Елена Бодрова Диодэльфа. Любовь куклы

Глава 2

Белое платье колыхалось на поверхности воды, набухало, блестело бусинками. Нежный шелк вбирал в себя влагу, становился еще краше под пленкой озера и медленно шел ко дну.

Поверх тонущего платья было видно отражение тринадцатилетней девочки с суровым лицом. Точнее, одна половина лица ее казалась суровой, другая – рассерженной.

– Что ты на меня так смотришь? – Девочка повернула лицо правой, суровой стороной, чтобы увидеть в озере его. – Я утопила платье. Сам знаешь почему! Он смотрит на нее! Даром что кукла – вечерами он пялится на свою Дэльфу, а глаза у него темные в такие моменты! А что такое темные глаза, ты знаешь? – Девочка замолкла на мгновение. – И я не знаю. Но я видела у него такие, когда мы его нашли. Он почти умер тогда, а темные глаза жили. Это я нашла его! – снова перешла она на крик. – И не смей мне выговаривать!

Она дала пощечину озеру в том месте, где утонуло платье, вскочила и убежала. Через минуту вернулась притихшая. Подошла к краю озера. Платье на дне посерело от толщи воды над ним.

– Прости. Ты один у меня, не хочу ссориться. Отец? Да, он тоже есть, но… он больше любит Дио, чем меня, хоть тот ему неродной. Он вообще чужой! Мы с отцом вы́ходили его! А он… он…

Девочка плюхнула руку в воду. Нащупала шелк утопленного подвенечного платья. Потрогала бусинку.

– В тот день, когда мы нашли Дио, у меня в груди поселился червяк. Он противно шевелится, когда я вижу темные глаза Дио… – Девочка вздохнула. – Но ничего! Я утопила платье Дэльфы! Теперь его глаза не заблестят, как черный жемчуг!

Она ударила воду кулаком. Подождала, пока лицо ее слушателя перестанет расползаться по поверхности воды, то вытягиваясь, то сжимаясь, и примет отчетливые очертания.

– Ты слушаешь? Я расскажу тебе, как встретила Дио – куклу, сорвавшуюся с ниток. – Девочка уперлась ладонями в землю и глядела на отражение в озере, на правую сторону своего лица. – Полгода назад, в обычный день вроде сегодняшнего, в час, когда хилый утренний свет сменил тьму, мы въехали в небольшой городок под названием Мист. Отец знал, что с неделю здесь будет выступать гастролирующий цирк с новой программой, поэтому мы выбрали этот город. Трейлер оставили возле соснового пролеска, а складную сцену и кукол перенесли ближе к шатрам.

Вечером, когда в шатрах начались представления, я взяла банку для монет и отправилась зазывать народ на наш спектакль. В прохладном воздухе пахло сладко и пряно. Мы с отцом не ели со вчерашнего дня, в шкафу оставалось зачерствевшее печенье – на случай, если не соберем денег. Отец запретил его трогать. Зазывая публику, я ходила кругами возле лотка с воздушной кукурузой – от нее исходил потрясающий аромат! С детства умею насытиться одним ароматом. Так, бывает, покручусь возле витрины с разными сладостями – и как будто пирожное съела.

Закончилось представление в главном шатре – огромном, желтом, с развевающимся флагом на крыше.

Зрители, особенно те, что с детьми, с готовностью кидали мне в банку монеты и усаживались на скамью напротив нашей сцены.

В тот вечер мы показали три спектакля подряд – поверь, это немало, – и, когда погасла за тучей луна, отец опустил под аплодисменты занавес. После он дал мне денег из выручки и отправил в город с тем, чтобы я постучалась в какой-нибудь приличный, скромный дом – магазины к тому времени уже закрылись – купить у местных жителей хотя бы кусок хлеба.

Открыли в первом же доме с красными стенами и синей дверью, на которой белой краской был нарисован голубь. Хлеба не оказалось, дали рыбного пирога, а это намного лучше! Рыбный пирог – это вкусно. Я обрадовалась и свою половину съела, чуть только затворилась за мной синяя дверь с белой птицей. Оставшийся кусок укутала в фольгу и положила в карман куртки.

Из города шла через пролесок. Сосны иглами торчали в темно-синее небо, словно хотели проткнуть его, как какой-нибудь надувной шар. Воздух охладел. Между стволами – узкая тропинка, по ней я и шла не торопясь, хотя следовало бы ускориться: отец голодный. Но мне как будто тьма вцепилась в пятки и не пускала. Я люблю тьму. Она пугает, но не меня. Моя мечта – когда-нибудь самой напугать тьму! Интересно, так бывает?

Я шла по тропинке, но вряд ли думала о тьме, это сейчас я о ней вспомнила, когда стала тебе рассказывать. А тогда я смотрела вверх, на синие кружева неба между покачивающимися верхушками сосен. Это выглядело так, словно большой колдун в синем кафтане, расшитом тонкими черными нитками, склонился над такой букашкой, как я. А я не боюсь ни колдуна, ни его тьмы!

Опять отвлеклась. Так вот, шла я и шла, мимо озера. Озеро – как упавший на землю обрез серого шелка. Или как зеркало. В нем отражается синий кафтан колдуна. И еще в нем отражаемся мы с тобой, если заглянуть в него совсем близко. Ты на правой половине моего лица: у тебя острый взгляд, волевые сомкнутые губы и короткая стрижка. А на левой половине лица – я: бешеный взгляд, ненавидящий рот, чуткое до звуков оттопыренное ухо и длинные светлые волосы. Но тогда я еще не знала, что могу встретить тебя в любом зеркале или увидеть на водной глади. Тогда я была совсем одна. Шла по тропе, забыв и о голодном отце, и о куске рыбного пирога в своем кармане.

А когда опустила взгляд от неба, увидела его. Точнее, сначала услышала – шорох, такой, как будто прошлогодняя трава что-то шепчет озеру. Но я поняла, что это не ветер: шорох получился отрывистым, словно кто-то провел ногой или рукой по земле.

Заметила что-то черное у подножия крупной сосны. Черное шевельнулось, как кусок ожившей тьмы. По очертаниям – человек. Подкралась к нему – я умею ступать так, чтобы не доносилось ни звука, даже по сухой траве.

С головы до ног черный, он сидел, прислонясь спиной к стволу, голова склонилась к груди. Дыхания не слышно. Похоже было, что он либо пьян, либо спит. Либо мертв. Я тронула его плечо, он едва заметно вздрогнул. Наполовину повернул ко мне лицо – видно, сил не хватало повернуть полностью. Мне не хотелось спрашивать, кто он такой, этот кусок тьмы, что он здесь делает, нужна ли ему помощь и прочую чушь, которую принято спрашивать в таких случаях. Поэтому я снова толкнула его в плечо – может, сам заговорит. Он качнулся от моего тычка, как мешок с картошкой, и едва слышно зашептал.

«Что?» – переспросила я.

Не ответил.

«Ты кто?»

Промолчал.

«Ты кто?» – повторила я.

Мерзлая после зимы земля под его ногой шепнула какое-то короткое слово, а он почти беззвучно сказал: «Дио».

И рассмеялся. Серьезно, я не шучу, – он рассмеялся. Слабо, без звука и движения – так смеется умирающая, иссушенная, колеблющаяся на ветру травинка. Он с усилием приподнял голову. На лицо упал серый свет прикрытой облаком луны, блеснули белки темных, как туча, глаз.

«Дио. Кукла… – чуть громче произнес он, перевел дыхание и договорил: – Сорвавшаяся с ниток».

«Кукла?..» – Я посмотрела в темные глаза. Меня точно молнией ударило! Глаза были невыносимы! Как у дьявольской собаки. Они горели черным светом, если только бывает черный свет. Я бы не хотела видеть их никогда! Но уже увидела.

«Уйди».

И я ушла.

Бросилась бежать – тьма толкала меня в пятки. Черным червяком она заползла мне в сердце. Я припустила еще быстрее, чтобы червяк выпал из груди и затерялся в темноте и я его никогда больше не нашла и не поселила в себе!

Скоро выскочила из пролеска, добралась до лагеря, с размаху стукнула ладонью в дверь нашего трейлера – она сразу распахнулась. Папа сидел за столом с включенной лампой, штопал куклу. Он обернулся.

«Скорей!» – вскрикнула я, чем разбудила луну, и она, огромная круглобокая пуговица на кафтане ночного колдуна, наконец выкатилась из-за серых облаков и застегнулась на синей ткани неба.

Как бы я ни бежала, червяк не выпал из груди, он остался. И шевельнулся, давая о себе знать, когда мы с отцом вернулись к тому месту, где у подножия большой сосны я нашла смеющийся беззвучным мертвым смехом кусок тьмы. Где я нашла Дио – сорвавшуюся с ниток куклу.

Глава 3

Ал стоял у открытого окна: свежий воздух помогал ему заснуть, когда не спалось. Он тревожно поглядывал на Пию. Дыхание ее было ровным, едва уловимым. Вечером, когда вернулась домой, она рассказала Алу, как встретила господина Казила в магазине. Рассказала как о чем-то несущественном, всем своим видом показывая, что эта встреча – рядовое событие. Ал выслушал. Не стал спрашивать, где тогда покупки из магазина…

Теперь ему не спалось. Если к Пие вновь вернется тот сон, он все-таки настоит на повторном визите к психологу. Глядя в окно на темные облака, Ал пытался вернуть себе спокойствие, но облака не помогали. Как и свежий воздух. Ал прикрыл створку.

Снег колол щеки. Солнце кололо глаза. Но Пиа все равно смотрела. Она упустила воздушный шарик, который ей подарил папа, и теперь он летел вверх, в белое небо, становясь все меньше и меньше, превращаясь в красную точку. Папа смеялся, а Пиа тянула руки вслед шарику, но было поздно.

Пиа заплакала, или это снег смешался с дождем на ее щеках. Провода путались в облаках, словно кот поиграл с огромным клубком и разбросал нитки по всему небу. Шарик скрылся где-то за ними и вдруг стал возвращаться.

Глаза Пии расширились. Шарик падал вниз, увеличиваясь с каждой секундой. Но больше не был красным. Он стал совсем белым, то ли от снега, то ли… Пиа пригляделась. Он стал белым с тонкой красной полосой. И приближался. Белый с красным. Ближе и ближе.

Что-то было не так. Но что?

Может быть, то, что… Из шарика торчали руки. Торчали ноги. Болтались, как у тряпичной куклы.

Кукла падала. И пока она падала, Пиа начала понимать, что это не кукла и не шарик, что это… Черный кудрявый завиток на лбу, губы, застывшие в неестественной улыбке, серые остановившиеся глаза.

Он упал медленно, как лепесток пиона. Белый лепесток с красной прожилкой.

«Это уже было», – пронеслось у Пии в голове. Она огляделась. Люди вокруг занимались своими делами, не обращая внимания на неподвижно лежащего посреди улицы юношу в белом пиджаке.

– Почему? – прошептала Пиа. – Почему они не видят его? Почему не пытаются помочь?

Она хотела подойти, сделала несколько шагов, но приблизиться не получалось. Она попробовала снова, но осталась на месте. Ноги отяжелели и не желали двигаться.

– Госпожа Пиа.

Она развернулась. Перед ней стоял господин Казил.

– Там…

Пиа указала себе за спину. Хотела сказать: «Там ваш племянник упал и разбился», но не смогла справиться с подкатившим к горлу комом.

– Госпожа Пиа, вы больше не работаете учителем?

– Что?

– Вы больше не работаете учителем. Люц говорил мне об этом. Да-да, он упоминал. Он опять куда-то исчез, да-да, госпожа Пиа. Люц пропал. Вы не знаете, где он? Вечно пропадает где-то… – Господин Казил провел ладонями по щекам, словно стирая несуществующие слезы.

– Но он же… – Пиа обернулась.

На мостовой не было упавшего юноши.

– Что?

Пиа сделала шаг. Потом еще один. Ускорилась. Только что на мостовой лежало неподвижное тело ее бывшего ученика Вернана Люца, теперь же место пустовало. Ни следа не осталось.

«Три года назад он прошел по проводам, как по канату, упал и разбился насмерть, – внезапно вспомнила Пиа. – Да, уже три года. И я больше не живу в Пуше. Что же я здесь делаю? Что я здесь делаю?»

– Надеюсь на встречу, – проговорил господин Казил. Он все еще стоял рядом с Пией и взирал на нее грустными глазами. – Надеюсь на встречу.

– На встречу?

«Невозможно встретить того, кого больше нет».

– Пиа!

Она рывком села на кровати, схватилась за мокрые щеки.

– Пиа… – Ал обнял ее за плечи и прижал к себе. – Тебе снова приснился тот сон?

Она не ответила.

– Пиа… – Ал сжал ее ледяные пальцы. – Не молчи.

Она продолжала смотреть в пустоту, тогда Ал тряхнул ее за плечо. Пиа перевела на него бессмысленный взгляд. Будто не понимая, что происходит. Ал испугался.

– Со мной все в порядке, – произнесла Пиа ровным тоном и отерла щеки.

– Да, в порядке, – кивнул Ал, поджал губы и опустил взгляд.

– Это пройдет.

– Пиа, к тебе снова вернулся тот сон, да?

– Так психолог говорила: это пройдет.

– Пиа…

– Не надо, Ал, не говори этого.

– Пиа, ты не в порядке. Три года прошло…

– Не говори!

– А ты все мучаешься, не можешь забыть…

Пиа вскочила с постели и выбежала из комнаты.

В кухне она прислонилась лбом к прохладному оконному стеклу. Оно было мокрым от дождя снаружи, и Пие показалось, что это город плачет, жалеет ее. В горле встал горький ком. От дыхания стекло запотело, и Пиа провела по нему пальцем.

– Пиа, извини меня. – Ал осторожно положил ладони на ее плечи.

Пие захотелось дернуться, высвободиться, хотелось, чтобы он оставил ее с этим мокрым стеклом одну, но она сдержалась. Замерла, глядя на темный город в окне. Прерывисто вдохнула. Стекло вновь запотело, показав кривую полосу, оставленную ее пальцем.

– Пойдем спать? – робко сказал Ал почти в самое ухо Пие.

– Ты иди.

– Или давай попьем чаю. Три часа ночи – самое время, – попытался пошутить он.

– Ты иди, а я еще постою у окна.

– Я останусь с тобой.

– Иди, не жди меня.

Пиа говорила безжизненно и не оборачивалась. Ал отстранился, постоял немного, глядя на ее спину, беззвучно вздохнул и ушел в комнату.

– Все в порядке.

– Но вы пришли ко мне, Пиа, чтобы…

– Меня уговорил мой жених.

– То есть…

– Все в порядке.

– Вы уверены?

Пиа сжала пальцы и смотрела, как побелели костяшки. Молчала с минуту.

– Все почти в порядке, – наконец сказала она.

– Почти в порядке? – Психолог немного подалась вперед, изображая внимание. Пие казалось, что она именно изображает. Это ее работа. Моргать вот так, как она моргает, показывая: я вам искренне сочувствую и готова помочь. Такая работа. Пиа старалась не смотреть в лицо психологу, она разглядывала свою руку, ища в себе силы сказать то, что необходимо было сказать.

– Повторился сон.

– Сон?

– Страшный сон.

– Повторился страшный сон?

– Его давно не было. Уже полгода. И вот снова… – Пиа замолчала. Психолог терпеливо ждала. Пиа разжала пальцы и подняла взгляд. – Вот и всё.

– То есть сон, который являлся вам достаточно часто раньше, а потом исчез на полгода, теперь вновь снится?

– Да.

– И что именно вам снится?

Пиа сжала пальцы.

– Я не помню.

– Тогда как вы понимаете, что он страшный? Когда просыпаетесь, какие эмоции вы испытываете? Может, вы…

– Послушайте, я не помню! – вскрикнула Пиа.

Психолог моргнула три раза подряд, услужливо наклонила голову.

– Не помните?

– Нет, я же сказала.

– Если расскажете содержание сна, станет легче, Пиа, – вкрадчиво проговорила психолог, и Пиа сжала челюсти.

– Я… не помню. Почти не помню. Могу сказать только, что сон немного изменился.

– Изменился? Что-то добавилось или исчезло?

– Добавился один человек.

– Кто?

Помолчав, Пиа сказала:

– Не помню.

– М-м-м. Ладно, расскажете, когда вспомните. Не откажетесь немного порисовать, Пиа? – Психолог достала из ящика своего стола лист бумаги, карандаши и положила перед ней.

– Что рисовать? – Пиа робко взяла один из карандашей.

– Что хотите. На свободную тему. Все, что пожелаете. – Психолог выжидательно улыбнулась, отчего Пиа почувствовала себя под наблюдением. Она не доверяла этим моргающим глазам и выученной улыбке. Ей казалось, что рисунок может обернуться против нее.

Отложила черный карандаш, который схватила первым, взяла желтый и нарисовала крупное солнце с расходящимися лучами. А по бокам – два голубых облака. Когда Пиа закончила рисунок, психолог взяла его и внимательно рассмотрела.

– Очень хорошо. – Она отложила листок в сторону и посмотрела Пие в глаза. – Есть такое упражнение. Оно хорошо помогает, когда не хочется рассказывать о своих проблемах другим людям. Нужно просто написать об этом на тетрадном листочке, а потом выбросить или даже сжечь. Сразу становится легче. Подумайте об этом, Пиа.

Пиа вспомнила, когда в последний раз что-то писала на тетрадном листочке. Это были записи в тетради Вернана Люца. Они вели переписку в его тетради по литературе.

Госпожа Пиа, помните стихи, которые вы сочинили специально для меня, а потом заставили читать их у доски? Я помню.

«Любовь нельзя прощать» – это правда. Нельзя. Тем более себе.

«Любовь не оборвать» – вот с этим не согласен. Оборвать. Еще как оборвать.

P. S. Спасибо за пуговицы. Одну я оставил себе. На память.

P. P. S. Прости меня за поцелуи, Пиа. Это никогда не повторится, обещаю.

P. P. P. S. Посмотри вверх и…

P. P. P. P. S…прости меня, Пиа.

Его последнее письмо так явственно предстало перед внутренним взором…

Пиа резко поднялась со стула и вышла за дверь.

– …не идет на контакт. Психологическая травма после того случая три года назад. Все-таки смерть ученика на глазах учителя – это довольно тяжелое событие. А если она к нему еще и тепло относилась…

– Это он к ней тепло относился, – поправил Ал, и в его голосе послышались металлические нотки. – Даже очень тепло. Ее уволили из школы после его признания в любви.

– Вы рассказывали, что тот ученик был каким-то необычным.

– Он был скорее… сложным. Работал клоуном в цирке города Пуш вместе со своим дядей Кази-лом. И регулярно выкидывал фокусы на уроках, чтобы позлить учителей. Выпадал из окна, затем живой и невредимый приходил в школу на следующий день. Появлялся в запертой комнате. Исчезал в недрах шкафа. Пиа тогда только устроилась работать… А в тот день, когда Пию уволили из-за его признания в любви, он стоял на крыше школы, готовясь показать свой последний, как оказалось, смертельный номер – пройти по проводам, как по канату.

Пиа отошла от двери, чтобы не слышать продолжение. Ей было неприятно, что Ал открыл ее личную историю малознакомой женщине-психологу. Она понимала, что Ал старается для нее, но от его рассказа в груди заныло.

Вскоре из кабинета появился Ал, улыбнулся ей, взял за руку, и они вышли на улицу.

Вчерашние лужи почти высохли.

– Погуляем немного?

– Мне сегодня пораньше на почту нужно, – ответила Пиа.

– Много писем? Удивительно, что в наше время еще кто-то кому-то пишет, – бодро сказал Ал.

– Да.

– Наверное, бабушки и дедушки по старой памяти.

– В основном счета за свет и газеты.

– Но письма ведь тоже шлют?

– Да.

– Много?

– Не очень.

– А работа почтальона – нести миру свет! Точнее, счета за свет, – пошутил Ал. – Я провожу тебя до почты?

– Больше не пойду к психологу.

– Пиа… – Ал легонько сжал ее руку в своей.

– Что она тебе сказала? – спросила Пиа, глядя в сторону.

– Ничего особенного не сказала, только что тебе трудно говорить о…

Пиа выдернула руку.

– Мне не трудно! Я просто не хочу, Ал! И тебе не следует с ней об этом разговаривать!

– Ладно.

– Никто не обязан говорить о своих проблемах, если не хочет!

– Ладно.

– Больше не пойду к психологу.

– Я всего лишь хочу, чтобы с тобой все было хорошо. Может, сходишь еще разок?

– Со мной все в порядке, Ал!

– Ладно.

– Все в порядке!

Глава 4

Мы подошли к большой сосне. Снова я видела только черный контур. Дьявольские глаза прятались где-то там, или он их закрыл. Белки больше не блестели, как ледышки. И сам кусок тьмы не двигался. Отец коснулся его плеча – никакой реакции. Нащупал запястье в поисках пульса. Черное очертание головы едва заметно дернулось, подбородок приподнялся. Он попытался вырвать руку, но не смог, не хватило сил. Тогда он что-то беззвучно произнес. Отец не обратил внимания ни на его шепот, ни на слабое сопротивление или сделал вид, что не обратил. Без разговоров закинул руку куска тьмы на свое плечо, тяжело поднял его и медленно двинулся вперед.

– Оставьте меня, – едва донеслось.

Отец нахмурился. Я не видела – луна снова спряталась, – но почувствовала, почти услышала шелест его опустившихся бровей. Я знаю отца с рождения, как ты понимаешь, и успела его изучить.

Ему было тяжело тащить эту куклу, сорвавшуюся с ниток, – кукла постоянно сползала с его плеча, – но он шел вперед. Я знала, что хорошо помогу, если подхвачу с другой стороны, чтобы этот… неведомо кто мог опереться и на мое плечо тоже, но я плелась рядом, не делая попыток помочь.

Что-то бухнулось к моей ноге, глухо стукнулось о носок ботинка. Откуда? Выпало из кармана куска тьмы?

Отец остановился. Я подняла вещь – какой-то деревянный, грубо обтесанный обрубок.

– Что это? – спросил отец, особо ни к кому не обращаясь.

Я покрутила в руках сомнительную заготовку. Она отдаленно напоминала человеческую фигуру с расширением книзу – платье?

К удивлению отца, кусок тьмы рассмеялся. Как и в первый раз – слабо, беззвучно.

– Моя невеста, – шепнул он.

Я подумала, что ослышалась, но в голове эхом прозвучало: «Моя невеста, невеста, невеста». Я уставилась на фигурку. Кругляш головы, топорно вырезанные руки по бокам, неровный конус платья. Лица нет – вместо него ровная, как блюдце, поверхность.