткань легла на землю, Дио уже не было. Исчез. Клодия ахнула. Стручок растерялся не меньше. Завертел своей узкой головой, как всполошенный богомол. Так и вертел бы, если бы проходящий мимо мужчина кабаньей комплекции не толкнул его случайно.
Выпал из тонкой руки и укатился в пыль апельсин.
Стручок враз куда-то делся.
Клодия разглядывала панораму рынка, как картинку, – из тех, что были у них с братом в детстве. На картинке нужно было как можно быстрее найти спрятанные предметы. Клодия всегда справлялась проворнее Кэлмина. И сейчас…
– Ага, – улыбнулась Клодия. Но решила подождать: что будет делать Дио? Как он незаметно для толпы, снующей по рядам рынка, выберется оттуда?
Клодия не отрывала взгляда от вывешенных рядами разноцветных тканей: от черных к белым через весь спектр цветов. Ткани свисали до самой земли, чтобы покупатели могли увидеть их во всей красе и потрогать. Никто, даже продавец, – грузный низенький мужичок, громогласно нахваливающий свой товар и размахивающий при этом руками-плюшками, – никто не замечал, что отсек с тканями черного цвета слегка припух. Только Клодия видела и улыбалась. Что предпримет Дио? Нелегко ему будет появиться незаметно посреди переполненного рынка!
